43

Шум в школьном коридоре всегда одинаковый — гул, как в метро в час пик. Звонок, как приговор для учителя, конец хрупкой тишины: шкафчики хлопают, кто-то роняет пенал, басовый смех с конца лестницы, и над всем этим — тонкая, упрямая мелодия. «Ode to Joy», сыгранная на трубе слишком старательно для перемены, но недостаточно громко, чтобы заглушить хор подростков.

Джеки обернулся инстинктивно. У стены стоит девочка в тёмном свитере, с собранными в низкий хвост прямыми волосами и губкой для мундштука, зажатой между пальцев. Рядом — трое «царей коридора»: старше на год-два, широкие плечи, самодовольные. Один подражает фанфаре губами, другой диктует «методичку»: «А теперь попробуй сыграть что-нибудь для живых людей». Третий держит её чехол от трубы, как добычу. Первый год Джеки в средней школе выглядит не простым с первых дней. Он ещё не знает тут ничего, но понимает, что не позволит обижать девочку.

— Эй, — сказал Джеки, не повышая голос. Он даже не подходит ближе к ним — просто прислоняется к соседнему шкафчику. — Если не можете оценить искусство, нам придётся заказать вам уши побольше. Ну, чтобы слышать, что человек играет лучше, чем вы играете мускулами.

Троица повернулась синхронно. Тот, что с чехлом, прищурился:

— Ты кто такой вообще?

— Тот, кто знает, где находится кабинет завуча. И у кого уже открыт чат с мистером Филлипсом, который обожает разговоры о «безопасной среде». Хочешь, переслать ему видео, где вы вежливо помогаете однокласснице?

Пауза. Уверенность дала трещину. Самый высокий из них коротко фыркнул, сунул чехол Анне в руки и бросил поверх плеча:

— Расслабься, музыкант уровня Бетховена, с тобой мы шутим, а защитник твой ещё ответит.

— Вы правда смешные, — ровно отвечает Джеки. — Особенно когда уходите.

Троица пара раз оборачивается на него, но все же уходит. Не потому что они испугались, а потому что у смеха есть зрители. У главного среди них уже есть проблемы с мистером Филлипсом — это Джеки для себя запомнил.

Девочка стоит неподвижно, как будто боится выдохнуть и расплескать остаток достоинства. Она поднимает на спасителя взгляд и видит Джеки гордым, светлым, едва настоящим.

— Спасибо, — говорит она. — Я Анна.

— Знаю, — отвечает он, и сам удивляется своей честности. Он действительно знает. — Джеки Барнс. Как думаешь, те придурки знают, что Бетховен был глухим?

— Уверена, нет, — засмеялась Анна.

С этого дня они здоровались в коридоре так, как будто здороваются давно: рукой, взглядом, коротким кивком, который видят только двое. Иногда Анна садилась рядом с ним в библиотеке: Джеки делал вид, что читает историю США, а на самом деле считал, сколько раз она прикусывает губу, когда перечитывает такты. Иногда они болтали на перемене — почти ни о чём. «Почти ни о чём» иногда важнее всего.

Каток пахнет ледяным железом и сладкой ватой. Свет гирлянд ложится на зеркало льда, музыка из динамиков скачет от ретро к новым хитам, коньки скребут, как карандаши по наждачной бумаге. Зимний Нью-Йорк — это когда ты дышишь паром и чувствуешь себя героем клипа.

— Ты уверен? — Анна натягивает шапку, пряча в неё уши понадежнее. — Я на льду — как жираф на роликах.

— Абсолютно, — уверенно отвечает Джеки. — Я родился в семье человека, который может завязать шнурки одной рукой. И мой старший брат — хоккеист. У нас в договоре семьи прописано, что я обязан хотя бы раз в год выводить кого-то на лёд.

— Хм, — Анна хмыкает. — Тот самый брат. Найтан? Который «делает раскатку так, что лед тает»? Это я цитирую тренера из спортзала. Меня соседка по парте просветила.

Джеки смеётся. Когда Нейт раскатывается, действительно кажется, будто лёд сам распрямляется под ним. Но ведь сейчас не об этом.

— Я не Нейт, — пожимает плечами Джеки. — Я — это я. И если ты упадёшь, я поймаю.

— Ловелас, — качает головой Анна, но в голосе — тепло. — Ты, говорят, приглашаешь всех смотреть закат на крыше школы, который из окна никто не замечает?

— Сплетни — ужасная вещь, — шутливо морщится парень. — На крыше в этот четверг закрыто.

Они выходят на лёд. Анна цепляется за бортик, пальцы белеют в перчатках. Джеки встаёт напротив, берёт её за обе руки — осторожно, как хрустальный бокал. Поначалу их шаги — два отдельных звука. Через минуту — один.

— Не смотри на ноги, — подсказывает он. — Смотри туда, где хочется быть.

— Домой? — она смеётся.

— Вон туда, где плюшевый Санта, — кивает он. — Видишь? Там ровный лёд, и никто не толкается.

Какое-то время они двигаются как дуэт: он — сдержанно, чтобы не напугать, она — осторожно, чтобы не упасть. Пару раз Анна теряет равновесие; Джеки подхватывает её за локти, чувствуя, как сквозь перчатки пробивается живое тепло. «Не влюбляйся, — говорит он себе. — Не сейчас. Не в нее». Сердце смеётся в ответ: «Конечно-конечно».

У бортика они делают передышку. Анна стягивает варежки, дует на пальцы.

— У тебя клюшка есть? — спрашивает она вдруг.

— Сейчас? С собой? Зачем? — удивляется он.

— Вообще. Дома. Когда брат возвращается с тренировки, он… ну… — она ловит взгляд Джеки и краснеет, мгновенно, красиво. — Мне нравится, как он держит клюшку. Так уверенно. Это… Красивая сила, понимаешь?

Вот и она — фраза-спичка. «Нравится, как он держит клюшку». Это не про хоккей. Это про то, как сердце выбирает само. Тихо щёлкает где-то внутри Джеки. Не больно. Просто ясно.

Он улыбается честно, без жалости к себе.

— Понимаю, — говорит Джеки. — Он правда хорош. Но у него ужасный характер по утрам. Тебе повезло, что ты видишь его после завтрака.

Анна смеётся, отпускает бортик и, неожиданно смело делает сама три скользка. Почти ровно. Почти.

— Я рада, что мы пришли, — говорит она. — Ты мой лучший друг. Приятно провести с тобой время, не засматриваясь на закаты, а тусоваться вместе.

«Лучший друг». Слова опускаются в него, как камешек на дно озера — круги ещё пойдут, но сам камешек уже лег. Джеки кивает:

— Слушай, а «жираф на роликах» уже уверенно разрезает лёд.

— Это было бы мило, если бы не твоя грация пингвина, — отбивает атаку она.

— Ловелас-пингвин, — резюмирует он. — Моя новая роль.

Они катаются ещё полчаса. Разговаривают о том, почему у школьной столовки салфетки всегда заканчиваются во вторник, и кто придумал ставить алгебру первым уроком.

Когда мороз щиплет за щёки достаточно, они забирают коньки и идут к горячему шоколаду. Анна держит стакан двумя руками, останавливается и отпивает, теряется на секунду где-то в сладком пару и возвращается к Джеки, но уже чуть дальше от него. Он видит это и не сокращает между ними расстояния. Уважение — тоже форма чувства. Ведь так?

— Спасибо, Джеки, — говорит она на прощание и обнимает быстро, по-дружески. — Можешь рассчитывать на меня, если твой вечер будет скучным. Сходим ещё куда.

— Иди, труба тебя ждёт, — улыбается он.

Девушка уходит легко, как новая мелодия, которую услышал — и уже не сможешь повторить.

Дома пахнет жареными яблоками и ванилином. Саша у плиты в фартуке, волосы собраны кое-как, на щеке — отпечаток пальца мукой. На столе — нож, корица, сахар в миске. Нейтан шуршит в прихожей клюшками, ругается на шнурки, которые вечно рвутся, когда он спешит. Рейчел в своей комнате делает уроки, хотя на деле увлеклась чем-то другим.

Джеки бросает рюкзак у двери и проходит на кухню, скользнув взглядом мимо Саши — привычка: сначала убедиться, что всё в порядке, потом уже свои драматические новости.

— Ты замёрз? — Саша ставит перед ним кружку какао. — Твои щёки — как спелые помидоры.

— Я на льду был, — бурчит он, глотая шоколад слишком горячим. Обжигается. Делает вид, что так и надо.

Саша молчит ровно столько, чтобы он захотел сказать сам.

— Я… — он ставит кружку. — Всё нормально.

Она поворачивается. В её взгляде — тот самый свет, которым она может согреть от холода и разбитого сердца. Хотя бы сегодня.

— Нормально — это как?

— Как когда ты приходишь домой и понимаешь, что в морозилке есть пицца. Радостно, но не то, о чём мечтал.

Саша улыбается уголком губ.

— Анна хороший человек?

— Очень, — честно отвечает Джеки. Слишком быстро. — И умная. И смеётся так, что начинаю смеяться я.

Саша медленно подходит, кладёт ладонь сыну на затылок, тянет к себе. Его лоб упирается ей в плечо. Минута — и становится проще дышать.

— Джек, — говорит она, используя редкое короткое «Джек», которое выдаёт самое нежное, — это не препятствие, а дорога. Иногда ты идёшь рядом, иногда — впереди, иногда — ждешь кого-то. Может однажды она подождет тебя.

— Это отсылка к «Пиковой даме» или к твоему любимому книжному роману? — бурчит парень в свитер матери.

— К жизни, — смеётся она. — Ешь яблоко. С корицей. Сладость — это тоже способ пережить. Только не переборщи.

Согласившись, Джеки откусывает сладость и изображает, что ничто на свете нет интереснее выпечки.

Войдя тихо, Баки видит на кухне, как происходит нечто новое. Куртку он снимает на ходу, ботинки пристроил ровно, никого не вынуждая об них спотыкаться. Мужчина подхватывает полотенце, протирает мокрую кружку возле мойки, ловит взгляд Саши — обычный разговор без слов:

— «Ты?»

— «Он»

— «Сейчас поговорю».

Баки не идёт сразу к Джеки. Сначала он придерживает дверцу духовки для Саши, чтобы жар не задел её лицо. Снова — маленькая привычка, от которой дом пахнет надежностью. Потом проходит в гостиную, садится на край дивана, берёт в руки кофемолку. Его вечный проект. Разбирает корпус ловко и не спеша, как будто только так и можно вести важные разговоры: рукам — дело, словам — воздух.

— Джеки, — зовёт он. — Подай отвёртку с синей ручкой.

Парень приносит папе инструмент, садится рядом — на расстоянии ровно ладони.

— На катке было холодно? — спрашивает Баки.

— Нормально.

— Лёд ровный?

— Местами.

— Падал?

— Не сам. Подхватывал.

Баки кивает, не улыбается, но глаза тонко выдают его «вижу тебя». Однако взгляд мужчины упирается во внутренности кофемашины, которую он чинит не первый месяц.

— Она сказала, что я лучший друг, — выдыхает Джеки. Слово «лучший» звучит как «лучше б не лучший».

— Мм, — протяжно, вроде бы нейтрально мычит суперсолдат. — «Лучший» — вообще-то комплимент. Но знаю: сейчас не тот случай, когда он звучит сладко.

— Я не обижен… Просто… — Джеки ищет, словно в ледяном тумане.

— Так бывает, — говорит Баки. — Дружба — это не утешительный приз. Это фундамент. На фундаменте иногда строят дом. Но проект это долгий.

— Это значит…?

— Это значит: не переигрывай. Будь другом, если им хочешь быть. Будь расстоянием, если тебе нужно расстояние. И всегда — будь собой.

— А если я хочу быть рядом, потому что рядом — спокойно?

— Это уже любовь. Иногда — к человеку, который любит другого. Это больно. Но проходит. Как мышечная крепатура после того, как впервые пробежал дольше, чем хотел.

— Мудрость от человека, который дружит с Уэйдом, — криво усмехается Саша, продолжая готовить.

— Я не дружу с Уэйдом, — сухо отвечает Баки, и в этот момент в прихожей ударяется дверь о стену.

Наёмник стоит во весь рост, гордо выпячивая грудь вперёд. В руках коробка, содержимое которое известно только ему самому. И колпак Санты, на котором написано «Дэдпул». Уэйд влетает, как гастролирующее счастье, с пакетами еды, надетым под пуховик футболкой с сомнительной надписью и улыбкой, освещающей тёмные улочки города.

— Я дружу с тобой, — поправляет Баки ровно. — А он дружит со всеми, кто дружит с ней, — поясняет мужчина уже для сына шепотом.

— Мой выход! — гордо произносит Уэйд. — Добро пожаловать в мою школу жизни: «Френдзона — это когда тебе дают пожизненный абонемент в «Диснейленд», но запрещают кататься на самых интересных аттракционах».

— Уэйд, — предупреждающе говорит Саша из кухни.

— Я нежно и бережно! — клянётся он и уже на автомате чмокает Сашу в щёку, протягивая ей пакет с подписью «для богини кухни». Саша закатывает глаза, но не без улыбки.

Второй рукой наёмник стирает с другой щеки своего Пумбы тот самый след от муки.

— Мальчик мой, — обращается Уэйд к Джеки, подтягивать штаны театрально, — нужно иметь в себе настоящее мужество, чтобы отпустить человека, которого любишь. Ты можешь быть ей другом? У тебя стальные яйца, которые надо держать при себе.

— Уэйд, — грозно останавливает наёмника Баки.

— Да ладно тебе, железяка. Будто ты не знаешь, что я подставлю ей плечо, закрою от пули и останусь лучшим мужчиной в её жизни.

Однажды сказанная Дэдпул фраза навеки остаётся с ним. Особенно такая. Правда это не значит, что после очередного напоминания об этом в Уэйда не полетела отвёртки, от которой он увернулся, словно от пули.

— Тебе приходится с этим жить, какая досада. Мне все равно хуже, — напоминает Баки.

— На этом и держусь, — подмигивает Уэйд.

— А ну-ка хватит! — останавливает хаос Саша.

— Видишь? — кивает головой наемник, — Ты её расстраиваешь. И пусть она горяча, как жерло вулкана, в которое хочется войти, малыш, держите руки прочь, иначе никогда не сможешь сделать даже так, — Уэйд прикладывает голову к груди Саши, касаясь её ухом.

— И он никуда не денется, ведь так? — медленно поворачивая голову на папу, спрашивает Джеки.

— Надеюсь, — грустно признает Баки, — потому что твоя мама его любит. Уйдет он, уйдет она.

— И я приношу пользу, тепло, уют, и хомячка, — напоминает Уэйд и направляется в комнату Рейчел, — малышка, я принёс тебе новую зверушек и жизненные уроки.

Дверь хлопает. Тишина возвращается, как морская волна после всплеска. Вечер складывается в привычную мозаику: тарелки, вода, горячий воздух из духовки, семейные смешки в перемешку с ворчанием. Когда шум тихо рассеивается, кухня пустеет. Саша гасит верхний свет, оставляет над плитой — тёплый, жёлтый, домашний.

УУ: Вы еще здесь? Глава закончилась. Топайте по своим делам. Хотите финальную мысль. Вроде как: «Уэйд, поделись с нами своим житейских опытом. Что же нам все-таки делать в итоге с френдзоной?».

Уэйд замирает у двери, внезапно поворачивается так, что его чёрный плащ-комбинезон эффектно вздымается. Наёмник поднимает палец.

Френдзона — это когда ты становишься человеческим аналогом любимой песни на повторе. Но знаете что? ~ наёмник бьет себя ладонью в груди, в область сердца. ~ Именно эти треки становятся хитами жизни. Будьте как я — носите красное, шутите про смерть и помните: если тебе дали билет в френдзону, используйте его как пропуск за кулисы. Там виднее, кто главный герой.

Он делает паузу, неожиданно срывает маску наполовину, обнажая шрамы, взгляд становится серьезным.

А вообще — любите. Просто любите. Без гарантий. Без условий. Это единственный способ не стать злодеем в собственной истории. Ну и, ~ Уэйд вламывается в туалет к Джеки, когда парень сидит на унитазе и кричит, чтобы дядя убирался прочь, но наёмник наклоняется к нему, чтобы лица были друг напротив друга, ~ если бы я сдавался каждый раз, когда меня отправляли в друзья — я бы до сих пор не знал, каково это обнимать твою маму по-настоящему. Так что жди своего момента. И купи антиперспирант. А теперь…

Уэйд швыряет в воздух горсть конфетти, которое странным образом складывается в надпись «THE END?» и исчезает в облаке блесток, оставляя после себя запах жареных яблок и ощущение, что все не так безнадежно, как кажется.

Последний кусок конфетти падает с потолка, а на обороте надпись: P.S. я серьёзно про антиперспирант