41

Саша замирает на пороге, пальцы все еще сжимают ключ в замке. Тишина. Не та обманчивая пауза перед детским ураганом, а настоящая, глубокая тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера. Она прислушивается — даже холодильник молчит.

— Я дома! — кричит она по привычке. Эхо отражается от стен их пустой нью-йоркской высотки. — Охренеть, — шепчет себе под нос, — я слышу тишину от собственных детей.

Медленно снимая туфли, она замечает странность: ботинки Нейтана стоят аккуратно у стены, розовая курточка Рейчел не висит на вешалке, а крошечные кроссовки Джеки…

— Гриз? — заходит она на кухню, где муж возится с кофемашиной. — Где дети?

— Нейтан на хоккее, вернётся послезавтра, — отвечает он, не оборачиваясь. — А двойняшки с Максимофф в походе. Ты же сама…

— Я отпустила Нейтана на сборы, — медленно проговаривает Саша, — но двойняшек… Я думала, они с тобой.

Кофемашина плюет паром. Баки замирает с кружкой в руке. Когда их взгляды встречаются, в воздухе повисает понимание.

— Значит… — начинает он.

— …мы одни, — заканчивает Саша. В её голосе смешиваются ужас и восторг.

— Ты представляешь, — Баки ставит кружку на стол, — целых два дня. Никаких «мам, он отнял у меня пульт», никаких переговоров насчёт мультиков…

— Никаких споров про овощи в пицце, — добавляет Саша, подходя ближе. — Мы можем заказать ту самую острую пепперони, от которой Нейт морщится.

— И посмотреть тот фильм, — мужчина обнимает её за талию, — который ты десять лет откладывала.

— Ты помнишь, какой? — она приподнимает бровь.

— Конечно помню. Тот самый триллер, где… — он наклоняется к её уху и шёпотом заканчивает фразу, от чего Саша глубоко вздыхает. Очень глубоко.

— Боже, да, именно этот. Но сначала — пицца. Моя с ананасами, твоя с… Чем там у тебя?

— Каперсами и двойным перцем, — Баки делает паузу, — и да, я знаю, что это преступление против гастрономии.

— Зато теперь некому осуждать нас за пищевые извращения, — Саша тянется к телефону. — И вино будем пить из стаканов, как студенты.

— Как в старые времена, — ухмыляется Баки. — Помнишь нашу первую квартиру? Когда мы…

— Когда мы спали на матрасе на полу, а на холодильнике висела записка «Вино или электричество — выбираем одно»? — она смеётся. — Ты тогда выбрал вино.

— И не жалею, — он ловит её взгляд. — Это было лучшее решение в моей жизни.

Саша закатывает глаза, но её щёки розовеют.

— Ладно, Казанова, хватит воспоминаний. Пицца будет через сорок минут — успеешь найти тот фильм?

— Уже ищу, — Баки тянется к пульту. — О, и знаешь что? Завтра утром я разбужу тебя кофе в постель.

— Ты? Добровольно встанешь первым, не дожидаясь моего присутствия на кухне? — она притворно ахает. — Может, заодно и носки сам найдешь в шкафу?

— Не перегибай, — смеётся он. — Давай по одному чуду в день.

Вечерний свет мягко струится по гостиной, когда они устраиваются перед телевизором. Саша прижимается к Баки, укрывшись общим пледом.

— Ты только посмотри, — шепчет она, указывая на экран, — они могут показывать кровь без цензуры. Настоящую, красную, а не этот бредовый чёрно-зелёный сироп из детских фильмов.

Баки фыркает, обнимая любимую крепче:

— Я уже забыл, как выглядит нормальное кино. Всё последнее время — или мультики, или эти дурацкие образовательные шоу про динозавров.

— Эй, динозавры — это святое, — поддразнивает она, но тут же зевает. — Хотя признаю, приятно смотреть что-то, где никто не спрашивает каждые пять минут «а это хороший парень или плохой?»

К середине фильма женская голова уже тяжело лежит на плече суперсолдата. Баки осторожно целует жену в макушку, вдыхая знакомый запах шампуня с нотками детского крема — следы утренних объятий с Рейчел.

— Спи, Кексик, — шепчет он, чувствуя, как её дыхание становится ровнее. — Я тебя позову, когда начнутся самые кровавые сцены.

Но уже через десять минут его собственные веки предательски слипаются. Последнее, что он помнит — тёплый вес Саши на своём плече и тишину, такую непривычную без детского храпа из соседней комнаты.

Три часа ночи. Они просыпаются одновременно, по старой привычке — в это время обычно плачет Рейчел.

— Чёрт, — шепчет Баки, уже поднимаясь с дивана. — Я забыл проверить…

Саша ловит его за руку:

— Подожди. Вспомни.

Они замирают, прислушиваясь. Никакого плача. Никаких шагов маленьких ног. Только тиканье часов и далёкий гул города за окном.

— Боже правый, — Баки медленно опускается обратно. — Мы действительно одни.

Саша вдруг рассмеивается — тихим, счастливым смехом, который он не слышал давно:

— Два дня, Гриз. Целых два дня без «мам, я хочу пить», без «пап, он первый начал», без…

— Без того, чтобы кто-то залезал в нашу кровать в пять утра с мокрыми ногами, — заканчивает Баки, целуя её в висок. — Хочешь, я сделаю тебе кофе? В три ночи? Просто потому что можем?

— Ты сошёл с ума, — она смеётся, но уже тянется за халатом. — Давай. И… Может, печеньку? Ту, что прячем от детей на верхней полке?

— Саша Барнс, ты — гений, — он вскакивает с дивана. — И пока я там, может, найдём те самые бокалы?

— Нет уж, — она тянет его за руку обратно. — Стаканы — наше новое правило. Как пицца с ананасами и каперсами. Как кино в три ночи.

Они сидят на кухне до рассвета, смеясь над глупыми историями из прошлого, и впервые за долгое время — никуда не торопятся.

Утро встречает их непривычной тишиной. Саша стоит у плиты, когда Баки обнимает её сзади.

— Слушай, — он кладёт подбородок на женское плечо. — У меня есть идея.

— Если это опять про Mortal Kombat, — она помешивает омлет, — я предупреждала, что мы с Уэйдом…

— Нет, — перебивает Баки, доставая что-то из кармана. — Это про вот это.

В его руке блестит диск с их свадебного танца.

— Ты сохранил это? — Саша роняет ложку.

— Конечно. Думал, сегодня идеальный момент вспомнить, как это — танцевать, не боясь разбудить трёх крошек, спящих тревожно-быстрым сном.

The Killers звучат громче, чем позволяли последние пять лет. Барнсы кружатся посреди гостиной, смеясь над неуклюжими шагами, забывая слова, но прекрасно помня, как держать друг друга.

— Знаешь, — Саша прижимается щекой к его груди, — я думала, что с детьми мы больше никогда…

— Шшш, — Баки прерывает её, поднимая подбородок. — Сегодня правила другие. Сегодня — только мы.

И когда вечером звонит телефон Нейтана, они переглядываются — и лгут в унисон:

— Да, сынок, очень скучаем.

Но как только связь прерывается, Баки тянется к пульту:

— Так, реванш. На этот раз я тебя…

Саша лишь рассмеивается, принимая вызов. Завтра дети вернутся, и жизнь войдёт в привычное русло. Но эти два дня — их маленькая тайна, их передышка в вечном марафоне родительства.

И ради таких моментов, — думает Саша, наблюдая, как Баки яростно жмёт кнопки геймпада, — стоит иногда отпускать детей ненадолго. Хотя бы чтобы вспомнить, кто они есть — не только мама и папа, но и Баки с Сашей. Всегда.

— Просто регистрация удара не проходит, — сквозь зубы бормочет он. — Давай ещё один. Без спешки.

— Скажу тебе, как говорит Джеки: «у нас с тобой одна пинга».

— Ты хоть поняла, что сказала? — хмурится Баки.

— Ну конечно, — плохо врёт Саша.

Вечерние тени уже ложатся на город, когда они наконец садятся за ужин. Настоящие восковые свечи (не те безопасные лампочки «чтобы дети не обожглись, не разбили, не выкрутили») отражаются в кружках с вином, как знак протеста.

— Знаешь, что самое странное? — Саша крутит в пальцах вилку, которую положила по привычке, рассматривая свой кусочек пиццы с ананасами. — Я всё равно рефлекторно отламываю корочку, будто Нейт сидит рядом и вот-вот попросит «мам, можно твою корочку?»

Баки ухмыляется, доедая свою половину с каперсами:

— А я чуть не крикнул «Джеки, не играй с едой», когда ты смешала гарнир с соусом.

Они замолкают, глядя на пустые стулья вокруг стола. В тишине вдруг становится слышно, как за окном Нью-Йорк готовится к ночи — гудки такси, далёкие сирены.

— Ты скучаешь по ним? — неожиданно спрашивает Саша, проводя пальцем по ободку стакана.

Баки задумывается, наблюдая, как пламя свечи танцует в её глазах:

— Знаешь, это как… — он делает паузу, подбирая слова, — как когда после долгого шума вдруг наступает тишина. Сначала наслаждаешься ею, а потом… Понимаешь, что чего-то не хватает.

Саша протягивает руку через стол, и её пальцы сплетаются с мужскими:

— Ровно двадцать четыре часа назад я мечтала об этой тишине. А сейчас…

— А сейчас мы сидим и вспоминаем, как они орут за завтраком, — заканчивает Баки, сжимая её ладонь. — Мы испорчены, Кексик.

Она рассмеивается, но в уголках глаз блестят слёзы:

— Завтра в это время здесь уже будет крик, гам и «мам, он пинает меня под столом!»

— И мы снова будем мечтать о тишине, — Баки поднимает стакан торжественно. — Но пока… За нас?

— За нас, — Саша чокается с мужем. — И за то, чтобы помнить это чувство, когда они снова заполонят весь дом.

Сегодня правила другие. Потому что завтра всё вернётся на круги своя — с хоккейными клюшками Нейтана, разбросанными по прихожей, с бесконечными «почему» Джеки и розовыми бантами Рейчел во всех неожиданных местах дома.

Где-то за окном пролетает вертолёт, освещая на мгновение их балкон. Где-то рядом с городом их дети спят, не подозревая, как сильно по ним скучают. А здесь, на 58-м этаже, двое взрослых людей доедают вторую пиццу за день, смеются над чем-то глупым, зная, что завтра их мир снова станет шумным, ярким и совершенно непредсказуемым.

И это прекрасно.