Часть 17

Допрос длился три часа.

Три бесконечных часа, за которые я, казалось, прожил ещё одну жизнь.

Я сидел в пустом классе, за столом, на котором ещё остались следы от лабораторных работ по химии. Передо мной лежала папка с документами, а напротив сидел следователь — мужчина лет сорока с усталыми глазами и глубокими морщинами вокруг рта.

Я повторял одно и то же, как заезженная пластинка: да, Рауль угрожал, да, он напал первым, да, у него был пистолет.

Меня трясло — не от страха, а от дикой, всепоглощающей злости, которая клокотала где-то в груди, как кипящая лава.

Но больше всего бесило то, как следователь смотрел на меня — его усталые, навыкате глаза изучали каждое моё движение, будто я что-то недоговариваю, будто в моей истории есть прорехи.

Я отвечал честно, но каждый раз, когда перед глазами вставал образ Лены — её бледное лицо, дрожащие руки перед дулом пистолета и широко открытые глаза, которые были полны не страха, а какой-то странной решимости — голос предательски дрожал, и я кусал губу до боли, чтобы взять себя в руки.

Следователь с недовольным выражением лица, кивал, что-то методично записывал в свою потрёпанную папку, иногда переспрашивал одни и те же вопросы, будто проверяя, не собьюсь ли я:

— То есть вы утверждаете, что Кудинов планировал это заранее?

— Да, — отвечал я, чувствуя, как от этого простого слова в груди разгорается огонь.

Следователь задумчиво постучал ручкой по столу:

— А почему, по-вашему, он так зациклился именно на ней?

Я молчал, глядя на свои руки, на царапины и синяки, оставшиеся после сегодняшнего кошмара.

Потому что на этот вопрос не знал ответа.

— Ты молодец, что не растерялся, — сказал он в конце, закрывая папку с таким видом, будто это дело уже ему осточертело. — Но тебе повезло. Очень.

Я молча кивнул, хотя внутри всё кричало от несправедливости. Разве это везение — видеть, как человек, которого ты знал годами, превращается в монстра? Разве это везение — дрожать от каждого шороха, ожидая, что он вернётся?

— Можешь идти. Но если вспомнишь что-то еще — сразу звони.

— Конечно.

Но знал, что не позвоню.

Потому что некоторые вещи нельзя объяснить протоколом. Некоторые раны не залечат никакие допросы.

Я вышел в коридор, где уже толпились остальные ученики. Их взгляды — любопытные, испуганные, сочувствующие — буквально жгли кожу.

Но я не видел их.

Перед глазами снова стояла кровь.

Треск полицейских раций, гул десятков встревоженных голосов, резкие вспышки фотоаппаратов — всё сливалось в оглушительный хаос, какофонию, которая давила на виски и заставляла сердце биться чаще. Воздух был наполнен запахом пороха, металла и чего-то ещё — страха, отчаяния, адреналина.

Вокруг царил хаос — кто-то рыдал, обхватив голову руками, кто-то истерически смеялся, не в силах справиться с нервным перенапряжением, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, с пустым, отсутствующим взглядом.

Я стоял, прислонившись к холодному школьному забору. Во рту стоял вкус крови — я закусил губу так сильно, что кожа лопнула, но не чувствовал ничего, кроме жгучего комка в горле. Вкус металла на языке смешивался с горечью пережитого ужаса.

И вдруг сквозь этот адский шум прорвался голос, который я узнал бы из миллионов:

— Ваня!

Мама

Её голос — резкий, сдавленный от волнения, нечто среднее между криком и рыданием — пронзил меня насквозь.

Я обернулся и увидел, как она пробивается сквозь толпу, спотыкаясь. Растрепанная, в наспех накинутом кардигане, который болтался на ней, как на вешалке и был накинут на домашнюю футболку с котиками — видимо, выскочила, не переодевшись. Её лицо было белее школьного мела, глаза — огромные, полные чистого, неконтролируемого ужаса — сканировали меня, ища раны.

За ней, тяжело дыша, шел отец. Его крепкие руки были сжаты в кулаки, а глаза — те самые, обычно такие спокойные — теперь быстро осматривали меня, будто проверяли на повреждения.

— Мам, всё нормально, — я попытался улыбнуться, но губы предательски дрожали, отказываясь слушаться.

— Ты цел? — мама схватила меня за плечи, пальцы впились так сильно, что стало больно. — Кровь... это твоя кровь?!

Я машинально дотронулся до царапины на виске — результат встречи с осколками стекла, когда окно разбилось от выстрела.

— Да нет, ерунда...

Но она уже не слушала. Её руки лихорадочно ощупывали мои руки, шею, грудь, будто боялась, что под одеждой скрывается смертельная рана. Её дыхание было частым, прерывистым.

— Нам позвонили, сказали, что в школе стреляли... Господи, я думала, у меня сердце остановится! — её голос дрожал, а глаза наполнились слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать.

— Всё нормально, мам. Я не пострадал.

— Как это «нормально»?!

Она вдруг замерла, её глаза расширились ещё больше, наполнившись чем-то диким, животным.

— Ты мог погибнуть! Как ты мог... как ты вообще... — она задыхалась, слова путались, терялись где-то между рыданиями и криком.

За её спиной молча стоял отец. Но его молчание было громче любых слов. Его взгляд — тяжёлый, пронизывающий — медленно скользил по мне, потом по школьному двору, полицейским, останавливался на разбитых окнах. Потом он неожиданно шагнул вперёд и обнял меня — крепко, по-мужски, но в этом объятии была какая-то отчаянная, родительская потребность убедиться, что я здесь, что я живой.

— Ты там был? — спросил он тихо, когда отпустил меня.

Я кивнул, чувствуя, как подкатывает тошнота при воспоминании.

Его челюсть напряглась, скулы резко обозначились под кожей.

— Кто?

— Рауль Кудинов.

Отец резко закрыл глаза, будто имя ударило его по памяти.

— Сын того самого...

— Да.

Он глубоко вдохнул, его грудь сильно поднялась и опустилась.

— Ты вообще понимаешь, что могло случиться? — спросил он так тихо, что я едва расслышал. А по спине пробежали мурашки.

Я потупил взгляд, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Понимаю.

Мама вдруг снова обняла меня — так крепко, что захрустели рёбра, а дыхание перехватило. Её слёзы текли по моей шее, горячие и солёные. А тело дрожало мелкой дрожью.

— Идиот... мой мальчик — идиот... — шептала она, целуя мои волосы, лицо, плечи.

— Что вообще произошло?

Я отвел взгляд. Где-то за спиной, у полицейских машин, мелькнула знакомая фигура — Лена. Она стояла, обхватив себя за плечи, будто замерзла, хотя день был тёплым. Её лицо было странно пустым, будто все эмоции уже выгорели.

— Расскажу потом, ладно? — я аккуратно высвободился из маминых объятий. — Мне нужно... кое-куда.

Отец проследил за моим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то сложное — тревога, понимание, принятие.

Мама потянулась за мной, но отец перехватил её руку.

— Пусть идёт, — тихо сказал он.

И я пошёл — мимо полицейских, мимо зевак, мимо этого всего кошмара — к ней.

К единственному человеку, который сейчас понимал.

Кто знал этот ужас не понаслышке. Кто пережил его вместе со мной. Кто знал вкус этого страха, этого адреналина, этой ярости.

Кто стоял там, в том кабинете, лицом к лицу с безумием.

***

Она сидела на качелях, обхватив себя за плечи тонкими руками, будто пыталась стать меньше, незаметнее, сжаться в крохотный комочек, который ветер унесёт прочь.

Её движения были едва уловимы — слабые, неуверенные покачивания, словно даже эта простая механическая работа требовала от неё невероятных усилий. Ветер играл её растрёпанными волосами, закрывая то одну, то вторую сторону её бледного, почти прозрачного, лица. Глаза — огромные, пустые, неестественно блестящие— смотрели куда-то в никуда, сквозь детскую площадку, сквозь весь мир, устремлённые в какую-то страшную бездну воспоминаний.

Я подошёл медленно, боясь спугнуть это хрупкое равновесие. Качели жалобно скрипнули, когда я опустился рядом, и этот звук, такой знакомый с детства, сейчас казался кричаще громким в звенящей тишине между нами.

Она повернула голову. Глаза — красные, воспалённые от слёз, которые, видимо, уже все выплаканы. Сухие. Пустые.

— Твои родители? — её голос был тихим, хриплым, будто она долго кричала, хотя я знал — она не кричала. Совсем.

Я лишь кивнул, чувствуя, как в горле встаёт ком, и сжал кулаки на коленях. Ногти впивались в ладони, но эта боль казалась такой далёкой.

— Они... — начала она, но я не дал договорить.

— Ничего. Всё нормально, — мои слова прозвучали резче, чем я планировал. Но я не мог слушать, как она будет извиняться. Не перед ними. Не передо мной.

Она кивнула механически, но в её глазах — о боже, в этих обычно таких живых глазах — я увидел что-то новое. Что-то страшное. Не просто страх. Не просто боль. Стыд. Чувство вины, въедавшееся в неё, как яд.

— Я всё испортила, — прошептала она, и её голос дрогнул на последнем слове.

— Нет! — Я схватил её холодную ладонь, сжал в своих, пытаясь согреть, передать хоть каплю тепла. — Ты спасла всех. Ты...

За спиной почувствовал чей-то взгляд — обернулся. Отец наблюдал за нами, его лицо было каменной маской, но в глазах читалась буря эмоций — боль и облегчение одновременно. Однако он не позвал меня. Не сделал ни шага в нашу сторону.

А значит, у меня ещё есть время. Хотя бы немного. Чтобы быть с ней.

— Иди к ним, — сказала Лена, словно прочитав мои мысли. Её пальцы слабо дрогнули в моей руке. — Им сейчас важнее всего убедиться, что ты цел.

— А ты? — спросил я, чувствуя, как что-то сжимается в груди.

Она горько усмехнулась, и эта улыбка была похожа на рану.

— Я уже взрослая. Со своими проблемами сама разберусь.

— Тебя тоже допрашивали? — спросил я, заметив, как она вздрогнула при этом слове.

Она кивнула, упорно глядя куда-то в сторону, будто там, вдали, было что-то невероятно важное.

— Долго?

— Достаточно, — её ответ прозвучал как приговор.

Тишина опустилась между нами, тяжёлая, давящая. Только цепи качелей поскрипывали, будто жалуясь на нашу тяжесть.

— Как ты? — прошептал я, боясь нарушить эту хрупкую паузу, но ещё больше боясь молчания.

Она не ответила сразу. Качалась еле-еле, уставившись в какую-то точку на горизонте, где уже сгущались вечерние тени.

— Это моя вина, — наконец вырвалось у неё, слова шли с трудом, будто рвались сквозь колючую проволоку. — Я должна была предупредить вас. Должна была знать, что он...

— Лен, хватит, — я сжал её руку сильнее.

— Нет.

Она резко вскочила, зашатавшись, прошлась по площадке нервными шагами, потом обернулась ко мне. Глаза горели.

— Мы учились в одной школе. Встречались. Ну, как встречались... — она горько усмехнулась. — Я думала, он просто вспыльчивый. Пока он не разнёс кабинет биологии, потому что я пошутила про его конспекты.

Я замер, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки.

— Поначалу он был... другим. Умным, начитанным. Весёлым, — её голос дрожал, но она продолжала, будто наконец решилась выплеснуть этот яд. — Настойчивым, но не пугающим. — Она провела рукой по лицу, будто стирая невидимые следы. — Потом что-то сломалось. Он начал злиться, если я говорила с кем-то другим. Ревновал ко всем, следил. Однажды разбил телефон — просто потому, что мне позвонил одноклассник. Потом извинялся, плакал, клялся, что больше никогда... Но я испугалась. Решила уйти.

Я молчал, давая ей договорить, чувствуя, как во рту пересыхает от каждой новой подробности, а в груди разгорается холодный огонь ненависти.

— После расставания он стал преследовать меня. Писал сотни сообщений, караулил у дома. Однажды пришел с ножом и сказал, что если я не вернусь, то...

Она резко вдохнула, будто ей не хватало воздуха.

— И ты уехала, — прошептал я.

— Бросила школу. Уехала к тёте в Нижний. — Она закрыла глаза, её ресницы дрожали. — Он нашёл меня через полгода. Пришёл под окна, кричал, что я его судьба...

Я посмотрел на неё, чувствуя, как что-то тяжёлое разливается в груди — не знаю, жалость ли это, или злость, или что-то ещё. И сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— А потом?

— А потом... — Лена закрыла глаза. — Я продала всё, что он мне дарил. Все эти дурацкие кольца, браслеты... На эти деньги улетела в Лондон. Пыталась выживать в другой стране, училась.

Она вдруг опустилась обратно на качели, будто ноги больше не могли держать её. Я видел, как дрожат её колени.

Я переваривал это, чувствуя, как кусочки пазла складываются в страшную картину.

— А потом вернулась.

— Потом вернулась. — Она наконец посмотрела на меня, и в её глазах была такая бездна боли, что мне захотелось закричать. — Думала, время прошло. Что он перегорел...

— И когда ты сказала мне, что те, кому ты раньше нравилась, исчезали...

— Запомнил, да? — её улыбка была похожа на трещину в стекле. — Я тогда тебе не соврала, криминала в той истории не было. Знакомые парни, которые до этого пытались за мной ухаживать и заодно защитить перед Раулем, подкупались им же.

Я встал, подошёл к её качелям, опустился перед ней на корточки. Взял её ледяные пальцы в свои, пытаясь согреть хоть немного.

— Это не твоя вина.

— Но если бы я...

— Нет. — Я схватил её за руки крепче, заставляя посмотреть на себя. — Ты не контролируешь чужое безумие. Ты выжила. И сегодня спасла нас всех.

Лена закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы — первые за весь этот разговор.

— Я должна была...

— Ты сделала все, что могла, — прошептал я, чувствуя, как её пальцы слабо сжимают мои в ответ.

Тишина опустилась снова, но теперь она была другой — не такой тяжёлой. Где-то вдали залаяла собака, и этот звук казался таким далёким от нашего маленького мирка на детской площадке.

— А теперь что? — прошептала она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала нерешительная надежда.

Я посмотрел на школу — на разбитые окна, на полосатую ленту полиции, на тень, которая, казалось, всё ещё пряталась за углом.

— Теперь мы живём дальше, — сказал я, и впервые за этот долгий день почувствовал, что эти слова — не просто фраза, а обещание.

Обещание, которое мы даём друг другу и самим себе.

***

Гендос подбежал к нам внезапно.

Его лицо было мертвенно-бледным, глаза — дикими, безумными, с расширенными зрачками. Губы дрожали, а на лбу блестели капли пота.

— Бля... — он замер, его сильные руки сжались в кулаки, суставы побелели от напряжения. Лицо исказилось гримасой, в которой смешались ярость, отчаяние и невероятное облегчение. — Вы... живы.

Лена кивнула, её бледные губы дрожали, а пальцы непроизвольно сжали край моей рубашки. Я почувствовал, как её ногти впиваются мне в кожу сквозь ткань — она держалась за меня, как за якорь в бушующем море.

Гендос сделал три стремительных шага и резко обнял нас обоих, сжимая так сильно, что у меня хрустнули рёбра. Его мускулистые руки дрожали, дыхание было горячим и прерывистым, а сердце билось так сильно, что я чувствовал его удары через одежду.

— Идиоты... — его всегда такой уверенный голос сорвался на хриплый шёпот. — Я думал...

Он не договорил, но мы поняли. В его объятиях было столько невысказанного — все те страшные картины, что наверняка прокручивались в его голове с момента, как он узнал о произошедшем.

Я похлопал его по спине, чувствуя под ладонью, как напряжены его мышцы.

— Всё в порядке, — пробормотал я, хотя мои собственные колени всё ещё дрожали.

Гендос отстранился резким движением, его глаза блестели неестественным блеском.

— Какой, нахрен, порядок?! — он буквально выкрикнул эти слова, и я увидел, как по его щеке скатывается единственная предательская слеза, которую он тут же смахнул яростным движением. — Вы могли умереть!

Лена медленно потянулась к нему, её тонкие пальцы дрожали, когда она коснулась его щеки.

— Но не умерли.

— А ты... — Гендос схватил Лену за плечи, его пальцы впились в её кожу, будто он проверял, что она настоящая, что она здесь. — Ты... вообще...

Его голос окончательно сломался, и он снова обнял её, на этот раз так крепко, что она ахнула от неожиданности.

— Больно, — прошептала она, но не сопротивлялась, а лишь прижалась к его груди, закрыв глаза.

Он отступил, но не отпустил её плечи, будто боялся, что она исчезнет. Его тёмные глаза сверлили её:

— Если ты ещё раз так меня напугаешь...

— Не буду, — она слабо улыбнулась, потом перевела взгляд на меня, и в её глазах я увидел то же самое облегчение, что чувствовал сам.

Мы стояли так — втроём, среди хаоса разбросанных вещей, под аккомпанемент далёких сирен и собственных бешеных сердец. И что-то внутри наконец отпустило. Казалось, напряжение последних часов медленно уходит, уступая место усталости и странному спокойствию.

Гендос зажмурился, резко провёл ладонью по лицу, смахивая предательскую влагу, потом вытер рукавом.

— Ладно, — он глубоко вздохнул, выпрямился во весь рост, выравнивая дыхание, и его голос снова стал привычно грубым, хотя в нём всё ещё дрожали нотки чего-то хрупкого. — Пойдём отсюда.

Его рука легла мне на плечо, а другую он протянул Лене. И в этом простом жесте было больше, чем во всех словах мира — обещание защиты, клятва верности, нерушимая связь.

И пусть мир вокруг всё ещё был разбит, пусть впереди ждало ещё столько вопросов без ответов — в этот момент было достаточно того, что мы вместе.

Живые.