Часть 4. Лена

Я шла по знакомым улицам, но они будто потеряли свои очертания — дома расплывались в слепящем солнечном мареве, тротуары колебался под ногами, как палуба во время качки. Прохожие становились всего лишь цветными пятнами в периферии зрения, а гул машин доносился словно из-под толстого слоя воды — приглушенный, далекий, не имеющий ко мне никакого отношения.

В ушах все еще стоял тот самый звон — высокий, пронзительный, будто кто-то ударил по хрустальному бокалу и оставил его вибрировать в пустом пространстве моего черепа. Пальцы сами собой сжимались в кулаки, ногти впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы красных отметин.

Солнце било прямо в глаза, беспощадное, ослепляющее. Оно прожигало сетчатку, заставляя слезы течь по щекам горячими ручейками, но я и не думала поднимать руку, чтобы защититься. Пусть слезятся. Пусть горят. Может быть, если они выгорят совсем, я наконец перестану видеть его лицо — эти карие глаза, в которых читалось столько понимания, что становилось невыносимо; эти губы, сжатые в тонкую ниточку сдержанной боли; эту тень на щеке от непослушной пряди волос...

Я шла, не разбирая дороги, позволяя ногам самим нести меня куда-то. Город вокруг продолжал жить своей жизнью — где-то смеялись дети, где-то звонил телефон, где-то хлопала дверь кафе. Но все это было словно за толстым стеклом — видимое, но неосязаемое, не имеющее ко мне никакого отношения.

Кухня встретила меня густым, удушливым воздухом, где смешались запахи перекипевшего борща и лекарственной горечи. На плите булькала кастрюля, пар оседал на холодных поверхностях мелкими каплями, будто кухня плакала. Гена сидел за столом, погруженный в бумаги — его крупные пальцы медленно перебирали документы, оставляя на пожелтевших листах едва заметные отпечатки пота.

Я ворвалась, как ураган. Дверь захлопнулась с такой силой, что по стенам пробежалась дрожь. Со стены сорвалась фотография в деревянной рамке — мы с ним, десять лет назад, на школьном дворе. Стекло треснуло, разделив наши улыбчивые лица зигзагом, точно подчеркнув, что прошлое уже не склеить.

— Ты знал, — мой голос не дрожал, а вибрировал, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Не от слёз, от ярости. — Ты знал, что он там работает.

Гена поднял глаза медленно, будто каждое движение давалось ему с невероятным усилием. Его пальцы впились в край стола — костяшки побелели, кожа натянулась так, что стали видны голубоватые прожилки вен. В его взгляде не было ни удивления, ни страха — только усталая готовность принять удар.

Воздух между нами сгустился, наполнившись невысказанными обвинениями. За окном завыл ветер, ударяя веткой по стеклу — ровный, настойчивый стук, словно кто-то пытался достучаться до нас из прошлого. На плите зашипел борщ, пузыри лопаясь на поверхности, как мои последние иллюзии.

Я ждала ответа, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, отдаваясь глухим эхом в ушах. Каждая секунда молчания прожигала меня изнутри, превращая ярость в нечто более страшное — в ледяное понимание, что ответ мне уже известен.

— Да, — ответил он спокойно, и это спокойствие резануло по нервам, как тупой нож. Его голос был ровным, почти бесстрастным, но в уголках глаз дрожали мелкие морщинки — словно он сдерживал что-то гораздо большее. — Знал.

Я застыла, впиваясь ногтями в собственные ладони. В груди бушевал ураган — я ждала оправданий, объяснений, хотя бы тени раскаяния в его глазах. Но он лишь отодвинул стул с противным скрипом, поднялся во весь свой рост, и внезапно кухня показалась тесной, его плечи заполнили всё пространство между мной и выходом.

— И что? — прошипела я, и мой голос звучал чужим, змеиным, пропитанным ядом. — Ты специально меня туда отправил? Чтобы я... — горло сжалось, — что, столкнулась с ним лицом к лицу?

Гена не ответил сразу. Он развернулся, подошёл к плите — его движения были нарочито размеренными, будто в замедленной съемке. Рука взяла чайник, налила кипяток в потертую кружку с надписью «Лучшей сестре». Вода булькнула, пар заклубился, оседая на его ресницах мельчайшими каплями. Он бросил пакетик чая — он упал, обмякший, окрашивая воду в грязно-янтарный цвет.

Каждое его движение было пыткой. Он знал это. И делал специально — давая мне время, заставляя дышать глубже, наблюдать, ждать.

Я стояла, чувствуя, как гнев медленно превращается в что-то другое — в леденящее недоумение, в страх, в детскую обиду.

— Скажи честно, — его голос прозвучал мягко, но в нем дрожала стальная нить, будто он с трудом удерживал себя в руках.

Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не осуждение, а что-то более страшное — понимание. Глубокое, выстраданное.

— Он сделал что-то сегодня? Что-то, что тебя разозлило? Сказал что-то не то?

Я открыла рот, чувствуя, как подкатывает ком к горлу. Воздух стал густым, как сироп, каждое слово приходилось вытаскивать из себя с усилием.

— Нет... — мой голос сорвался на шепот, став таким тихим, что его почти заглушило тиканье часов на стене. — Он... помог.

Гена кивнул, его пальцы обхватили кружку крепче — я видела, как дрожит поверхность чая, отражая дрожь в его руках. Он медленно поставил ее передо мной, и пар поднялся между нами, как дымка воспоминаний.

— Год, Лен. — Он произнес это так, будто каждый месяц того года был отпечатан у него на сердце шрамами. — Целый год он ждал тебя.

Я замерла. Время словно остановилось. Где-то за окном пролетела птица, отбрасывая быструю тень на стол. В кружке чай остывал, и листок мяты, вынырнувший из глубины, медленно опускался на дно, как мои последние сопротивления.

Гена не сводил с меня глаз, и в его взгляде было столько боли и любви, что я почувствовала, как что-то внутри — какая-то старая, окаменевшая часть меня — начала трещать по швам.

— После... всего, — Гена сделал паузу, его пальцы нервно перебирали край стола, оставляя влажные следы на деревянной поверхности. Голос дрогнул, будто каждое слово обжигало ему губы. — Он завалил экзамены. Каждый день... — он замолчал, глотнув воздух, — каждый божий день приходил к нам. Стоял под дверью, мокрый от дождя или покрытый снежной пылью, и спрашивал одним и тем же надтреснутым голосом, не было ли от тебя новостей.

Я сжала кружку так, что в висках застучало от напряжения. Фарфор, нагретый почти до боли, впивался в ладони, но я не могла разжать пальцы — будто это была единственная точка опоры в рушащемся мире.

— Полгода. — Гена произнес это слово с особой тяжестью. — Полгода полной тишины с твоей стороны... Потом он... — голос брата внезапно смягчился, — потом он взял себя в руки. Буквально по кусочкам. Начал готовиться заново.

Перед глазами поплыл образ: Ваня, сгорбившийся над книгами в полутемной комнате. Его волосы спутаны, тени под глазами такие густые, будто их нарисовали углем. На столе — десятки исписанных листов, смятая салфетка с пятнами кофе, пустая пачка сигарет. Его пальцы дрожат, перелистывая страницы.

Я вдруг почувствовала вкус железа во рту — так сильно я прикусила щеку. Чай в кружке давно остыл, на поверхности образовалась маслянистая пленка, отражающая искаженное лицо — мое или его, я уже не понимала.

Гена вздохнул, и этот звук словно вернул меня в реальность. Его рука нерешительно потянулась ко мне, замерла в воздухе и опустилась обратно.

— Когда сдал на высокий балл, — голос Гены стал тише, глубже, словно он боялся разбудить старые воспоминания, — пришел ко мне. В тот вечер лил такой дождь, что вода стекала с его куртки лужами прямо на наш ковер. — Он стоял на пороге, мокрый до нитки, но с горящими глазами, и спрашивал, где ты. — Гена провел рукой по лицу, стирая невидимую усталость. — Говорил, что поступит туда, где ты есть. Что готов искать тебя по всей стране. Я... не сказал.

Я замерла, чувствуя, как сердце начинает биться чаще — гулкие удары отдавались в висках, в кончиках пальцев, даже в сжатых челюстях.

— Он уехал в Питер, — продолжил Гена, его пальцы бессознательно сминали уголок салфетки, превращая ее в мятый комок. — Но каждые каникулы, каждые выходные... — он сделал паузу, глядя куда-то поверх моей головы, — возвращался. В любую погоду. С первым утренним поездом. Стоял под нашей дверью и спрашивал одним и тем же надтреснутым голосом, не вернулась ли ты.

Перед глазами поплыл образ: Ваня на вокзале, с рюкзаком за плечами, в поездах, которые везут его туда и обратно. Его профиль в мутном стекле вагона, пальцы, сжимающие билет до мятых складок, бессонные глаза, высматривающие в толпе несуществующий силуэт. Снова и снова. Год за годом.

— Окончил университет с красным дипломом, — голос Гены стал мягче, теплее, в нем появились нотки гордости. — Мог бы остаться там. Получить хорошую работу. Но вернулся сюда.

Я сжала кружку так, что побелели не только пальцы — вся кисть стала мраморно-холодной. Чай давно остыл, но я все еще чувствовала его жар где-то глубоко внутри.

— Почему?

Гена посмотрел на меня — прямо, без укора, таким взглядом, от которого хотелось то ли закрыться, то ли броситься в его объятия, как в детстве.

— Потому что надеялся, — он произнес это просто, будто говорил о самом очевидном в мире. — Что когда-нибудь ты вернешься.

Я опустила глаза. В темной поверхности чая отражалось мое лицо — уставшее, изможденное, но уже не такое потерянное. В глубине кружки плавала одинокая чаинка, похожая на лодку, застрявшую посреди океана.

— Он мог бы забыть, — прошептала я, и мой голос дрогнул, как та самая чаинка на невидимых волнах.

— Но не забыл, — ответил Гена, и в его голосе зазвучала та самая сталь, которая всегда появлялась, когда он говорил о действительно важном. — Ни на один день.

Я сидела за столом, ощущая холод фарфора под пальцами — кружка давно остыла. Пар больше не поднимался над ним, как не поднимались во мне слова, застрявшие где-то между горлом и грудью, тяжелые и невыносимые.

Гена ждал. Он сидел напротив, его дыхание было ровным, почти неслышным, но я чувствовала каждый его вздох. Он всегда умел ждать, и эта его черта сейчас одновременно успокаивала и мучила.

Я чувствовала, как по щеке скатывается слеза, но не стала ее вытирать. Пусть видит. Пусть знает, что его слова попали прямо в сердце.

— Я... — голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.

Что я могла сказать? Что пять лет моей трусливой тишины — это ничтожная пыль по сравнению с его ежедневным ожиданием? Что мой побег, который я называла «свободой», на самом деле был малодушным бегством, а его верность — тем самым подвигом, о котором слагают легенды, но редко встречают в жизни?

Еще одна слеза. Потом еще. Они падали на стол с тихими шлепками, оставляя темные круглые пятна на дереве.

Гена встал — медленно, как человек, несущий неподъемную ношу. Его тень накрыла меня целиком, но вместо страха пришло странное облегчение. Его руки — большие, грубые, с выступающими венами — легли на мои плечи. Тепло от них проникло сквозь ткань, согревая окоченевшую душу.

— Лен...

Я зажмурилась, но слезы, горячие и неудержимые, пробивались сквозь сомкнутые ресницы, оставляя соленые дорожки на щеках. Каждая капля жгла кожу, словно расплавляя ледяную броню, что так долго скрывала мою боль.

— Я не знала, — прошептала я. — Я думала...

Что я думала? Что он забыл? Что его жизнь пошла дальше?

Гена присел рядом, обнял меня. Его руки, сильные и надежные, обняли меня, и я утонула в этом объятии, уткнувшись лицом в его плечо. Ткань его рубашки пахла стиральным порошком и чем-то еще — тем самым домашним запахом, что всегда ассоциировался с безопасностью. Как тогда, в детстве, когда он заслонял меня от злых бездомных псов.

— Он никогда не спрашивал, почему ты уехала, — тихо сказал Гена, его дыхание шевелило мои волосы. — Только — где ты.

Это ранило сильнее всего.

Я всхлипнула, и звук этот, детский и беспомощный, отозвался где-то глубоко внутри. Рука Гены легла на спину — тяжелая, теплая, и начала гладить медленно, по кругу, точно вырисовывая на коде успокаивающие узоры. Так же, как когда-то мама убаюкивала нас после кошмаров, когда мы прибегали к ней среди ночи, дрожащие и заплаканные.

— Я не... я не заслужила этого, — выдохнула я. Голос мой дрожал, выдавая всю ту боль и стыд, что копились годами где-то под рёбрами, сжимая сердце холодными пальцами.

Гена отстранился, но лишь для того, чтобы взять моё лицо в свои широкие, натруженные ладони. Его кожа была шершавой от работы, но тепло, исходившее от них, казалось, проникало прямо в душу, растворяя лёд, что сковал меня изнутри. Он наклонился чуть ближе, и я увидела в его глазах — таких же, как у меня, только более усталых — всё то, что не требовало слов: понимание, прощение, бесконечную братскую любовь.

— Любовь не про заслуги, дура, — он улыбнулся той самой ухмылкой, что всегда выводила меня из себя. Но сейчас она не злила, а, наоборот, согревала, как солнце после долгой зимы. — Она просто есть.

Я засмеялась сквозь слезы, и звук получился странным — горьким и легким одновременно, будто что-то тяжёлое наконец отпустило. Слёзы катились по щекам, смешиваясь со смехом, оставляя на губах солёный привкус.

Гена, не церемонясь, вытер мне лицо своим рукавом — грубо, по-братски, но с такой нежностью, что сердце сжалось ещё сильнее.

— Ну что, рева-корова, хватит? Или еще поплачем? — спросил он, и в его голосе звучали знакомые нотки старого задиры.

Я толкнула его в плечо, но уже улыбалась.

— Идиот.

Мы сидели так, плечом к плечу, в тишине, что обволакивала нас, как тёплое одеяло. За окном медленно темнело — день угасал, окрашивая небо в нежные сиреневые и золотые тона.

Гена всё ещё держал моё лицо в своих грубых ладонях, когда я задала этот вопрос. Его большие пальцы осторожно провели по моим скулам, стирая следы слёз, но новые капли тут же выкатывались из глаз, горячие и неудержимые.

— Разве так бывает? — голос мой звучал сдавленно, будто я говорила сквозь толщу воды. — Мы же... мы почти не знали друг друга. Всего несколько месяцев. Как можно любить того, с кем даже не успел...

Я замолчала, не в силах подобрать слова. Как объяснить это? Как передать ту пропасть между нами — не было ни совместных рассветов, пережитых вместе, ни ссор из-за пустяков, ни даже прощального поцелуя. Только страх, острый как лезвие, только алая лужа на полу класса и мои ноги, уносящие меня прочь без оглядки.

Гена вздохнул — глубоко, так что его грудь заметно поднялась под потертой фланелевой рубашкой. Он отпустил моё лицо, и сразу стало холодно без его тёплых ладоней. Откинувшись на спинку стула, он принялся постукивать пальцами по столу в том ритме, в котором он всегда думал.

— Ты помнишь бабушкину кошку? — спросил он неожиданно, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, ностальгическое.

Я моргнула, сбитая с толку. Его слова повисли в воздухе, такие простые и такие непонятные, словно он говорил на другом языке.

— Какую ещё... — начала я, но голос сорвался, потерявшись в лабиринте воспоминаний.

— Рыжую, — повторил Гена, и в его глазах вспыхнули золотистые искорки. — Ту, что прибилась к нам летом, когда тебе было десять. Помнишь, как она царапала всех, кто пытался её погладить?

Перед глазами поплыл образ — облезлый комок шерсти с глазами, полными дикой злобы. Она сидела под крыльцом, выгибала спину и шипела, если кто-то приближался. Все её боялись. Все, кроме меня.

— Ну и? — прошептала я, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

Гена улыбнулся той особой улыбкой, которая всегда появлялась, когда он вспоминал наше детство.

— Она прожила с нами три недели, — сказал он, и его пальцы невольно сжались, будто пытаясь удержать что-то неуловимое. — А когда убежала, ты рыдала два месяца. Каждую рыжую кошку на улице принимала за неё. Носила в кармане кусочки колбасы — на всякий случай.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он резко поднял руку. Его ладонь, покрытая шрамами и мозолями, замерла в воздухе, как в стоп-кадре.

— И не говори, что это не одно и то же. Для тебя тогда — было.

Я сжала губы, ощущая, как по спине пробегают мурашки. Воздух в кухне вдруг сгустился, наполнившись ароматом чая и чего-то неуловимого — ностальгии, может быть, или той самой правды, от которой так хотелось бежать.

— Это... это другое, — прошептала я, но голос мой дрогнул, выдавая слабость.

— Почему? — Гена наклонился вперед, и его тень накрыла стол, словно пытаясь дотянуться до меня. В его глазах — таких же карих, как у папы, только с золотистыми искорками — читалось что-то неуловимое: то ли вызов, то ли мольбу. — Потому что у вас не было времени?

Я закрыла глаза, и перед веками сразу же встал Ваня — не тот мальчишка из прошлого, а взрослый мужчина, каким увидела его сегодня. Его руки — сильные, но такие осторожные, когда он вручал мне тот дурацкий флакон с мятными таблетками. Его голос — низкий, спокойный, пробивающийся сквозь панику, как луч света сквозь грозовые тучи.

Гена продолжал, и каждое его слово падало прямо в душу:

— Любовь не считает месяцы, Лен. Она либо есть, либо нет.

— Но как можно... не жить дальше? — прошептала я, и голос мой дрожал. Каждое слово обжигало губы, будто я говорила что-то запретное. — Как можно ждать призрака?

Гена взял мою руку в свою — его ладонь, шершавая от работы, но невероятно тёплая, закрыла мои холодные пальцы целиком. В этом прикосновении была вся наша история — и детские ссадины, которые он заклеивал, и подростковые слёзы, которые вытирал своим рукавом.

— Кто сказал, что он не жил? Он учился. Работал. Стал психологом, чёрт возьми. — Он сжал мои пальцы, крепко, но нежно. — Ждать — не значит застыть. Это значит... оставить в жизни место. На всякий случай.

Я выдохнула, и вместе с воздухом из груди будто вырвалось что-то тяжёлое, что годами давило на рёбра. Где-то за окном запел дрозд — его чистые, переливчатые ноты казались такими неожиданными для этого осеннего вечера.

— А если... если я не оправдаю его ожиданий? — спросила я, глядя на наши сплетённые пальцы.

Гена рассмеялся — громко, искренне, как в детстве, когда мы носились по двору без забот.

— Да брось. Он же видел тебя сегодня в самом жутком виде — с соплями, слезами и истерикой. И что? Всё ещё здесь.

Он не отпускал мою руку, а его взгляд стал пристальным, слишком проницательным. Казалось, он видит не только меня, но и все мои страхи, сомнения, ту боль, что я так тщательно прятала все эти годы.

— Лен, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Он не ждал какого-то идеала. Он ждал просто тебя. Настоящую. Со всеми твоими... — он махнул свободной рукой, — ...твоими тараканами, истериками и всем прочим.

Я опустила глаза, чувствуя, как новые слёзы подступают к глазам, горячие и предательские. Они жгли веки, угрожая прорваться наружу, и я сжала кулаки, пытаясь взять себя в руки.

— А ты? — Гена спросил так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь гул в ушах. — Ты его... что чувствуешь?

Я замерла, будто вросла в стул. Вопрос повис в воздухе между нами, тяжелый и неудобный, как забытая правда. Стены кухни внезапно сжались, потолок опустился — мне не хватало воздуха. Я резко встала, отодвинув стул с противным скрипом, и подошла к окну, цепляясь взглядом за что-то во дворе, за любую деталь, которая могла бы отвлечь.

За стеклом темнел вечер. Тени на кухне становились длиннее, сливаясь в углах в темные пятна, будто сама комната нехотя готовилась к ночи.

— Я... — губы дрогнули, и я почувствовала, как подкатывает ком к горлу, горячий и колючий. — Я не позволяла себе об этом думать.

Гена молчал, давая мне время.

— Он был моим учеником, — прошептала я, глядя на свои дрожащие пальцы, которые бессознательно скручивали край футболки. — Я... я даже представить не могла... Это было неправильно. Даже если не брать во внимание разницу в возрасте...

Гена поднял бровь, и в его глазах вспыхнул тот самый огонек, который всегда появлялся, когда он ловил меня на противоречии:

— Три года? Серьёзно?

— Не только в этом дело! — голос сорвался, став выше, чем я хотела.

— А в чём тогда? Скажи честно: он тебе сразу понравился?

— Нет! — я резко вскинула голову, и прядь волос прилипла к мокрой щеке. — Совсем наоборот.

И тут правда всплыла в памяти, яркая, как вспышка — первые дни, когда этот долговязый паренёк с слишком умными глазами специально отвечал неправильно на уроках, лишь бы привлечь внимание. Как он закатывал глаза, когда я делала ему замечания, но при этом всегда оставался после занятий, придумывая глупые предлоги. Как его пальцы, длинные и ловкие, нервно перебирали ручку, когда я подходила проверить его работу.

Я зажмурилась, но образ не исчез — Ваня, каким он был тогда: взъерошенные волосы, вечно мятые рубашки и худи, упрямый подбородок. И эти глаза... эти слишком взрослые глаза, которые видели меня насквозь даже тогда.

— Он меня раздражал, — вырвалось у меня, и слова полились, как прорвавшая плотину вода. — Эти его дурацкие улыбки, когда я делала замечания. Как уголки губ дрожали, будто он знал какую-то тайну. Как он специально задерживался после уроков, придумывая идиотские предлоги...

Гена засмеялся — громко, раскатисто, так что даже кастрюли на плите зазвенели:

— Ну, парнишка старался, надо отдать должное.

— Это не смешно! — я сжала кулаки. В груди что-то клокотало, горячее и живое. — Меня бесили его дурацкие вопросы после уроков, этот взгляд... — голос сорвался, стал ниже. — Как будто я какая-то загадка, которую он обязан разгадать. Как будто под моей кожей есть что-то, что он должен увидеть...

Я резко замолчала, осознав, что сказала слишком много. Воздух в кухне стал густым, наполненным чем-то электрическим.

Гена заухмылялся во весь рот, и в его глазах загорелись знакомые огоньки — те самые, что всегда появлялись, когда он чувствовал свою правоту.

— Ага-а, — протянул он, растягивая слово, как жвачку. — Значит, запомнила, как он на тебя смотрел. До мелочей, я смотрю.

— Перестань! — я швырнула в него кухонным полотенцем, которое тут же бессильно упало между нами. Голос дрожал, но уже не от злости. — Я просто... Он был настырным, вот и всё.

Гена засмеялся снова, подняв руки в мнимой защите, но его глаза были теплыми и понимающими.

— Ох уж эти наглые восемнадцатилетние, да? — Гена качал головой, но в уголках его глаз собирались смешливые морщинки. — Совсем страх потеряли — влюбляются в своих учителей.

Я почувствовала, как жар разливается по щекам, а пальцы сами собой сжали край стола до побеления костяшек.

— Ему было семнадцать, когда мы познакомились, — поправила я автоматически, затем сжала губы, поняв, что попалась в его ловушку.

Гена замер, и его лицо озарилось торжествующей улыбкой — медленной, как восход солнца, и такой же неотвратимой.

— А потом исполнилось восемнадцать, — не унимался он, растягивая слова, будто наслаждаясь моментом, — и он уже заканчивал школу. Так что технически...

— Технически он оставался моим учеником! — голос мой сорвался на высокой ноте, отдаваясь звоном в ушах. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Это профессиональная этика! Границы! Я была в положении власти, а он...

— Он был влюблен, — перебил Гена, и его голос внезапно стал глубже, серьезнее, словно сбросил с себя маску шутника. В его глазах, обычно таких насмешливых, теперь читалась неподдельная убежденность.

— Это не имеет значения, — прошептала я, но голос дрогнул, выдавая мою неуверенность.

— Имеет. Он заканчивал школу. Ты была всего на три года старше. Ничего криминального.

— Но я всё равно оставалась его преподавателем! — мои пальцы вцепились в край стола. В ушах сильнее застучала кровь. — Это... это злоупотребление положением.

Гена вздохнул — долгий, усталый звук — и потер переносицу, будто пытаясь стереть нахлынувшую головную боль. В этом жесте было столько привычного раздражения и одновременно заботы, что у меня сжалось сердце.

— Лен, ты реально думаешь, что он был какой-то беспомощной жертвой? — он засмеялся, но смех звучал горько. — Этот парень с первого дня знал, чего хочет. И добивался этого вполне осознанно.

Я отвернулась к окну, где на запотевшем стекле отражалось мое раскрасневшееся лицо — глаза, блестящие от недавних слез, губы, сжатые в тонкую белую полоску.

— Это не делает ситуацию правильной, — прошептала я, но голос звучал уже без прежней уверенности, дрожа на последнем слове.

Гена подошел ко мне, и его шаги по скрипучему полу отдавались в тишине кухни, будто отсчитывая секунды моего сопротивления. Его рука легла на мое плечо — тяжелая, теплая, знакомая до боли.

— А кто сказал, что любовь должна быть «правильной»? — спросил он, и его голос, обычно такой резкий, теперь звучал почти нежно. — Она либо есть, либо нет.

Я почувствовала, как его пальцы слегка сжимают мое плечо, словно пытаясь передать то, что сложно выразить словами.

— А все эти условности... — Гена вздохнул, и его дыхание, теплое и ровное, коснулось моей щеки.

Он замолчал, давая мне время, но его молчание было красноречивее любых слов. В нем читалось понимание, поддержка и что-то еще — может быть, легкая грусть за те годы, что мы потеряли из-за моих страхов.

— Ты же не воспользовалась его доверием. — продолжил он, и его голос стал еще тише. — Не манипулировала. Просто... позволила себе увидеть в нем человека.

— Разве это преступление? — Гена закончил, и его слова, такие простые, прозвучали как приговор.

Я закрыла глаза, чувствуя, как старые аргументы — те, что годами крутились в моей голове, как заезженная пластинка, — рассыпаются, как песочный замок под напором прилива. В груди что-то сжалось, потом разжалось, освобождая место для чего-то нового — легкого, почти невесомого.

— А теперь... — мой голос сорвался, превратившись в едва слышный шёпот. Губы дрожали, а в груди колотилось что-то живое и трепетное, словно пойманная птица.

— А теперь, — Гена продолжил за меня, и каждый его слог звучал чётко, — он твой коллега.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые и неоспоримые. Я чувствовала, как они оседают на коже, проникают под неё, наполняя тело странной дрожью.

Я подняла на брата глаза, и в его взгляде — этих знакомых до боли карих глазах — увидела не насмешку, а тихую, почти отеческую поддержку.

— Ты думаешь, это меняет что-то?

— Меняет всё, — Гена чуть сжал моё плечо. — Теперь вы на равных.

Я глубоко вдохнула, и воздух наполнил лёгкие до боли, будто я впервые за долгие годы по-настоящему дышала.

— Мне нужно время.

Гена кивнул, медленно отпустил моё плечо и отошёл на шаг, оставляя мне пространство. Его глаза блестели в полумраке кухни, отражая свет лампы, как два тёплых уголка.

— Оно у тебя есть.

И впервые за долгие годы эти слова не звучали как приговор. Где-то в груди, под рёбрами, что-то ёкнуло — слабо, но отчётливо. Как будто сердце, так долго спавшее, наконец начало просыпаться.