Часть 3. Лена

Переулок был узким и темным, как щель между мирами. Воздух здесь стоял густой, наполненный запахом старого камня и чего-то затхлого, будто само время застоялось в этом месте.

Где-то зашуршали листья под чьими-то шагами, и я вжалась в стену, ощущая, как шершавая поверхность впивается в ладони, как холод кирпичей просачивается сквозь тонкую ткань платья. Затаила дыхание, и в ушах застучала кровь – громко, навязчиво, как барабанная дробь перед казнью.

Не он. Только не он.

Мысль пронеслась как молния, обжигая изнутри. Я зажмурилась, вжимаясь в стену еще сильнее, будто могла раствориться в ней, исчезнуть, стать невидимой.

Но шаги прошли мимо – тяжелые, чужие, не его. Незнакомец, не подозревающий, что здесь кто-то разваливается на части.

Я вытерла лицо рукавом, и грубая ткань оставила на щеках красные полосы, смешавшиеся со следами слез. Глубокий вдох. Еще один. Воздух пах пылью и мокрым деревом – точно как в детстве, когда мы с Геной прятались здесь от дождя, смеясь, пока гром гремел над головой, а капли стекали по нашим раскрасневшимся щекам.

Мне нужно было двигаться. Вернуться к отцу. Притвориться, что ничего не случилось. Что я не сижу здесь, дрожа, как последний лист на осеннем ветру. Что моё сердце не разорвано на тысячу кусочков, которые я даже не попыталась собрать.

Но ноги не слушались. Оцепенели, стали ватными, предательски подкашиваясь, когда я попыталась оттолкнуться от стены. Руки дрожали, цепляясь за кирпичи, будто без них я рухну на землю и больше не смогу подняться.

Где-то вдали засмеялись дети, и этот звук показался таким далеким, как будто доносился из другой вселенной.

Я зажмурилась, сжимая веки так сильно, что перед глазами вспыхнули разноцветные искры. Пыталась стереть его образ — эти глаза, полные невысказанной боли и немого вопроса: «Почему?»

Но картинка не исчезала, напротив, становилась четче с каждой секундой: морщинки у глаз, которые появились за эти годы, напряженная линия губ, дрожь в руках, когда он протянул их ко мне...

Ответа у меня не было.

Только страх. Глухой, парализующий, будто в в моих жилах текла не кровь, а ледяная вода. Страх перед этой болью, перед правдой, перед тем, что я сама разрушила, и теперь не смогу починить.

Я достала телефон, пальцы дрожали, цепляясь за гладкий корпус. Экран вспыхнул, осветив переулок холодным синим светом, будто прожектор в темноте, высвечивая моё одиночество.

Сообщение от Гены:

«Где ты? Отец спрашивает.»

Простые слова, но они ударили с новой силой, напоминая, там, дома, есть человек, который в данный момент важнее всех сердечных переживаний. И сосредоточиться мне нужно на нём.

Я медленно поднялась, отряхивая джинсы — пыль осыпалась с них мелкими облачками, словно пепел от сгоревших воспоминаний.

— Иду.

Одно слово. Одно обещание. Себе. Отцу.

И ему?

Последний взгляд на школьный двор в конце переулка.

Пусто.

Ни души. Ни следов. Только тишина, да ветер, гоняющий по асфальту одинокий жёлтый лист.

Я повернулась и пошла прочь, чувствуя, как с каждым шагом что-то внутри отрывается, оставаясь там, в этом переулке, в этом дворе, в этих стенах, которые помнят слишком много.

***

— Лен, наконец-то!

Гена вскочил со стула в прихожей так стремительно, что тот грохнулся на пол, эхо разнеслось по пустому коридору. Его глаза — такие же, как у отца, только моложе, не такие усталые — выражали целую бурю эмоций: раздражение, заботу, испуг.

— Ты где пропадала?

Он схватил меня за плечи, пальцы впились в кожу чуть сильнее, чем нужно, но я не отстранилась — его прикосновение было якорем, единственным, что удерживало меня в реальности.

— Просто... нужно было подышать.

Мой голос прозвучал прерывисто, словно пробивался сквозь густую пелену усталости.

Гена посмотрел на меня внимательно, его взгляд скользнул по лицу, заметив красные, опухшие глаза, следы слёз на щёках, растрёпанные волосы, в которых застряли листья тополя.

Но ничего не сказал.

Только губы его дрогнули, брови сдвинулись, в глазах мелькнуло понимание — горькое, безрадостное.

Он отпустил мои плечи, вздохнул глубоко, шумно, как человек, который хочет что-то выкрикнуть, но сдерживается.

— Ладно.

Одно слово. Короткое. Простое. Но в нём было всё: и принятие, и боль, и даже какая-то странная благодарность за то, что я всё-таки здесь.

— Заходи, он не спит.

Отец лежал с закрытыми глазами, но когда я села рядом, его пальцы — тонкие, с проступающими венками — слабо шевельнулись, медленно, неуверенно скользя по одеялу, нащупывая мою руку, как слепой ищет дорогу в темноте.

— Пап... — я обхватила его ладонь. Голос сорвался, стал маленьким, как у ребенка, который боится темноты.

— Где была?

Он прошептал это едва слышно, голос его был хриплым, разбитым, словно прошедшим сквозь колючую проволоку, но в нем все еще жила та же сила, тот же ритм, под который я засыпала в детстве, когда он читал мне сказки.

— Гуляла.

Я сжала его руку крепче, боясь, что если отпущу, он растворится, исчезнет, как дым.

Он открыл глаза.

Они были мутными, затянутыми пеленой болезни, но в них все еще жила та же мудрость, тот же теплый, терпеливый взгляд, который видел меня насквозь еще когда я прятала двойки в дневнике или врала, что не плакала из-за мальчишки со соседнего двора.

— Где гуляла?

Губы дрогнули, прежде чем я успела сформировать ответ. В горле встал ком — не просто от нежелания лгать, а от невозможности произнести вслух то место, где только что прошлое настигло меня.

— У школы, — выдохнула я, и эти два слова прозвучали как признание в убийстве.

Пальцы отца сжали мои чуть сильнее. Его веки прикрылись на секунду — медленное моргание, будто он читал между строк моего голоса.

— А... — хриплый звук застрял у него в горле. Он попытался сглотнуть, и я автоматически потянулась за стаканом воды, но он слабо мотнул головой. — Он там?

Стакан замер в воздухе. Я поставила его обратно так медленно, словно боялась разбить хрустальную тишину между нами.

— Да.

Этот слог прозвучал как выстрел в тире.

Грудь отца поднялась в глубоком, дрожащем вдохе.

— И?

— Я убежала.

Губы онемели. Эти три слова обнажили всё: мой страх, мою слабость, тот детский инстинкт — спрятаться от боли, зажмуриться, как будто если я не вижу, то и его не существует.

Отец открыл глаза. В них не было осуждения — только бездонная грусть, как у человека, который слишком хорошо знает цену побегам.

— Ты знаешь, — начал он вдруг, и голос его был похож на скрип старого дерева, — когда твоя мама... — он сделал паузу, проглотив ком в горле, — когда она уходила, я три дня сидел в гараже. Боялся зайти в спальню.

Я замерла. Он почти никогда не говорил о маме.

— Потом Гена... — губы отца дрогнули в подобии улыбки, — этот сопляк, ему тогда десять было, притащил мне бутерброд с колбасой. Положил на верстак и сказал: «Пап, она же не хотела, чтобы ты сдох с голоду».

Глаза у меня наполнились слезами. Я помнила этот эпизод — Гена потом хвастался, что спас отца от голодной смерти, хотя на самом деле тот бутерброд так и засох на верстаке нетронутым.

— Иногда...

Его голос прозвучал тихо, как шелест страниц в старой книге, но каждое слово отпечатывалось у меня в груди горячим клеймом. Пальцы его сильнее сжали мои — сухие, но невероятно тёплые, будто в них сохранилось всё солнце, которым он согревал меня в детстве.

— ...чтобы пережить боль, нужно сначала перестать убегать от неё.

Закатный солнечный луч, пробивавшийся через жалюзи, упал на наши сплетённые руки — его, покрытые возрастными пятнами, и мои, с облупившимся лаком, который я сдирала с ногтей сама, когда нервничала.

— Я не знаю, как смотреть ему в глаза, — прошептала я.

Отец медленно поднял руку, его движения были осторожными, будто он поднимал что-то очень тяжёлое, а не просто собственную ладонь. Он дотронулся до моего лица, его прикосновение — лёгкое, дрожащее, но полное такой нежности, что слёзы навернулись на глаза сами собой. Его ладонь пахла мылом и лекарствами, но под этим запахом угадывался родной, тёплый аромат — папин, единственный и неповторимый.

— Начни с того, чтобы просто посмотреть.

Его глаза, мутные от болезни, всё равно смотрели прямо в душу, видя всё — и страх, и стыд, и ту девочку, которой я когда-то была, спрятавшуюся за взрослой маской.

— Остальное...

Он кашлянул, и этот звук разорвал тишину, грубый, хриплый, напоминающий, что время неумолимо. Но когда он снова заговорил, в голосе его не было слабости, только твёрдая, непоколебимая уверенность:

— ...остальное приложится.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как по щёкам катятся слёзы, горячие, солёные, очищающие.

***

Утро застало меня на кухне.

Я варила кофе, механически перебирая ложкой густую черную жидкость, наблюдая, как первые лучи солнца пробиваются сквозь занавески, рисуя на столе дрожащие золотые полосы. Запах кофе смешивался с ароматом утренней свежести, наполняя кухню чем-то уютным, домашним, но внутри меня все еще было пусто, как в этой утренней тишине.

Гена вошел, зевая, его волосы торчали во все стороны, глаза были заспанными, но взгляд — острым, наблюдающим. Он потер лицо ладонью, будто пытаясь стереть остатки сна, и уставился на меня, чуть склонив голову набок, как делал всегда, когда хотел что-то разглядеть, но не решился спросить прямо.

— Не спала?

Его голос был хрипловатым от сна, но в нем слышалась тревога, забота, которую он пытался скрыть за небрежным тоном.

— Немного, — ответила я, отводя взгляд к окну, где солнце уже разливалось по подоконнику, нагревая дерево.

Губы дрогнули в подобии улыбки, но она не дотянула до глаз, оставшись где-то на полпути, как недосказанная фраза.

Гена сел напротив, налил себе чашку, но не торопился пить, крутя ее в руках, будто в кофе можно было разглядеть ответы на все вопросы. Его пальцы — крепкие, рабочие, с мелкими шрамами от давних порезов — сжимали чашку так, будто боялись, что она выскользнет, унесет с собой этот хрупкий момент тишины.

— Ты вчера... его видела?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как туман над рекой ранним утром. Ложка звякнула о кружку, звук прозвенел слишком громко, слишком резко, словно разрывая тишину на части.

— Видела.

Гена вздохнул, его плечи поднялись и опустились, как будто он носил на них невидимый груз, и теперь решил на минуту сбросить его, чтобы перевести дух.

— И?

— И ничего.

Мой голос звучал плоско, как зачитанная в сотый раз строка из учебника, которую уже не чувствуешь, не понимаешь, просто повторяешь, потому что так надо.

Гена вздохнул снова, глубже, и в этом вздохе было столько невысказанного, что мои пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы на коже.

— Лен...

Его голос дрогнул, стал мягче, теплее, как одеяло, которым укрывают в холодную ночь. Но я не хотела этого тепла, не готова была его принять, потому что оно растопит тот лед, что сковал меня изнутри, а я еще не была готова чувствовать.

— Не надо, — я подняла руку, останавливая его, как преграждала дорогу словам, которые могли разрушить этот хрупкий покой. — Не сейчас.

Он кивнул, его глаза смотрели на меня с пониманием, которое заставляло меня еще сильнее ненавидеть себя за собственную слабость. Но он не настаивал, не давил, просто принял мое молчание, как принимал всегда, когда я не была готова говорить.

— Как скажешь.

Кофе остывал в кружке, оставляя на стенках горькие коричневые разводы. Я смотрела, как солнечный луч медленно ползёт по кухонному столу, освещая царапины и пятна — следы нашей семейной истории: здесь — глубокий надрез от того раза, когда Гена учился резать хлеб в девять лет, там — выцветшее пятно от папиного кофе, пролитого в то утро, когда узнал о моём отъезде. Каждая метка — как шрам на коже этого дома, напоминающий, что жизнь здесь продолжалась без меня.

Гена перелистывал газету, шурша страницами, но я знала — он ждёт. Его взгляд скользил по заголовкам, не видя слов, пальцы перебирали уголки листов с нервной точностью, выдавая напряжение, которое он так старался скрыть. Он ждал, когда я соберусь с мыслями, ждёт, когда наконец решусь произнести вслух то, что висело между нами тяжёлым, невысказанным грузом.

— Он...

Мой голос дрогнул, сломался на полуслове под тяжестью невыплаканных слёз. Я сделала глоток холодного кофе — горечь расползлась по языку, кислая и неприятная, но я почти не чувствовала вкуса, только ком в горле, который не проходил, сколько бы я ни глотала.

— Он выглядит совсем по-другому.

Слова вырвались тихо, шёпотом, будто я боялась, что кто-то услышит и напомнит мне, каким он был раньше: смешным мальчишкой с взъерошенными волосами. Теперь же он был чужим — высоким, сдержанным, с взглядом, в котором я не могла прочитать ничего, кроме холода.

Газета шевельнулась, листы взметнулись, словно пойманные порывом ветра, и Гена наконец отложил её в сторону, но не поднял глаз, уставившись в стол, где солнечный зайчик дрожал на краю тарелки.

— Ну да. Пять лет — не шутка.

Его пальцы сжали страницу чуть сильнее, сминая бумагу, и я видела, как белеют костяшки его пальцев, как напрягаются сухожилия на запястье. Он тоже помнил. Помнил его таким, каким он был, и, возможно, так же, как и я, не мог смириться с тем, что время изменило все.

— Кстати, он...

Гена замолчал, наконец подняв на меня глаза, и в них было что-то новое, какая-то тень, которая заставила меня замереть, предчувствуя, что сейчас услышу то, к чему не готова.

Но договорить он не смог — входная дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

— Ну ты даёшь, Зуева!

Таня стояла на пороге, вся раскрасневшаяся, с растрёпанными волосами, которые выбивались из небрежного хвоста, будто она действительно бежала сюда без остановки, задыхаясь, спотыкаясь, но не сбавляя шага. Её карие глаза горели обидой, но глубже, под этим гневом, мерцало что-то другое — радость, облегчение, что я здесь, живая, целая, перед ней, а не в каком-то далёком городе, где она не могла достать.

Я замерла.

— Тань... как ты...

— Как я узнала? — она резко махнула рукой в сторону Гены. — Твой братец вчера вечером написал! А ты что, телефон потеряла? Не могла предупредить, что в город вернулась?

Я медленно перевела взгляд на Гену. Он прикрыл лицо газетой, но я видела, как краснеют его уши, как он напрягся, будто пытаясь стать невидимым, раствориться в этом неловком моменте.

Таня фыркнула, скинула куртку на стул, и запах её духов — сладковатый, с нотками ванили — разлился по кухне, перебивая аромат кофе, напоминая о том, что она всегда была здесь, жила, дышала, ждала, когда я решусь вернуться.

Я медленно поставила кружку, чувствуя, как дрожь поднимается от кончиков пальцев, как волна, охватывая кисти, запястья, подбираясь к горлу.

— Тань, я...

— Ладно, ладно, — она махнула рукой, плюхнулась на стул напротив, и её движения были такими резкими, такими знакомыми, что сердце сжалось от ностальгии. — Деловой вопрос: уже решила, чем заняться здесь? Будешь учеников набирать для дистанционки или в школу вернёшься?

Я замерла. Вопрос повис в воздухе, неожиданный и острый. Он касался не только работы, но и чего-то большего — моего места здесь, в этом городе, среди этих людей, которые помнили меня другой.

— Я... репетиторством никогда не занималась, — осторожно начала я. —Тем более через интернет. А что касается школы...

Газета в руках Гены шевельнулась, и я уловила его взгляд, быстрый, испытующий, прежде чем он снова спрятался за печатными строками. Таня пристально смотрела на меня, её глаза не моргали, ожидая продолжения, как будто она уже знала, что я скажу, но хотела услышать это вслух.

— Я не уверена, что смогу вернуться туда, — наконец выдохнула я. — После всего...

Таня вздохнула, перекинула взгляд на Гену, потом снова на меня, и в её глазах было что-то похожее на понимание, но и на вызов, как будто она уже решила, что я не имею права сдаваться, даже если сама ещё не готова это признать.

— Я на днях директрису нашу видела. Спрашивала о тебе, — сказала она осторожно. — Говорит, если захочешь вернуться — место найдётся.

Я сжала кружку так, что пальцы побелели. В голове мелькнули образы: коридоры, класс, та самая скамейка во дворе...

— Это не так просто, Тань.

Она кивнула, вдруг потянулась через стол и накрыла мою руку своей.

— Я знаю. Но подумай, ладно? Городу хорошие учителя нужны.

Гена отложил газету, и она бесшумно соскользнула на стол, как осенний лист. Он перевёл взгляд на меня — тёплый, чуть усталый, но такой родной.

— Знаешь, — начал он, проводя ладонью по щетине на подбородке, — можно ведь устроиться на неполную ставку. Взять пару классов, например.

Я подняла глаза, встретив его взгляд. В нём не было давления — только мягкое предложение, осторожное, как протянутая рука помощи.

— Тебе не обязательно сразу с головой в работу, — продолжил он, постукивая пальцами по столу в такт тиканью кухонных часов. — Можно выбрать себе нагрузку по силам. Чтоб не сидеть в четырёх стенах и не... — он запнулся, подбирая слово.

— Не впадать в уныние? — я улыбнулась уголком губ, и это было первое подобие улыбки за разговор.

— Ну да, — Гена расслабился, видя, что я не сопротивляюсь. — А то знаешь, как бывает. Замкнёшься, начнёшь в потолок смотреть, и всё — будем уже для тебя врачей вызывать.

За окном ветер шевелил листья, и они шуршали, будто перешёптывались между собой. Я представила, как могло бы быть: утро, школьный двор, запах мела и бумаги. Не нужно сразу бросаться в омут — только несколько уроков в неделю, только те классы, где я чувствую себя уверенно.

— А если...

Мой голос предательски дрогнул, оборвался, оставив в воздухе вибрирующее напряжение. Я сделала паузу, собираясь с мыслями, сжимая и разжимая пальцы.

— Если я не справлюсь?

Эти слова вырвались шёпотом, горьким, как остатки остывшего кофе на дне кружки.

Гена наклонился вперёд, его локти легли на стол с тихим стуком, а глаза стали мягкими, тёплыми, как солнечный свет в первый день весны.

— Лен, ты же не на войну идёшь.

Его голос звучал спокойно, но в нём была та же твёрдость, что и в детстве, когда он уговаривал меня слезть с дерева, с которого я боялась спускаться. — Попробуешь — не понравится, уйдёшь. Но хотя бы попробуй.

Я вздохнула, глубоко, медленно, и в этом вздохе было столько невысказанного страха, столько сомнений... Но также — крошечная искра надежды, которая разгоралась где-то в глубине груди, согревая изнутри, как первый луч солнца после долгой зимы.

— Может быть, — прошептала я, глядя на свои руки, сцепленные на столе, на ногти, обкусанные до крови.

Таня, до этого молчавшая, вдруг оживилась, её глаза вспыхнули, как два карих солнца, а губы растянулись в широкой улыбке, которая заставила меня невольно улыбнуться в ответ.

— Вот и славно!

Она хлопнула ладошкой по столу так, что кружка подпрыгнула, звякнув ложкой, а кофе расплескался, оставив тёмное пятно на дереве.

— Может, тоже стоит в школу податься? Музыку буду преподавать. Помнишь, как мы раньше на переменах болтали?

Я закрыла глаза, и передо мной всплыли образы: мы с Таней на подоконнике в коридоре, делимся бутербродами, смеёмся над чем-то глупым, над учителями, над собственными шутками, такими нелепыми, но такими смешными тогда... Её смех, звонкий, заразительный, моё лицо, красное от сдерживаемого хихиканья, наши плечи, соприкасающиеся, тёплые, как доказательство того, что я не одна...

— Помню, — сказала я тихо, открывая глаза, чувствуя, как что-то тёплое и острое одновременно сжимает горло.

Гена встал, подошёл к окну, его силуэт вырисовывался на фоне ослепительного солнца, которое падало на его профиль, подчёркивая морщинки у глаз — те самые, которых раньше не было, но которые теперь говорили о годах, прожитых без меня.

— Главное — не замыкаться, — сказал он, глядя во двор, где ветер колыхал листья деревьев, напоминая о том, что жизнь идёт, что всё меняется, даже если мы не готовы к этим переменам. — Выходить, дышать, людей видеть. А работа... она поможет.

Я кивнула, чувствуя, как в груди что-то потихоньку оттаивает, как лёд, который я носила в себе всё это время, наконец даёт трещину, пропуская свет, тепло, воздух...

— Хорошо, — прошептала я, и это слово, такое простое, казалось началом чего-то нового.

И в этот момент, глядя на их лица — Гены, такого взрослого и в то же время всё того же брата, и Тани, с её вечной готовностью поддержать, — я вдруг поняла: возможно, возвращение — это не про школу.

Это про них.

Про дом.

Про то, чтобы снова научиться быть здесь — не убегая.

***

Неделя пролетела в странном ритме — между тихими вечерами у кровати отца, где он дремал под мерцание телевизора, и долгими ночами, когда я листала медицинские статьи на телефоне, освещая экраном потолок. Каждое слово об инфарктах, реабилитации, прогнозах — всё это оседало во мне тяжёлым грузом.

Я запоминала упражнения — как правильно помогать ему садиться, как следить за давлением, какие продукты теперь под запретом. Всё это было важно, но в тишине, когда отец спал, а Гена уходил на работу, мысли неизбежно возвращались к школе.

Сидя на кухне с чашкой чая, я представляла коридоры — те самые, пахнущие мелом и старыми партами. Представляла, как зайду в класс, а там — десятки глаз, ждущих, оценивающих.

Смогу ли я?

Гена, видя мои метания, не давил. Он просто иногда ненароком упоминал, что «в школе, кстати, ремонт сделали».

А потом наступило утро, когда я проснулась и поняла: сегодня.

Школа встретила меня запахом свежей краски и звонким эхом шагов по пустому коридору. Яркое солнце лилось через высокие окна, освещая обновлённые стены.

Директор, Маргарита Петровна, женщина с тёплыми глазами и седыми волосами, собранными в строгий пучок, ждала меня в своём кабинете.

— Леночка...

Её голос прозвучал так тепло и мягко, словно обёрнутый в бархат, что у меня невольно задрожали губы. Маргарита Петровна встала из-за стола, и её движение было таким порывистым, что стул скрипнул по полу. Она обняла меня так крепко, что рёбра слегка заныли, а в нос ударил знакомый аромат её духов — лаванда, тот самый запах, что витал в кабинете директора все годы моей работы здесь. Он пах уютом, домашностью, тем, что когда-то казалось таким нерушимым.

— Как я рада тебя видеть.

Я села напротив, пальцы автоматически нашли край кардигана и начали теребить вытянувшуюся ниточку, обматывая её вокруг указательного пальца, пока он не побелел от недостатка крови.

— Я... не уверена, что смогу сразу на полную ставку...

Голос мой звучал хрипло, будто я долго плакала, хотя слёзы уже давно высохли.

Маргарита Петровна махнула рукой.

— Да сколько угодно! Возьми два-три класса, посмотри, как пойдёт.

Она говорила быстро, будто боялась, что если остановится, я передумаю. Её глаза — карие, с лучиками морщинок в уголках — не отрывались от моего лица.

— У нас сейчас как раз не хватает преподавателей на старшие классы.

На столе между нами лежало моё старое резюме — бумага пожелтела по краям, но было видно, что её бережно хранили. Возможно, в том самом ящике стола, где когда-то лежали мои грамоты за методические разработки.

— Можно... только десятиклассников? Пока что.

Я сглотнула, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. Те, кто помладше, казались слишком шумными, слишком... живыми. Их энергия, их непосредственность требовали отдачи, которой у меня сейчас не было. А одиннадцатый — это уже ЕГЭ, ответственность, к которой я не была готова. Не сейчас.

— Конечно!

Директор улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я невольно расслабила плечи.

— У нас как раз два класса по пятнадцать человек. Середина дня, не слишком рано.

Я кивнула, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает, будто кто-то разжал тиски вокруг моей грудной клетки.

— И...

Я сделала глубокий вдох, вдыхая запах книжной пыли и старой мебели, такой знакомый, такой родной.

— Я хотела бы пока не вести внеклассные мероприятия.

Маргарита Петровна наклонилась через стол, и её движения были такими плавными, будто она боялась спугнуть меня. Её рука — морщинистая, с тонкими синими прожилками — накрыла мою, и я почувствовала, как её ладонь тёплая и слегка дрожит.

— Лена, милая...

Её голос дрогнул, и я подняла глаза, увидев, как в её глазах стоят слёзы, блестящие, как утренняя роса.

— Мы возьмём тебя на любых условиях. Главное — что ты вернулась.

Я вышла из кабинета, и солнечный свет, пробивающийся через пыльные школьные окна, ударил мне в глаза, заставив прищуриться. В кармане лежало расписание, аккуратно сложенное вдвое, его уголок кололся о палец, напоминая, что это не сон. Первые уроки через неделю. Всего два класса, но они казались целой вселенной, в которую я боялась ступить.

Достала телефон, пальцы дрожали, когда я набирала сообщение Гене:

«Всё. Беру два класса. С понедельника.»

Ответ пришёл мгновенно, будто он ждал, не отрываясь от экрана, затаив дыхание:

«Горжусь тобой, сестрёнка.»

Три слова. Но они сжали моё сердце так крепко, что я чуть не задохнулась. Губы сами собой дрогнули в улыбке, а в глазах выступили слёзы, которые я быстро смахнула, оглядываясь, не увидел ли кто.

***

Кабинет английского оказался совсем не таким, каким я его помнила.

Я замерла на пороге, вцепившись в папку с бумагами так, что картон прогнулся под дрожащими пальцами. Новые пластиковые окна бросали резкие блики на выкрашенные в жизнерадостный желтый стены, современные парты с гладкими, блестящими поверхностями слепили глаза своей безупречной новизной. Даже запах — не тот, родной, из смеси меловой пыли, дерева и старых книг, а едкий, синтетический, как будто само помещение кричало, что прошлое выскоблили до основания.

Совсем не похоже на то место...

Я сделала шаг внутрь, и пол, когда-то предательски скрипевший под ногами, молчал — мертвый, как все, что осталось от тех времен.

«Настолько сильно запал на неё, что готов и умереть?»

Голос Рауля прорезал сознание, звенящий, ясный, будто он стоял за спиной, дыша мне в шею.

Я резко обернулась, сердце выпрыгивая из груди.

Пусто.

Только ряды пустых парт, слишком новые, чтобы хранить воспоминания, яркие шторы, еще пахнущие магазинной упаковкой, плакаты с алфавитом, кричаще-пестрые.

Но пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впиваясь в ладони, а в ушах зазвенело, нарастая, как вой сирены.

Щелчок предохранителя. Грохот двери.

Мир поплыл перед глазами, края зрения почернели, оставив только центр — тот самый, где когда-то стоял Ваня, где Рауль поднял пистолет, где я...

Я схватилась за дверной косяк, но ноги уже не слушались, подкашиваясь, как подкошенные.

Паника.

Она ударила, как ледяная волна, смывая все на пути — настоящее, логику, дыхание. Грудную клетку сжало невидимыми тисками, каждое ребро будто ломалось изнутри. Я открыла рот, но легкие отказались наполняться.

Дыши, черт возьми, дыши!

Но вместо кислорода в легкие заливалась жидкость — густая, как тот день.

Кровь.

Я видела ее — на полу, липкую, расползающуюся, на своих руках, дрожащих, как сейчас, на белой рубашке Вани, где алело пятно.

«Теперь он и мой ученик.»

Дрожь, сначала мелкая, покрыла руки, потом расползлась по всему телу, превратившись в конвульсивные спазмы. Колени подкосились, и я осела на пол, спиной к новой, безупречной стене, чувствуя, как ее холод проникает сквозь ткань, сливаясь с ледяным ужасом внутри.

Ножницы.

Я чувствовала их в ладони — холод металла, остроту лезвий, тот самый щелчок, когда они вонзились в плоть Рауля. Его крик.

Голос Вани. Его глаза — широкие, ужаснувшиеся.

Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. В висках пульсировала кровь, а в ушах стоял звон — высокий, пронзительный, как тот выстрел, который так и не прозвучал.

Я могла убить человека.

Эта мысль пронзила меня острее любого лезвия, оставив после себя кровавый след стыда и ужаса.

Я рванула в коридор, не видя ничего кроме вспышек того дня — крики, кровь, свои руки, держащие ножницы, лицо Вани, искаженное шоком. Поворот. Лестница. Еще поворот.

Тело двигалось на автомате, а в голове крутился только один вопрос: Как я могла подумать, что смогу вернуться?

Как я посмела забыть, что оставила здесь не просто воспоминания, а часть своей души, измазанную в крови?

Коридор растягивался передо мной, как в кошмарном сне, его стены пульсировали, то сжимаясь, то раздвигаясь, словно живые. Потолок давил сверху, становясь все ниже, а пол уходил из-под ног, заставляя спотыкаться на ровном месте. Дыхание так и не возвращалось — каждый вдох давался с трудом, как будто легкие наполнились свинцом, тяжелым и холодным.

Голова гудела, как после удара, в висках стучало, будто кто-то молотком выбивал ритм панического бега. Звуки вокруг искажались — шаги вдали превращались в глухие удары, голоса сливались в неразборчивый гул, а собственное сердце билось так громко, что заглушало все остальное. Перед глазами плыло — то ли от нехватки воздуха, то ли от нахлынувших воспоминаний, которые вырывались наружу, как вода через треснувшую плотину.

Я шаталась, цепляясь за стену, но пальцы скользили по гладкой поверхности, не находя опоры. Кожа покрылась липким потом, волосы прилипли ко лбу, а во рту пересохло, словно я наглоталась пепла. Где-то в глубине сознания теплилась мысль, что надо остановиться, успокоиться, но тело не слушалось, ведомое слепым, животным страхом.

Сознание возвращалось постепенно, как прилив, медленно отступающий после шторма.

Я сидела на холодном кафеле школьного туалета, спиной прижавшись к стене, ощущая, как шероховатая поверхность впивается в кожу сквозь тонкую ткань блузки. Дыхание еще не выровнялось, каждый вдох давался с усилием, будто грудь все еще стянута невидимыми веревками. Пальцы дрожали, беспомощно цепляясь за швы кафеля, как будто он мог удержать меня от падения в бездну собственных воспоминаний.

И тогда я смогла сфокусировать взгляд.

Передо мной был Ваня.

Но не тот Ваня, которого я видела неделю назад — не тот, что стоял в школьном дворе, с глазами, полными немого упрека.

Этот Ваня был в светло-сером пиджаке, под которым виднелась аккуратная голубая рубашка, застегнутая на все пуговицы, как у человека, привыкшего к строгости и порядку. Его темные волосы, когда-то взъерошенные, теперь были уложены с безупречной аккуратностью, а на переносице сидели тонкие очки в металлической оправе, придававшие ему серьезный, почти профессорский вид. Он выглядел взрослым. Настоящим.

Он сидел передо мной на корточках, его колени касались моих, тепло от них просачивалось сквозь ткань, напоминая, что я здесь, что это — реальность. Одна его рука держала мою ладонь прижатой к его груди, и я чувствовала ровные, спокойные удары его сердца под тонкой тканью рубашки — устойчивый, медленный ритм, противоположный моей собственной бешеной дрожи. Другой рукой он осторожно вытирал мне лицо влажной бумажной салфеткой, его пальцы едва касались кожи, будто боясь навредить, но при этом твердые, уверенные.

— Вот так, — он говорил медленно, разделяя слова, как будто я была хрупкой вещью, которую можно разбить слишком громким звуком. — Ты в безопасности. Здесь только мы.

Его голос был тихим, но в нем не было нерешительности — только уверенность, которая просачивалась в меня, как тепло от его рук.

Его глаза — все те же, карие, глубокие — смотрели не на меня, а в меня.

Они проникали сквозь кожу, сквозь года, сквозь все барьеры, которые я так тщательно выстраивала. Видели всё: панику, что сжимала горло, стыд, разъедающий изнутри, и этот ужасный вопрос, который я боялась задать — Простишь ли ты меня?

— Я... — голос сорвался на хрип.

— Ничего не говори, — он провел большим пальцем по моим костяшкам — медленно, как когда-то водил по строчкам в тетради. — Просто дыши со мной.

И я дышала.

Вдох — его рубашка пахла стиральным порошком, чем-то свежим, чистым, как утро после дождя.

Выдох — его пальцы были теплыми и немного шершавыми. Теперь они без следов чернильных пятен, которые всегда были у него в школе.

Вдох — его колено слегка дрожало от неудобной позы, но он не шевелился, будто боялся, что любое движение спугнет этот хрупкий момент покоя.

Выдох — в углу его глаза затаилась крошечная морщинка, которой раньше не было.

Мы сидели так, пока мое дыхание не выровнялось, а пальцы перестали дрожать, пока мир вокруг не перестал плыть, пока я не поняла, что его рука все еще держит мою, и в этом нет ничего страшного.

— Как... — я сглотнула, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. Слюна оказалась горькой, неприятной. — Как ты...

— Уборщица позвала, — он улыбнулся уголком губ, и в этом неполном, осторожном движении было столько знакомого, что у меня сжалось сердце. — Сказала, какая-то учительница в панике бегает по коридорам.

Я опустила глаза, внезапно осознав, насколько близко мы сидим. Его рубашка смялась под моей ладонью, обнажая участок кожи у ключицы — тёплый, чуть влажный от школьного тепла, с едва заметными веснушками. Дыхание его было ровным, я чувствовала, как грудь его поднимается и опускается под моей рукой, как живое, тревожное подтверждение, что он здесь, реальный, не призрак из прошлого.

Он не отодвигался.

Не торопился разрывать этот контакт, будто понимал, что мне нужна эта точка опоры, эта маленькая уверенность, что я не упаду, не рассыплюсь, не исчезну.

— Ты... — мой голос вырвался хриплым шёпотом, — что ты вообще здесь делаешь?

Он улыбнулся, и это была та самая улыбка — слегка кривая, с ямочкой на левой щеке, но теперь в ней появились новые оттенки: профессиональная мягкость, выверенная дистанция, как будто между нами уже лежала тонкая стеклянная стена его квалификации.

— Работаю. Я здесь школьный психолог.

Это прозвучало так неожиданно, что я на мгновение забыла о панике, переваривая эту информацию. Ваня — психолог. В этой школе.

— Значит... — я сглотнула, — ты узнал, что я вернулась сюда?

Ваня поправил очки — новый жест, незнакомый, взрослый. Пальцы его коснулись металлической оправы с автоматизмом человека, привыкшего к этому движению, и на секунду линзы поймали свет, ослепительно сверкнув, как будто пытаясь скрыть выражение его глаз.

— Маргарита Петровна предупредила меня в коридоре.

Его голос звучал ровно, но в глубине карих глаз плескалось что-то неуловимое — словно он говорил не только со мной, но и с той девушкой из прошлого, которую когда-то знал.

Я впивалась взглядом в его лицо, выискивая знакомые черты среди изменений. Те же веснушки на носу, но теперь они поблекли, словно стесняясь своего былого озорства. Те же густые брови, но теперь они чаще сдвигались, оставляя между ними вертикальную морщинку — отметку времени, знак взросления, печать ответственности, которой раньше не было.

— И ты... ты просто... ждал, когда у меня случится истерика?

Мои слова повисли в воздухе, колючие, дрожащие.

Его лицо дрогнуло — едва заметно, но достаточно, чтобы я уловила мгновенную уязвимость под профессиональной маской.

— Нет. — Он сделал паузу. — Я надеялся, что смогу помочь тебе избежать этого. Не думал, что ты зайдёшь в класс прямо сейчас, а не в понедельник.

В его глазах читалось что-то, чего я не видела раньше — профессиональная отстраненность, тщательно выстроенная, но трещащая по швам, пропускающая вспышки личной боли, которую он больше не мог скрывать.

Я вдруг осознала абсурдность ситуации: он — психолог. Я — его пациентка. Мы сидели на полу школьного туалета, как две версии самих себя — он, приручивший свои демоны достаточно, чтобы помогать другим, и я, все еще дрожащая от их прикосновения.

Его рука лежала на моей, тепло от нее распространялось по коже, но теперь это было не просто прикосновение друга — это был контакт специалиста, рассчитанный, продуманный, и от этого оно казалось одновременно успокаивающим и пугающе далеким.

— Ты... — мой голос предательски дрогнул, — ты часто так работаешь? Сидишь на полу с истеричными учителями?

Он усмехнулся, и вот оно — на миг исчез психолог, появился просто Ваня.

— Только с особо трудными случаями, — ответил он, и в его глазах мелькнул огонек, который я помнила, но который теперь казался таким далеким, как будто смотрела на него сквозь толстое стекло лет.

Я опустила взгляд, чувствуя, как подступает знакомая волна — краем сознания заметила, как дрожит моя рука на колене.

— Лена... — Голос Вани прозвучал как якорь, мягкий, но неумолимый. Его пальцы слегка сжали мое запястье — тепло, легкое давление. — Ты здесь. Сейчас. Это не тот день.

Он говорил медленно, разделяя слова, будто давая им время дойти до меня сквозь туман. Я подняла глаза и увидела, как солнечный свет из высокого окна ложится на его профиль — золотистая пыль на ресницах, тень от неровной пряди волос на щеке.

Из внутреннего кармана пиджака он достал маленький пластиковый флакон — дешевенький, из-под леденцов, с потрепанной этикеткой.

— Держи.

Мои пальцы дрожали, когда я взяла его, и пластик противно скрипнул. Внутри перекатывались круглые таблетки — не конфетки, нет, слишком правильной формы, аптечные. Но когда я открыла крышку, ударил резкий запах мяты, и что-то внутри дрогнуло.

— Мятные, — пояснил Ваня, и в его голосе была странная смесь — забота, но без жалости, будто он знал, что жалость сейчас разорвет меня на куски. — Помогает сосредоточиться на вкусе, а не на...

Я уже клала одну на язык — холодок ударил в нёбо, такой резкий, что аж слезы выступили.

— ...на воспоминаниях, — закончила я за него, и мой голос прозвучал хрипло.

Мы сидели молча. Я чувствовала, как мята растекается ледяными волнами — от языка к горлу, к вискам, вытесняя все остальное. Ваня не убирал руку с моего запястья, его большой палец слегка водил по пульсу, ритмично, под счет.

— Спасибо...

Я протянула флакон, и наши пальцы едва коснулись — его кожу было тепло, почти горячо, а моя рука все еще леденела, как будто кровь в ней застыла.

Поднималась медленно, будто против гравитации. Ладонь скользнула по шершавой стене — краска слегка царапала кожу, и это было хорошо, это было ощутимо. Каждый бугорок штукатурки, каждый крошечный выступ под пальцами напоминал: «ты здесь, ты настоящая».

Ваня встал вместе со мной, его движение было каким-то... осторожно-резким, как будто он сдерживал порыв. Его руки приподнялись — на сантиметр, не больше — и замерли в воздухе, пальцы слегка сжались, будто ловя невидимые нити. Потом опустились, прижались к бедрам, и я увидела, как напряглись сухожилия на его запястьях. Он словно застыл между желанием помочь и страхом нарушить хрупкую границу, которую я только что провела.

— Лена, если можно...

— Не надо, — я оборвала его, мотнув головой, и прядь волос прилипла к влажной щеке. Голос прозвучал резче, чем я хотела. — Справлюсь сама.

Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то — не обида, нет, скорее... понимание? Печаль? Затем медленный кивок, почти поклон, будто он принимал мой отказ как закон.

— Если захочешь поговорить... — он сделал паузу, — мой кабинет на втором этаже.

Я кивнула, не оборачиваясь.

Но когда взялась за дверную ручку, в груди что-то сжалось. Пальцы сами собой ослабили хватку.

— Ваня...

Голос сорвался на шепот, став таким хрупким, что, казалось, разлетится на тысячи осколков, если я осмелюсь сделать еще хоть шаг. Я не оборачивалась, но кожей чувствовала его взгляд — тяжелый, теплый, будто солнечный луч на замерзшей спине. По коже побежали мурашки, и я непроизвольно сжала плечи, словно пытаясь удержать это ощущение, или, наоборот, спрятаться от него.

Тишина за спиной стала густой, почти осязаемой. Даже его дыхание растворилось в ней — только легкий, едва уловимый шум воздуха где-то на границе слуха, да и то, может, мне лишь показалось.

— Да?

— Прости меня... — выдохнула я, и голос дрогнул, будто внутри что-то переломилось. Мои пальцы судорожно сжимали дверную ручку, ногти впивались в ладони, но я не чувствовала боли — только ледяной металл под кожей и странное, почти невыносимое облегчение от этих слов. — За... всё.

Тишина растянулась на несколько ударов сердца. Я слышала, как он переводит дыхание. Сначала резкий вдох, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Потом медленный выдох — теплый, обдуманный. Шорох ткани — он сделал шаг, осторожный, как будто боялся спугнуть этот хрупкий момент.

— Лена...

Мое имя в его устах прозвучало так, будто он бережно достал его из самого сердца — теплое, чуть охрипшее, с той самой ноткой, которую я узнала бы из тысячи голосов.

Я зажмурилась — веки сомкнулись так плотно, что перед глазами вспыхнули багровые пятна. В горле стоял ком, горячий и колючий, мешающий дышать.

И — резко дернула дверь на себя, перебивая его, не давая договорить. Деревянная рама дрогнула, пластик задребезжал.

— Нет, не надо. Я просто... — голос сорвался, превратившись в хриплый шепот, — должна была сказать.

Солнечный свет ударил в лицо, ослепляя. Я заморгала, но слезы уже выступили, делая мир расплывчатым, как акварель, залитую водой. Где-то вдали, за спиной, звенел школьный звонок — тот самый, металлический, пронзительный, каким был пять лет назад.

— Я простил тебя, — его голос донесся сзади, тихий, но настолько четкий, будто он стоял вплотную, касаясь губами моей височной кости. — Давно.

Я замерла на пороге, чувствуя, как по щекам покатились предательские слезы — горячие, соленые, оставляющие на губах горький привкус.

— Но простить... — продолжил он, и его голос вдруг дрогнул, став еле слышным, — не значит забыть.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и правдивые. Они обволакивали, проникали под кожу, наполняя все тело странной дрожью.

Я кивнула, все еще не оборачиваясь. Подбородок дрожал. Еще один шаг — и солнечный свет обнял меня целиком, согревая ледяные пальцы, высушивая слезы на щеках.

Дверь закрылась за мной с тихим щелчком. Окончательно. Безвозвратно.

Но его слова не исчезли. Они звенели в ушах, смешиваясь с далеким школьным звонком, бились в висках в такт учащенному пульсу, оседали где-то в глубине грудной клетки — тяжелые, как свинец, и такие же неизвлекаемые.

Я сделала шаг. Потом еще один.

А они — остались там, в полумраке коридора, в пространстве между «простил» и «не забыл». Навсегда.