40

День начинается с того, что Рейчел будит всех в пять утра требовательным плачем. Джеки, словно в отместку, засыпает лицом в тарелку с овсянкой. Баки, целуя Сашу в висок на выходе, обещает вернуться со службы в мгновение ока, но дело важное и надо идти.

К трём часам квартира напоминает зону боевых действий. Через дверь слышно, как Нейтан что-то доказывает на повышенных тонах, а Саша пытается успокоить Рейчел, чьи вопли сливаются с воем микроволновки.

— Я дома!

Баки бросает куртку в прихожей и застывает на пороге гостиной. Картина впечатляющая: Нейтан в слезах тыкает пальцем в разлитый клей, Джеки спит, свернувшись калачиком внутри шкафа, а Саша, прижимая к груди рыдающую Рейчел, одной ногой подталкивает к Нейтану коробку салфеток.

— Они… они испортили мой проект! — всхлипывает восьмилетка, указывая на двойняшек.

Баки быстро оценивает ситуацию: блёстки весело искрятся на полу, перемешиваясь с хлопьями, а на столе красуется полуразрушенный макет Эйфелевой башни из спагетти.

Мужчина молча подходит к жене, и только принимая у неё с рук Рейчел, замечает — на левой мочке уха Саши не хватает серёжки. Тех самых крошечных кафф, которые он подарил ей после рождения двойняшек. Тех, что она носила не снимая два года.

— Где вторая? — тихо спрашивает он, пока Рейчел утихает у него на плече.

Саша проводит рукой по волосам, оставляя в них след от клея.

— Потеряла. Наверное, когда вытаскивала Джеки из-под кровати. Или когда мыла Рейчел после того, как она… — её голос дрожит, и Баки понимает — это не просто потерянная вещь. Это последняя капля.

Он усаживает Нейтана рядом с собой, не выпуская Рейчел из рук.

— Слушай, здоровяк, давай сделаем новый проект. Лучше прежнего. Мальчик вытирает нос и кивает. — А ты… — Баки смотрит на Сашу, — иди прими душ. Потом чай. Остальное — моя забота.

Когда квартира наконец утихает, Баки стоит на кухне, разминая затекшую шею. Рейчел спит, укутанная в одеяло с динозаврами — том самом, которое она ни за что не выпускает из рук последние недели три-четыре. Джеки, несмотря на все попытки перенести его в кроватку, продолжает спать исключительно в шкафу, умостившись между зимними куртками. Нейтан, довольный новой версией проекта (теперь это падающая Пизанская башня из спагетти), мирно посапывает, положив почти высохшую конструкцию на свой подоконник, подальше от изворотливых брата и сестры.

На балконе горит свет, а значит Саша явно не последовала совету отдохнуть. Или не может уснуть. Рваный график, даже при всей усталости, не даёт уснуть. Баки вздыхает, доставая телефон. Первым делом — фотография спящего Джеки в шкафу. На память. Затем — звонок тому самому ювелиру в Бруклине, чью витрину они когда-то украсили детской рвотой.

— Алло, это мистер Кац? — Баки приглушает голос, наблюдая через стеклянную дверь, как Саша поправляет плед на коленях. — Вы помните те серьги из медицинского сплава, что делали для моей жены? Да, именно те. Нет, к сожалению, одна пропала… Да, я понимаю, что модель снята с производства…

Он прикусывает язык, когда ювелир начинает объяснять про «техническую невозможность». Потом неожиданно смеётся:

— Послушайте, если вы смогли очистить детское питание с витрины, то пара крошечных серёжек… Да, я знаю, что репутация стоит дороже. Но для неё эти каффы — как раз те самые.

Тишина на другом конце провода. Потом вздох:

— У меня остались чертежи. Приходите завтра к открытию. И… передайте миссис Барнс, что её особый заказ.

— Репутация дороже всего. Мне нужно сейчас. Могу дать вашу визитку знакомым героям, или...

— Есть у меня кое-что уже сейчас, — прокашлялся мистер Кац.

«Оставить у двери» — любимая функция в семье с маленькими детьми. И сбывшаяся мечта интроверта. Баки находит Сашу на балконе. Она сидит, обхватив кружку руками, глядя на вечерний город. Без серёжки. Без макияжа. Но все еще та, за кем Барнс последовал в огонь, не жалея о выборе.

— Джеки всё ещё в шкафу? — спрашивает она, не оборачиваясь.

— Спит, как сурок. И да, я сфотографировал. Для будущего выпускного альбома.

Её плечи дрожат — почти смех. Почти.

— Я сегодня понял, — он присаживается рядом, доставая из кармана бархатную коробочку. — Что ты каждый день делаешь невозможное. И никто этого не видит. Кроме меня.

Саша открывает коробку, и её пальцы вдруг начинают дрожать сильнее, чем от усталости. Там лежат не просто новые серёжки — они, на первый взгляд точь-в-точь как те, что пропали. И важно не то, что размер чуть больше, а цвет мягче, важно то, что они те самые. От того самого мужчины, который всегда рядом, когда нужен.

— Как ты успел? — она смеётся сквозь слёзы.

— Позвонил тому ювелиру из Бруклина. Он помнит тебя, — Баки ловит взгляд жены. — Я вижу, Кексик. Вижу, как ты устала. Вижу, когда тебе тяжело. Особенно, — он дотрагивается до её мочки, — когда теряешь серёжки, как последнюю опору.

— Ты моя опора.

— Ты каждый день для меня делаешь больше, чем я заслуживаю, — мягко говорит Баки. — Заряжаешь мой телефон, когда я забываю. Оставляешь записки в куртке, а я их читаю по дороге и улыбаюсь, как идиот. Делаешь для меня «самый горький кофе в мире», хотя он тебе не нравится. Терпишь то, что я забываю закрывать шкаф и делаешь это сама. И никогда не смеешься с того, что я отправляю пустые или незаконченные сообщения, потому что плохо обращаюсь с телефоном. Не ложишься спать, пока я не приду домой.

— Я всегда припрячу для тебя кусок пирога с ужина, на который ты опоздаешь, опять, — обещает Саша, слегка улыбаясь и просовывая свою ладонь в ладонь мужа.

— И только ты держишь мою металлическую руку так, будто она не ледяная, а просто моя.

Саша прижимает его руку к щеке. Из шкафа доносится шорох — Джеки во сне переворачивается, сгребая в охапку свитер Баки, который прижимает к себе. В детской что-то звякает — вероятно, Рейчел во сне дотягивается ножкой до тумбы рядом и скидывает обезьянку, та с грохотом падает и начинает играть.

— Они даже во сне умудряются устраивать погром, — шепчет Саша, но в её голосе уже нет усталости. Только тёплая, знакомая до дрожи удивлённость. Как в тот день, когда они впервые привезли двойняшек из больницы и поняли, что теперь их мир навсегда будет именно таким — непредсказуемым, громким, совершенно непривычным и абсолютно своим.

Баки проводит пальцем по её мочке, где теперь сверкает новая серёжка.

— Завтра утром, — говорит он, — я пойду в булочную на углу. Принесу тебе те круассаны с миндальной пастой. И кофе, который ты любишь. А потом… — он кивает в сторону шкафа, откуда доносится довольное посапывание, — мы всей бандой пойдём в парк. Пусть Нейтан покажет свою башню уткам. А эти двое…

— Устроят очередной апокалипсис, — заканчивает за него Саша, но глаза её смеются.

Она тянется к его руке, переворачивает ладонью вверх и рисует незамысловатый узор. Потом закрывает его пальцы в кулак, как будто пряча этот момент подальше, в самое безопасное место.

За окном Нью-Йорк живёт своей привычной жизнью — гудят машины, где-то вдалеке слышны сирены скорой, с улицы доносится смех компании друзей, возвращающихся из бара. Город никогда не спит, он шумит, кричит, поёт и ругается, не обращая внимания на маленькие квартиры с их маленькими историями.

Но здесь, в квартире на 58-м этаже, сейчас — редкая тишина. Не абсолютная, конечно, и не идеальная, но их. С посапыванием детей, тиканьем часов и мерным дыханием друг друга.

И слов не нужно. Важно просто знать, что тебя видят. По-настоящему. Что даже когда весь мир шумит вокруг, в маленьком уголке всегда найдётся место для тишины. И для любви.