Часть 2. Лена

Белые стены. Они давили на меня со всех сторон — стерильные, безжалостные, будто выкрашенные не просто краской, а слоями чужой боли.

Резкий запах антисептика въелся в ноздри, едкий и неуместный, как напоминание о том, что здесь всё под контролем, даже когда мир рушится. Где-то вдалеке голос из динамиков монотонно вызывал врачей, перечисляя незнакомые фамилии.

Я сидела на жесткой скамейке, вжавшись в спинку так, что металлические прутья впивались в лопатки. В руках — история болезни отца, толстая папка с бумагами, которая казалась непомерно тяжелой, будто внутри лежали не просто диагнозы и анализы, а все годы, которые я пропустила, все слова, которые не сказала, все моменты, когда могла быть рядом — но не была.

— Вы... Елена Николаевна?

Голос прозвучал как удар хлыста — резкий, неожиданный, заставивший меня вздрогнуть всем телом. Пальцы непроизвольно впились в папку с историей болезни, сминая хрустящие листы. Передо мной стоял высокий парень в белом халате, слишком свободном на его худощавом теле, с аккуратной табличкой «Локонов В.А.» на груди. Его глаза — такие же живые, какими я их помнила, но теперь с оттенком взрослой усталости, — смотрели на меня с удивлением. Так, будто он выдел призрак.

— Сева? — имя сорвалось с губ само собой, будто годы разлуки стерлись в одно мгновение. — Ты... что ты тут делаешь?

Он улыбнулся — той же ухмылкой, с которой когда-то задавал вопросы на уроках. Только теперь в уголках губ затаились морщинки, которых раньше не было.

— Практику прохожу, — он потрогал свой бейдж, будто проверяя, на месте ли он. — Перед последним курсом.

Его рука дрогнула, когда он опускал ее обратно.

Мед.

В голове всплыли обрывки воспоминаний. Сева на предпоследней парте, корчащий рожи соседу. Сева, краснеющий у доски, когда я вызывала его. Сева, который однажды признался, что хочет стать врачом.

— Вот как, — прошептала я.

Я осмотрела его с головы до ног. Уверенная осанка — больше никакой сутулости, профессиональный взгляд — тот самый, что оценивает, анализирует, не пропускает ни одной мелочи. Но в уголках глаз все та же мальчишеская искорка.

— Вы... совсем не изменились, — сказал он вдруг.

Я фыркнула, стараясь, чтобы звук получился насмешливо-легким, но внутри что-то сжалось болезненно:

— Вот уж не думала, что ты станешь льстить.

— Да нет же, — он рассмеялся. — Я про... не знаю. Взгляд тот же.

Его слова странно отозвались внутри, как эхо в пустой комнате.

Тот же взгляд. А что он мог знать о моем взгляде?

О бессонных ночах, когда я всматривалась в потолок, считая трещины, чтобы не думать о том, что оставила позади? О днях, когда эти глаза краснели от слез, но никто этого не видел, потому что я научилась плакать бесшумно? О том, как зеркало стало врагом, потому что в нем появлялось не мое отражение, а призрак той девушки, которой я больше не была?

Я опустила глаза, проведя пальцем по краю папки с историей болезни — резкому, почти острому.

Его пальцы — уже не неуклюжие подростковые, а уверенные, врачебные — взяли у меня папку.

— Отца обследуете? — Его голос звучал тепло, но с той профессиональной дистанцией, которой я никогда не слышала в его семнадцать лет. — Я провожу вас к его лечащему врачу.

Мы пошли по длинному, пропитанному запахом антисептика коридору, где каждый наш шаг отдавался эхом по голым, холодным плитам пола. Его шаг был теперь таким твёрдым, взрослым — никаких шаркающих подростковых движений, только уверенность, выточенная годами учебы и практики.

— Вот кабинет доктора Семеновой, — Сева остановился у двери с потрёпанной табличкой. — Она ведет вашего отца. Лучший невролог в городе.

Я кивнула, вдруг осознав: этот парень, который когда-то не мог выучить Present Continuous, теперь говорил со мной как равный. Более того — как профессионал, чьи слова о лучшем неврологе звучали не как комплимент, а как констатация факта.

— Спасибо, — пробормотала я, и это простое слово застряло в горле, горькое, как таблетка, которую нельзя разжевать.

Он сделал шаг назад, будто собирался уйти, но вдруг задержался.

— Знаете...

Голос его снизился, стал камерным, доверительным, каким бывает только в редкие моменты откровений.

— Иногда я вспоминаю ваши уроки. Особенно когда иностранные статьи читаю.

Это прозвучало так неожиданно, что я замерла, почувствовав, как что-то теплое и острое одновременно разливается под ребрами.

— Правда?

Мой вопрос вырвался тише шепота, будто я боялась, что громкий звук разрушит этот хрупкий момент.

— Ага.

Он улыбнулся, и в этой улыбке вспыхнул тот самый Сева, который когда-то закатывал глаза на мои замечания.

— Особенно ваше: «Локонов, если бы ты столько же сил в учебу вкладывал, сколько в отмазки...»

Я рассмеялась — по-настоящему, искренне, впервые за эти долгие, тяжелые дни. Смех вырвался из глубины, очищающий, как первый глоток воздуха после долгого ныряния.

— Ну и как, помогло?

Он подмигнул:

— Как видите.

И когда он ушел, оставив после себя лишь легкий шорох халата и едва уловимый запах медицинского спирта, я вдруг почувствовала что-то вроде... гордости.

Не яркой, не оглушительной — крошечной, тёплой искорки, затерявшейся среди всеобщего хаоса страхов, боли и невысказанных слов. Она тлела где-то глубоко внутри, согревая оцепеневшую от переживаний душу.

Он вырос. Стал тем, кем хотел. А я даже не знала.

Дверь кабинета приоткрылась, и меня позвали внутрь. Но прежде чем войти, я еще раз оглянулась — на удаляющуюся спину в белом халате, на его осанку, на лёгкую походку человека, который нашел свое место.

Воздух застрял в груди, а в глазах защипало.

Кажется, я только сейчас начала возвращаться домой.

Не тогда, когда селa в поезд. Не тогда, когда увидела первые огни родного города.

А именно сейчас, когда крошечная искорка в сердце напомнила мне, что не всё в этой жизни разрушено.

Что что-то — нет, кто-то — вырос, выстоял, сохранил в себе частичку тех дней, когда мир казался проще, а будущее — ближе.

Я глубоко вдохнула и шагнула в кабинет.

Кабинет оказался маленьким и удивительно уютным — совсем не таким, какими обычно бывают врачебные помещения. В воздухе витал не только резкий запах лекарств, но и аромат свежесваренного кофе, и что-то ещё — может, домашнее печенье, оставшееся с утра. На столе, заваленном бумагами, стояла скромная кружка с потрескавшейся глазурью, а рядом — фотография в простой рамке, но рассмотреть, кто на ней, я не успела.

За столом сидела молодая девушка лет двадцати пяти — совсем юная для такой должности, но её усталые, но добрые глаза выдавали опыт, куда более значительный, чем могли предположить годы. В них читалась та самая мудрость, которая приходит только после бессонных ночей у постели тяжелобольных.

— Садитесь, Елена Николаевна, — доктор Семёнова указала на стул перед столом. Её голос был тёплым, но в нём чувствовалась профессиональная сдержанность.

Я села, чувствуя, как колени подкашиваются, словно после долгой дороги. Пальцы невольно сжали папку с отцовскими анализами так сильно, что кожа на них побелела, а суставы заныли от напряжения.

— Как... как он на самом деле? — спросила я, и голос предательски дрогнул на последнем слове, выдав всю ту тревогу, которую я так старалась скрыть.

Врач отложила ручку, медленно сложила руки перед собой — этот жест показался мне знакомым, словно она собиралась не просто сообщить диагноз, а приготовилась к чему-то более важному.

— Давайте обо всём по порядку, — сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то, отчего сердце ёкнуло — то ли сочувствие, то ли предостережение.

Я глубоко вдохнула, готовясь к тому, что услышу, но понимая, что никакая подготовка не смягчит правду.

— Говорите, — прошептала я, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

И в этот момент время будто замедлилось, ожидая, какое же слово перевесит —«надежда» или «приговор».

— Тяжело. Инсульт был обширный, — её пальцы, тонкие и ухоженные, бережно раскрыли историю болезни, и передо мной разверзся чёрно-белый ад — снимки мозга с чудовищным тёмным пятном, будто кто-то пролил чернила на снимок. Моё дыхание перехватило, в ушах зашумело, а пальцы сами собой впились в край стола, цепляясь за реальность.

— Но ваш отец — боец. — Голос врача пробился сквозь нарастающую панику, твёрдый, как скала. — Уже начал восстанавлиться.

— Он... — Я проглотила ком в горле, горький, как все несказанные слова за эти годы. — Какие прогнозы?

Доктор Семёнова вздохнула, и в этом вздохе было столько вылеченных и невылеченных пациентов, ночей у постели, радостей и разочарований...

— Медицина — не гадание на кофейной гуще. — Её губы дрогнули в лёгкой, усталой улыбке. — Но...

Она посмотрела мне прямо в глаза, и её взгляд был острым, проникающим, будто видящим насквозь все мои страхи и сожаления.

— У него есть шанс. При условии правильной реабилитации. И поддержки семьи.

Я опустила взгляд, чувствуя, как эти слова обжигают, как раскалённое железо. Поддержка семьи.

Пять лет отсутствия. Как я могу теперь говорить о поддержке?

— Что мне нужно делать? Как помочь?

Голос мой звучал чужим, срывающимся, но в нём зазвучала нотка надежды, крошечная, как первый лучик солнца после долгой ночи.

Доктор откинулась на спинку кресла, её пальцы сложились в замок, а взгляд стал мягче, теплее.

— Во-первых, перестать винить себя. — Её слова ударили прямо в сердце, точнее любого диагноза. — Это видно за версту.

Мои глаза окружились, веки задрожали, будто пытаясь защититься от этой неожиданной, обжигающей правды. Но доктор продолжала, её голос льющийся ровно, как тёплый сироп:

— Во-вторых, набраться терпения. Её пальцы перебирали карандаш, оставляя на бумаге лёгкие, нервные штрихи. — Реабилитация — это месяцы, может, годы.

— В-третьих...

Она вдруг улыбнулась, и в этой улыбке было столько тёплого понимания, что ком в горле стал ещё больше.

— Просто будьте рядом. Говорите с ним.

Я кивнула, чувствуя, как слёзы — горячие, неудержимые — подступают снова, наполняя глаза, готовые хлынуть по щекам.

— Спасибо, — прошептала я, и это слово вышло сдавленным, разбитым, но искренним.

— Не благодарите. — Доктор отодвинула папку, её взгляд стал мягким, почти родным. — Возвращайтесь к нему. Он ждёт.

Когда я вышла из кабинета, ноги сами понесли меня к выходу, будто боясь, что если замедлюсь, смелости не хватит.

В голове звучало только одно, стуча в висках, пульсируя в груди:

Прости, пап. Я теперь всегда рядом. Обещаю.

***

Асфальт под ногами всё тот же — грубый, изъеденный временем, с теми самыми с теми же выбоинами, где скапливались лужи после дождя.

Я медленно шла по периметру, и каждый шаг отдавался в висках глухим эхом, будто земля вторила моим мыслям. Пальцы сами собой впились в ремень сумки, сжимая кожу так, что на ней оставались бледные отпечатки ногтей.

Казалось, даже воздух здесь не изменился — густой, сладковатый от тополиного пуха, резкий от нагретого на солнце металла качелей, и ещё что-то... неуловимо детское, что цепляло за душу, напоминая о сандалях, сбитых коленках и смехе, который разносился по двору беззаботным эхом.

Здесь всё осталось прежним. Только я — нет.

Я остановилась у старой качели, её цепь была теплой от солнца, ровно как тогда, когда я качалась на ней до головокружения, а папа стоял рядом и смеялся, готовый поймать, если я упаду.

Зачем я пришла сюда?

После больничных коридоров, пропитанных запахом антисептика и страха, после разговора с врачом, после всех этих долгих дней, проведённых у отцовской кровати, глядя на его ослабевшие руки и слушая его прерывистое дыхание...

Мне нужно было место, где время остановилось.

Где я всё ещё та самая Лена — не сбежавшая, не предавшая, не сломанная.

Где мир был простым, а будущее — ясным, как летнее небо.

Школа не изменилась.

Все те же глубокие трещины на фасаде, будто морщины на лице старого человека. Те же потертые ступени крыльца, истертые тысячами ног — детских, торопливых, неосторожных. Та же скамейка у входа, где мы когда-то...

Я замираю.

Скамейка не пуста.

На ней сидит мужчина, склонившись над телефоном. Его спина чуть сгорблена, плечи напряжены — знакомая поза, та самая, с которой он когда-то корпел над домашкой. Пальцы быстро двигаются по экрану — все те же длинные, худые, но теперь уверенные, взрослые.

Луч солнца падает на его профиль, и я вижу — резче стал, взрослее, но эти скулы, этот изгиб бровей, эта манера чуть морщить нос, когда сосредоточен...

Нет. Не может быть.

Уходи. Быстро. Пока он не обернулся.

Но ноги не слушаются, будто вросли в эту проклятую землю, которая помнит слишком много. В горле пересыхает, язык прилипает к нёбу, губы — парализованы. В ушах — бешеный стук собственного сердца, громкий, навязчивый, как барабанная дробь перед казнью.

Я замираю, как вкопанная, впитывая каждую деталь.

Как его волосы теперь чуть длиннее, и солнце играет в них золотистыми бликами, которых не было в школьные годы. Как челюсть стала резче, угловатее, мужественнее, но все еще такой узнаваемой. Как белая футболка натягивается на плечах, ставших гораздо шире за эти годы, сильных, уверенных.

И вдруг — будто почувствовав мой взгляд — он поднимает голову.

Сердце замирает, а потом обрушивается вниз, как камень в пустоту.

Время останавливается.

Его глаза — Боже, его глаза — сначала широко раскрываются от неожиданности, будто перед ним призрак, а не живой человек. Потом веки медленно опускаются, тень ресниц ложится на скулы, а взгляд сужается, наполняясь чем-то таким острым, что мне хочется втянуть голову в плечи, спрятаться, исчезнуть.

Теперь в них нет ни капли того тепла, что было раньше. Ни искры, ни смеха, ни того мальчишеского задора.

Только боль.

Холодная. Выдержанная, как вино, что становилось только крепче с годами.

Брови его резко взлетают вверх, морщиня лоб — знакомая гримаса, но теперь в ней нет прежней беззаботности. Губы слегка приоткрываются, будто он хочет что-то сказать, но голос застревает где-то глубоко внутри.

Он медленно встаёт.

Высокий, как всегда, но теперь в его движениях какая-то новая осторожность, будто боится спугнуть момент, разрушить эту хрупкую грань между прошлым и настоящим.

— Лена...

Его голос. Его чёртов голос, который снился мне первые два года, преследовал в полусне, эхом отзывался в тишине пустой квартиры. Немного грубее, глубже, но всё тот же — с той хрипотцой на низких нотах, от которой когда-то мурашки бежали по спине.

Я вижу, как дрожит его рука, как телефон соскальзывает из пальцев и падает на асфальт с глухим стуком, но это остаётся без внимания.

Вижу, как сбивается его дыхание — прерывистое, неровное, будто он только что пробежал марафон.

Вижу, как на его лице отражается всё — и немой вопрос, и безумная надежда, и тот страшный день, который разорвал нас на «до» и «после», но так и не смог стереть это — эту мгновенную, живую реакцию при виде меня.

В ушах звенит, будто кто-то зажал в кулаке тысячу колокольчиков и трясёт ими прямо у моих висков.

Сердце бьётся так бешено, что, кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку, вырвется наружу и упадёт к его ногам — кровоточащее, но всё ещё живое.

Он ждал.

Эта мысль обжигает страшнее всего.

Не просто помнил. Не просто не забыл. Ждал.

И сейчас он стоит передо мной, и всё, что я могу сделать, — это смотреть, как его глаза наполняются тем, что я так отчаянно боялась увидеть.

Ветер донес запах его одеколона — новый, чужой, с нотами дорогой древесины и морозной свежести, но под ним, глубоко-глубоко, все тот же родной аромат кожи, теплый, землистый, знакомый до дрожи. От него голова закружилась, колени подкосились, будто все эти годы просто исчезли, растворились в вечернем воздухе.

Мы смотрели друг на друга через школьный двор, застывший в золотистом свете заката. Тени от тополей тянулись между нами, как паутина невысказанных слов. Где-то далеко прозвенел велосипедный звонок — звонкий, беззаботный, как в детстве. Залаяла собака, и этот звук разрезал тишину, напоминая, что мир все еще живет, дышит, движется вперед, хотя для нас время словно остановилось.

Это было слишком.

Слишком реально. Слишком близко.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — мелкие, острые, как иголки. Сердце стучало так громко, что, казалось, он слышит его сквозь расстояние. Ладони вспотели, пальцы сжались в беспомощные кулаки.

И я сделала шаг назад. Потом ещё один.

Неосознанно. Инстинктивно. Как раненая птица, оторвавшаяся от сети, но ещё не верящая в свободу.

Я не готова. Не сейчас. Не здесь.

— Подожди...

Его голос раскололся, зацепился за мой слух, словно крючком. Он протягивает руку, и в этом жесте — вся его сущность, вся боль, вся отчаянная надежда, что ещё не всё потеряно. Пальцы дрожат, едва не касаясь воздуха между нами — этого невидимого барьера, который я возвела за пять долгих лет.

Дыхание перехватило, горло сжалось, как будто кто-то обмотал его проволокой.

— Прости...

Шёпот сорвался с губ, лёгкий, как пух, и растворился в шуршащей листве, не долетев, не доложив, не достучавшись.

Тело среагировало раньше разума — резкий поворот, толчок ногами, бег.

Я бежала, спотыкаясь о неровности асфальта, чувствуя, как подошвы горят через тонкую ткань балеток. Ветер бил в лицо, свистел в ушах, но я его не ощущала — только пустоту, только острую, колющую необходимость бежать, бежать, бежать.

От его глаз, которые видели слишком много.

От этого двора, где мы когда-то были счастливы.

От прошлого, которое, как хищник, догнало меня здесь, среди этих стен, этих деревьев, этих воспоминаний.

За спиной раздаётся крик — рваный, хриплый, на грани отчаяния.

— Лена, чёрт возьми, остановись!

Но я только ускоряюсь, подгоняемая страхом, стыдом, чем-то ещё, чего даже назвать не могу.

Пух забивается в лёгкие, царапает горло, смешивается со слезами на щеках.

Сердце колотится так бешено, так громко, что кажется, вот-вот разорвёт грудную клетку, вырвется наружу и останется лежать на этом проклятом асфальте, рядом с моими разбитыми мечтами.

Я бегу.

Бегу, хотя ноги заплетаются, хотя в боку колет, хотя каждый вдох обжигает, как огонь.

Не оглядываться. Не оглядываться. НЕ...

Я твердила это себе, как мантру, вбивая каждое слово в такт бешено колотящегося сердца. Губы шептали автоматически, бессмысленно, пока ступни шлёпали по раскалённому асфальту, отправляя вверх мелкие камешки.

Но на повороте всё же обернулась.

Предательски. Невольно. Как во сне, когда знаешь, что нельзя, но не можешь удержаться.

Он не побежал за мной.

Стоит посреди двора, одинокий силуэт в золоте заката, руки бессильно опущены, пальцы слегка подрагивают. В его позе — столько поражения, столько сломленности, что в горле встаёт горький ком, а веки предательски наполняются влагой.

Хочется кричать.

Кричать так, чтобы стёкла в окнах задрожали. Кричать его имя, свою боль, всю эту несправедливость.

Но губы только беззвучно дрожат, а голос заперт где-то глубоко внутри, вместе с остатками смелости.

Я побежала быстрее.

Пока в лёгких не стало гореть, как от глотка чистого спирта. Пока школьный двор не скрылся за поворотом, словно декорация к старому кошмару. Пока ноги не онемели от усталости, а слёзы не смешались с потом на раскалённых щёках.

Только в пустом переулке, где стены домов смыкались, как стенки могилы, позволила себе остановиться.

Прислонилась к холодной стене, чувствуя, как шершавая штукатурка впивается в ладони. Грудь вздымалась часто, жадно, рот был раскрыт, но воздуха всё равно не хватало.

И тогда, в этой тишине, наконец позволила себе то, в чём отказывала всю дорогу — тихий, сдавленный всхлип, который разорвал тишину, как нож бумагу.

Потому что он не побежал вслед. Потому что он отпустил. Потому что теперь я точно знала — это действительно конец.

И даже если где-то в глубине души я сама этого хотела, боль от этого была настолько реальной, что казалось, кто-то вырывает сердце голыми руками.

Я медленно опустилась на землю, словно кто-то перерезал все сухожилия в ногах. Асфальт подо мной оказался шершавым, как наждачная бумага, впиваясь в кожу через тонкую ткань платья. Обхватила колени руками, втянув голову, как раненый зверь, ища последнее убежище в собственном теле.

Прижала ладонь ко рту, чувствуя, как по ней растекается что-то солёное — слёзы, пот, стыд, боль, всё вместе, всё сразу. Пальцы дрожали, цепляясь за губы, будто пытаясь запереть внутри то, что рвалось наружу глухими, рваными всхлипами.

Прости. Прости. Прости.

Но эти слова так и остаются в моей голове.

Впервые за пять лет позволяю себе выплакать все то, что так тщательно прятала. Слёзы льются потоками, горячими, едкими, смывая макияж, притворство, ложь, которой я себя кормила все эти годы. Тело сотрясают судорожные вздохи, грудь болит, как после удара, но я не останавливаюсь. Не могу. Не хочу.

Здесь.

В том самом месте, где когда-то началась наша история.

И где теперь, кажется, поставили точку.