Когда люди распускают слухи

Иногда кажется, что Хогвартс живёт по своим законам физики: стоит только кому-то что-то почувствовать — и в воздухе появляется... запах сплетни. Ещё вчера всё было спокойно, но сегодня — у стены возле библиотеки двое третьекурсников бурно обсуждали «ту самую парочку». Один из них, не заметив меня, пылко доказывал, что «у Флетчер и Нотта точно что-то есть, они же даже одновременно молчат — а это подозрительно!»

Я прошла мимо с самым непроницаемым лицом, какое только смогла изобразить. Тео бы гордился. Или, скорее, усмехнулся бы. Тонко. Слегка нагло. Так, что у меня щеки опять начали бы предательски гореть.

И ведь это происходит теперь всё чаще.

Стоит мне войти в класс — несколько взглядов тут же поворачиваются ко мне. Кто-то улыбается. Кто-то шепчет. А кое-кто... подмигивает. Джинни Уизли, например. Сегодня утром в коридоре она остановилась рядом со мной, поправила ремешок сумки и, не глядя, тихо сказала:

— Не забудь — если решите пожениться, я настаиваю на приглашении.И ушла, оставив меня с открытым ртом и сердцем, радостно спрыгнувшим куда-то в область коленей.

Всё бы ничего, если бы он не был таким спокойным.

Вечером, уже в гостиной, я кинула ему пергамент с запиской:«Они смотрят. Как ты вообще с этим справляешься?»

Он прочитал, не поднимая глаз, и ручкой вписал под моим текстом:«Я красивый. Привыкай.»

Наглец. Очаровательный, несносный наглец. Я уткнулась лицом в ладони, пытаясь не засмеяться слишком громко.

***

— Они уже шепчутся, — сказала я ему на перемене, когда мы вместе стояли у окна в дальнем коридоре, якобы обсуждая домашнее по трансфигурации. — Причём все. Даже Филч косился на нас подозрительно.

— Может, думает, что я подговариваю тебя к побегу из школы. Или к организации подпольной бойни на ЗОТИ. — Он лениво потянулся, как будто всё происходящее его абсолютно не волновало.

— Ага. Очень смешно.

— А ты чего хотела? Чтобы все промолчали и вели себя, как ни в чём не бывало, когда одна из самых шумных гриффиндорок вдруг начала улыбаться слизеринцу?

— Я не улыбаюсь.

Он повернулся ко мне с самым невинным видом:— Нет? А что это было вчера, когда я дал тебе яблоко?

— Это было «спасибо». И лёгкий рефлекс вежливости.

— Ясно. Значит, я — твой рефлекс.

— Сейчас ты будешь рефлексом синяка, если не заткнёшься.

Он засмеялся. Прямо — весело, громко, по-настоящему. Не ухмылка. Не полуулыбка. Смех.

Я смотрела на него, и внутри снова защекотало. Он умел быть невозможным, но при этом — самым настоящим. Таким, с кем можно было говорить про всё: от зелья с привкусом тухлых яиц до чувства, когда кто-то впервые берёт тебя за руку так, что всё остальное перестаёт существовать.

***

— Знаешь, — сказала я уже вечером, лёжа на диване в гостиной, пока в камине потрескивали дрова, — мы с тобой стали теорией.

— Что?

— Теорией. Студенты обсуждают, что между нами. Делают ставки. Строят схемы. Наверняка кто-то уже ведёт дневник наблюдений. Думаешь, нам стоит разочаровать их и признаться, что всё скучно и мы просто... влюбились?

Он оторвался от книги и посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, серьёзное — и одновременно игривое.— Нет. Пусть гадают. Нам-то известно главное.

— А главное — это?

Он наклонился ближе. Не для поцелуя. Просто — ближе. Чтобы его голос стал почти шёпотом:— Что ты моя. А я — твой.

Я отвернулась, чтобы он не видел, как я улыбаюсь, как идиотка. Но, наверное, он почувствовал — потому что, проходя мимо, мимоходом погладил меня по голове. Почти невесомо.

Пусть шепчутся.

Пусть строят теории, наблюдают, подмигивают, ведут себя, как будто открыли величайшую тайну школы.

Потому что никто из них не знает, как это — сидеть рядом с ним в тишине и не хотеть быть нигде больше. Как это — встречать его взгляд через весь зал и чувствовать, что он видит только тебя. Как это — знать: вы двое — не совпадение. Вы — выбор.

И это знание куда важнее любых слухов.