42

День выдался затяжным. Не просто трудным — а таким, когда кажется, будто время растянулось, как жвачка под детским ботинком. Всё началось с пролитого утром гранатового сока (который, конечно же, попал на светлую скатерть), продолжилось звонком из школы — Нейтан забыл рюкзак с проектом по биологии, — а к вечеру двойняшки устроили «роспись» на обоях маркерами, объясняя это тем, что «стена была грустная и её нужно было разукрасить». Рейчел, к счастью, развлекала себя без капризов и грохота, а Джеки, утомлённый дневными проказами, наконец-то уселся за тихое занятие — вырезал из бумаги фигуры. Вечер за вечером.

Бумага была везде. На полу, на диване, на подоконнике — даже в холодильнике Саша позже нашла пару листов, аккуратно прижатых магнитом к дверце. Видимо, «чтобы не потерялись». Нейтан, уткнувшись в планшет, вяло пожаловался, что между страницами его книги застрял «какой-то клочок с дырками», но дальше ворчанья дело не пошло.

К вечеру Саша чувствовала себя тряпичной куклой, из которой вытащили весь наполнитель. Мысли крутились вокруг одного: сесть. Просто сесть, закрыть глаза и не двигаться хотя бы полчаса. Баки должен был прийти раньше — что-то задерживает его на базе. И если бы не одно «но», она бы, возможно, даже не заметила его опоздания.

Но Джеки исчез.

— Он просто пошёл за ножницами, — пробурчал Нейтан, не отрываясь от экрана. — Или за скотчем. Или… За бумагой. Не знаю. Он тихо пошёл.

«Тихо пошёл» в их доме звучит, как предвестник бедствия. Саша уже заглянула под диван (где обнаружила три карандаша, пропавший носок и конфетный фантик), проверила шкаф (Джеки любил там прятаться, зарывшись в груду одежды) и уже собиралась звонить Баки, когда в прихожей щёлкнул замок.

— Я дома, — донёсся его голос, усталый, но спокойный.

Мужчина прошёл в комнату, по пути успев снять куртку, разуться, подхватить рассыпанные по полу игрушки и даже поймать на лету мячик, который Рейчел швырнула в его сторону с довольным криком: «Па-а-а-па!»

Когда Баки заглянул в комнату к Джеки, тот сидел на ковре, окружённый десятками вырезанных бумажных сердечек. Кровать преграждала обзор достаточно, чтобы мальчик «потерялся» в беспорядке. Некоторые сердечки были надорваны, какие-то скомканы — видимо, не получились с первого раза. Но большинство — аккуратные, старательно вырезанные. На каждом корявым детским почерком было выведено одно слово: «Мама».

Баки присаживается на корточки рядом с сыном.

— Ты тренируешься к празднику? — спрашивает он вполголоса, чтобы не спугнуть сосредоточенность сына.

Джеки замялся. Его пальцы сжали очередное сердечко, глаза метнулись к отцу, затем к кучке бумажных фигурок, потом снова вниз. Он ничего не отвечает, только поджимает губы, будто боится, что слова вырвутся против воли.

— Я никому не скажу, — тихо добавляет Баки. — Обещаю.

— Это если мама вдруг устанет… — бормочет Джеки, почти шёпотом. — Тогда она найдёт. И вспомнит, что я её люблю.

Баки почувствовал, как что-то дрогнуло у него внутри. Он осторожно поднял одно из сердечек с пола — то, что лежало ближе всего, чуть помятое по краям, — и убрал его в карман куртки. Остальные оставил на месте. Джеки не протестовал. Просто кивнул, словно понял его замысел без слов.

Вместо того чтобы сразу звать Сашу, Баки развернулся и направился на кухню. Включил чайник, нашел её любимую кружку — ту самую, с треснувшей ручкой, которую Саша всё равно не выбрасывала, потому что «она же ещё совсем хорошая». Убрал со стола крошки от печенья, поставил на плиту кастрюльку с молоком. Саша любит какао перед сном, даже летом. Дети из такого выросли, но у их мамы это осталось приятной привычкой. И только когда Баки убедился, что всё в порядке, вернулся в гостиную.

— Всё под контролем, — говорит он, задерживаясь в дверном проёме. — Прими душ, почитай немного. Я уложу их сам.

Саша устало подняла голову.

— Ты только что с работы…

— И? — мужчина улыбается, проводя рукой по её плечу. — Я всё равно не умею сидеть на месте. Давай, Кексик. Ты заслужила передышку.

Она хотела возразить, но сил не было. Вместо этого просто обняла мужа, прижавшись лбом к его груди, и вздохнула.

— Спасибо.

Потом направилась в заветный и желанный душ, по пути поправляя криво висящую картину у спальни.

А Баки тем временем укладывал детей.

Нейтан засыпал быстро — ему хватило пятиминутного рассказа о том, как Баки в юности с друзьями лазил на крышу старого завода. В очередной раз закатил глава на папино: «но ты там никогда не делай». Двойняшки потребовали две сказки, три стакана воды и дополнительное одеяло «потому что ножки мёрзнут». Но в конце концов, Рейчел засопела у папы на руках, уткнувшись носом в его шею.

Когда квартира, наконец, затихла, Баки зашёл в свою спальню. На столе лежала книга, которую Саша пыталась читать уже второй месяц — всё не могла добраться дальше середины. Мужчина открыл книгу примерно на том месте, где Саше остановилась, вложил внутрь бумажное сердечко — и закрыл.

Миссис Барнс сидела в кровати в своей растянутой пижаме. Той самой, в синюю полоску, которую Баки когда-то подарил ей «временно», пока не купят новую, но которая так и осталась её любимой. На тумбочке стояла та самая кружка с какао, а рядом — телефон, который разрывали уведомления родительского чата.

— Это тебе, — Баки протягивает книгу. — Там как раз сцена пошла хорошая. Возьми почитать.

Саша улыбнулась, приняла книгу и потянулась к мужу.

— Ложись со мной. Пять минут, хотя бы. Просто так.

Он сел рядом, обнял жену за плечи. Саша устроилась к нему ближе, заползая ногами под плед, прижимаясь щекой к мужской груди. Тело было уставшим, но внутри — тепло. Спокойствие.

— Я так соскучилась по тишине, — прошептала Саша. — Но когда она приходит, всё равно немного не по себе.

— Ты не одна, — мягко отвечает Баки, целуя её в висок. — Никогда не будешь.

Позже, когда мужчина уже начал дремать, Саша оставила поцелуй на шее мужа и взяла книгу полистать. Сердечко выпало прямо ей на грудь.

Саша взялась за него пальцами, словно оно хрупкое, как хрусталь. Осторожно. Бумага действительно тонкая. Почерк — корявый, но такой родной.

«Мама»

Тишина в комнате почти священна. Баки, уже с полузакрытыми глазами, уловил дыхание жены и приподнимается на локте.

— Это для школы? — спрашивает Саша тихо.

— Не совсем, — отвечает Баки. — Просто он решил, что иногда ты устаёшь. И что тебе нужно напоминание.

Саша ничего не сказала. Только снова посмотрела на сердце и прижала его к груди. Потом придвинулась ближе, положив голову на плечо мужа. Он обнял её крепче, проводя ладонью вдоль спины — привычно, не думая.

— Иногда мне правда нужно напоминание, — шепчет Саша. — Не громкое, а такое… Как это. От него. От тебя.

Баки улыбается, не открывая глаз.

— Он сказал, что ты вспомнишь, что тебя любят. Кажется, он прав.

— Это — всё, что мне нужно.

Баки поцеловал её в висок, задержавшись чуть дольше, чем обычно. Саша вновь провела пальцем по неровным буквам, и вдруг перед глазами всплыло воспоминание:

Джеки, трёхлетний, с перепачканными в краске щеками, тычет ей в ладонь смятый листок.

— Ма-ам, держи!

Она разворачивает бумагу — там каракули, отдалённо напоминающие цветок.

— Это тебе чтобы не грустила. Я же вижу, когда ты грустишь.

Она тогда рассмеялась, приклеила этот «цветок» на холодильник, а через неделю нашла его в кармане куртки — Баки тайком взял с собой на работу.

Иногда, чтобы вспомнить, как много ты значишь, достаточно одного слова, написанного дрожащими детскими пальцами на хрупком листе бумаги. И человека рядом, который вовремя напомнит: Ты не одна. Ты любима. Даже когда устаёшь.

На следующее утро Саша прикрепила бумажное сердечко магнитом к холодильнику — рядом с детскими рисунками, списком продуктов и фотографией, где они с Баки стоят обнявшись на каком-то забытом пикнике.

Заспанный Джеки подошёл к маме и уткнулся лбом в бок.

— Это моё? — бормочет он, тыча пальцем в сердечко.

— Моё, — поправила Саша, целуя его в макушку. — Ты мне его подарил.

Он нахмурился, будто пытаясь вспомнить, зачем это сделал, потом вдруг засиял:

— Оно чтобы ты не забывала!

— Забывала что?

— Что я тебя люблю, даже когда злюсь, что ты намазала тост не с той стороны.

Саша засмеялась и потянулась за телефоном — надо было срочно записать эту фразу, чтобы потом рассказывать на его свадьбе.

Баки в это время копошится у плиты, пытаясь перевернуть подгорающие блинчики одной рукой. Второй же сует жене в карман что-то быстро, почти машинально.

— Что это? — нахмурилась Саша.

— Моя версия сердечка, — пожимает плечами он. — В 1943-м у меня не было бумаги. Только фантики от «Hershey’s».

Саша разверачивает смятый золотистый обёрток — внутри лежит ее половинка плитки шоколада.

— Ты её... 80 лет хранил?

— Нет, — смеется Баки. — Вчера купил. Но идея действительно старая.

Рейчел дёргает его за штанину, требуя «панин блинчик СЕЙЧАС ЖЕ», Нейтан орет из ванной, что закончилась зубная паста, а двойняшки, вообще-то, уже успели разлить сироп на пол.

Саша отломила кусочек шоколада, сунула в рот — и вдруг поняла, что больше всего на свете любит это:

Шум. Суету. И эти маленькие бумажные и шоколадные сердечки, которые напоминают ей — всё это ради чего-то большего