Часть 16

Первый выстрел прозвучал как хлопок лопнувшей шины — резкий, сухой, оглушительный, неестественно громкий в привычной школьной тишине. Звук ударил по барабанным перепонкам, заставив вздрогнуть.

В первые секунды мозг отказывался верить, настойчиво предлагая рациональные объяснения: может, это где-то уронили тяжёлый шкаф? Или на улице взорвали петарду?

Ведь это же обычный школьный день. Только что смеялись над шуткой Мела. Не может быть...

Но потом — второй выстрел. Чёткий, металлический, с характерным эхом, раскатившимся по пустым коридорам. Он разорвал все иллюзии, впился в сознание ледяным кинжалом реальности. Третий выстрел прозвучал почти сразу же — ближе, громче, страшнее. Гулкий, металлический, с отзвуком, раскатывающимся по пустым коридорам.

В коридоре начался хаос. Крики — пронзительные, животные, топот десятков ног, грохот падающих стульев, чей-то истеричный плач, рыдания. Лена мгновенно подбежала к двери, её движения были резкими и точными. Дверь захлопнулась с глухим стуком, ключ повернулся в замке с металлическим щелчком.

Из репродуктора раздался голос секретаря директора — неестественно высокий, прерывающийся:

— Внимание... В школе... объявляется... экстренная эвакуация...

Голос оборвался на полуслове. В тот же момент раздался новый выстрел — теперь совсем близко, может быть, прямо за дверью.

— Бля... — Локон вскочил, но Лена резко схватила его за руку, её пальцы впились в его запястье.

— Никто никуда не выходит, — её голос звучал незнакомо — твёрдо, как сталь, но с едва уловимой дрожью над поверхностью. Стал низким, резким, как лезвие.

— Это не учебная тревога, — продолжила она, и в её глазах читалась та же животная паника, что и у нас, но голос оставался ровным. — Под парты! Живо! И телефоны на беззвучный!

Мы бросились на пол, под крышки деревянных парт, как подкошенные.

Хенк прижался к стене, его дыхание стало частым и поверхностным — точь-в-точь как у загнанного зверя. Я видел, как дрожат его губы, как капли пота стекают по вискам.

Мел закрыл голову руками, будто это спасёт от пули, его пальцы вцепились в волосы. Эта детская поза выглядела одновременно жалко и трогательно.

Я не мог пошевелиться. Тело будто налили свинцом, каждый мускул напрягся до предела. Спина прижималась к холодной стенке парты, как будто это дерево могло стать надёжным щитом.

Пока мы прятались, Лена с неожиданной силой пододвинула тяжёлую учительскую парту к двери. Металлические ножки скрипели по полу, оставляя царапины на линолеуме, когда она загораживала вход.

Потом Лена достала телефон. Я видел, как дрожат её пальцы, когда она набирала номер. Как она кусает нижнюю губу, оставляя на ней красный след. Цифры набирались медленно — пальцы не слушались.

— Алло? Да, в школе стреляют! — она почти кричала. — Номер 205, кабинет английского! Да, мы забаррикадировались!

— Кто это?! — задыхаясь, прошептала Наташа, и в её голосе слышались слёзы и детская беспомощность.

Лена резко подняла палец к губам, жестом приказав нам молчать. Её глаза стали огромными, почти чёрными от расширенных зрачков.

В этот момент адреналин ударил в голову, превратив реальность в гиперчёткий кошмар. Тело пронзила ледяная волна — от макушки до кончиков пальцев: она ударила в живот, разлилась по венам, сжала горло. В ушах зазвенело, звуки стали приглушёнными, будто кто-то накрыл меня стеклянным колпаком. Или ударил в колокол прямо у головы.

Мурашки побежали по спине, желудок сжался в тугой болезненный узел. В горле встал ком — невозможно крикнуть, невозможно дышать. Воздух стал густым, как сироп, каждый глоток давался с трудом, каждый вдох давил на лёгкие.

Зрение сузилось до туннельного — я видел только Лену, её бледное лицо, с расширенными зрачками, перекошенное страхом. Дрожащие пальцы Мела, белеющие от напряжения. Карандаш, медленно падающий со стола и ударяющийся о пол с тихим стуком.

Руки не просто дрожали — они вибрировали, будто по ним пропустили ток. Ладони мгновенно покрылись липким потом, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки — тело готовилось к бегству или борьбе. Но куда бежать?

Ноги одеревенели, мышцы свело судорогой, будто кто-то выкрутил все суставы, а тело одновременно готовилось и к бегству, и к полному параличу.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на весь класс, и именно по этому звуку стрелок найдёт нас. Кровь стучала в висках, пульсировала в кончиках пальцев, в сонной артерии. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу.

Запах. Резкий, металлический — порох, кровь, страх, что-то ещё. Нос сам сморщился, пытаясь защититься, отгородиться от этой вони, но она уже въелась в ноздри, в горло, в лёгкие.

Время замедлилось до невыносимости. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я видел, как медленно катится по щеке Риты слеза, как дрожит ресница у Наташи, как капля пота стекает по виску у Локона. Как пылинки кружатся в луче света из окна.

Каждый шорох, каждый прерывистый вдох одноклассников, скрип парт — всё звучало оглушительно громко.

Мысли неслись обрывками, путались, накладывались друг на друга:

Это точно у нас? Может, на улице? Где стреляют? Близко? Боже, это же на первом этаже! Надо бежать. Но куда? В коридоре же стреляют! Мама... Папа... Я не хочу умирать. Не здесь. Не сейчас.

Лена прижалась к стене рядом с дверью, её грудь быстро вздымалась.

Тишина. Только наше прерывистое дыхание. Потом — шаги. Медленные. Целенаправленные. Ближе. Ближе...

Я зажмурился, прижался лбом к холодному дереву.

Пожалуйста, пусть пройдёт мимо. Пожалуйста...

Тишина после выстрелов была хуже самих выстрелов.

Страх не ушёл. Он не растворился в воздухе, не испарился вместе с пороховым дымом. Он лишь изменил форму — из острого, пронзающего ужаса превратился в тяжёлое, давящее ожидание. В предвкушение нового удара. Вязкое, как смола, оно заполняло каждый уголок класса, пропитывало каждый вздох.

Потому что теперь мы знали.

Знали, что это не кино, не страшилка перед сном. Что пули настоящие. Что кровь на полу в коридоре — настоящая. Что крики за дверью — настоящие.

И эта тонкая деревянная дверь с жалким замочком и потертой краской была единственным, что отделяло нас от кошмара.

Тишина давила на уши, звенела в них, как после взрыва. Никто не смел пошевелиться. Даже дышали как-то по-особенному — мелко, поверхностно, будто боялись, что звук вдоха выдаст наше укрытие.

Я видел, как пальцы Лены сжали край учительского стола до побеления костяшек. Её глаза не отрывались от замочной скважины, а губы беззвучно шевелились — может быть, молитва, может быть, ругательство.

Хенк сидел, поджав колени к груди. Каждый раз, когда в коридоре раздавался шум — а это мог быть просто скрип здания или чей-то шаг — его тело вздрагивало, как от удара током.

Локон закусил губу до крови. Я видел, как дрожит его подбородок, как он пытается сдержать слёзы — парень, который ещё вчера хвастался новым телефоном, а сегодня учится не плакать от страха.

Рита прикрыла рот ладонью, её плечи подрагивали. Казалось, она боится даже дышать слишком громко.

А я смотрел на эту дверь и думал о том, как тонка грань между обычным днём и кошмаром. Как хрупок этот деревянный щит. Как легко может рухнуть всё, что кажется прочным и нерушимым.

Где-то в коридоре упал стул. Все вздрогнули.

Лена подняла руку — жест, требующий абсолютной тишины.

Мы замерли. Тишина.

Только часы на стене тикали, отсчитывая секунды.

Тик.

Так.

Тик.

Каждый удар стрелки был как удар молотка по нервам.

Где он? Идёт по коридору? Стоит за дверью? Прислушивается к нашим затаённым дыханиям?

Я закрыл глаза, представляя, как его рука тянется к ручке. Как дверь медленно отворяется...

Крик в коридоре пронзил воздух, словно лезвие. Женский, истеричный, пронзительный. Выворачивающий душу наизнанку. Такой, от которого кровь стынет в жилах.

В животе скрутило спазмом, тошнота подкатила к горлу едким комом, горькая и жгучая. Тело судорожно сжалось, пытаясь извергнуть наружу весь ужас, что заполнил его до краёв. Потому что это уже не было реальностью — только кошмар, из которого невозможно проснуться.

Топот. Бешеный, беспорядочный.

Кто? Учителя, пытающиеся спасти детей? Дети, мечущиеся в панике? Или... он?

Мозг лихорадочно перебирал варианты, но мысли путались, как спутанные нитки.

Лена схватила ножницы со стола. Её пальцы сжали металл с такой силой, что мне показалось, она может пораниться. Лицо белое, как мел, только глаза горят — огромные, полные ужаса и решимости одновременно.

ХЛОП. ХЛОП.

Новые выстрелы. Ближе. Настолько близко, что в ушах зазвенело от грохота. Казалось, что они вот-вот разнесут нашу дверь.

— Через окно! Быстро!

Лена рванула к старой деревянной раме. Створка с скрипом поддалась, распахнувшись с такой силой, что стекло задрожало. За окном — узкая пожарная лестница, её ржавые ступени вели вниз, во внутренний двор, залитый неестественно ярким солнечным светом.

— По одному! Не толпиться! — её голос звучал резко, как удар хлыста, не терпящим возражений.

Первым двинулся Хенк. Он перевалился через подоконник, неуклюже цепляясь за ржавые перилла. Железные ступени заскрипели под его весом, эхо разнеслось по двору. За ним — Локон, его кадык бешено прыгал на тонкой шее. Его глаза были круглыми от ужаса.

— Бегите вдоль стены, к гаражам! — Лена схватила за плечо Риту, подталкивая к окну. Та дрожала, как осиновый лист. — Не по двору — так увидят!

Дверь в класс содрогнулась от мощного удара. Дерево затрещало по швам.

— Он ломится! — Илья отпрянул, ударившись спиной о шкаф. Книги с грохотом посыпались на пол.

Лена схватила его за руку, толкнула к окну:

— Не смотри назад! Только вперёд!

Я подбежал, помогая остальным перелезать. Кто-то из одноклассников не спускался по лестнице, а сразу прыгал, не дожидаясь своей очереди на спуск — их успевали поймать остальные. Внизу, во дворе, уже бежали первые ученики — кто-то падал, разбивая колени, кто-то спотыкался, но никто не останавливался.

— Ваня, твоя очередь! — Лена толкнула меня к окну.

— А ты?

— Я за тобой!

Я перемахнул через подоконник. Железные ступени звенели под ногами. Холодный металл лестницы обжигал ладони. Ветер хлестал по лицу, снизу доносились крики: «Бегите! Бегите!»

Последний взгляд назад — и время будто остановилось.

Лена стояла в разбитом окне, ее пальцы впились в раму так, что побелели костяшки. Казалось, она держится не только за дерево, но и за последнюю нить, связывающую нас. Солнечный свет, просачивающийся сквозь пыльные стёкла, окутывал её силуэт золотистым ореолом, будто пытаясь удержать, защитить.

Ее волосы развевались на ветру, а глаза... Боже, ее глаза. В них не было страха. Только холодная, стальная решимость. И что-то еще — что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

Прощание.

И тут дверь в классе рухнула.

Удар был настолько сильным, что стены содрогнулись. Деревянные щепки разлетелись по полу, учительский стол отъехал в сторону, будто был пушинкой, а в проеме, окутанный пылью и яростью, возник он.

— Ваня, беги!

Ее голос прозвучал не как просьба, а как приказ — резкий, безжалостный, не терпящий возражений. Как последний приказ командира, который знает, что сам уже не уйдет.

Но в глазах... в глазах читалось другое.

— Лена, нет! — мой крик сорвался с губ хрипло, почти бессвязно. Разорвал воздух.

— Уводи ребят! Сейчас же!

Я застыл на лестнице, чувствуя, как сердце рвётся из груди, будто пытаясь вырваться наружу, пробить рёбра и вернуться к ней.

Лена не побежала за нами. Она осталась в классе, развернулась к двери, широко расставив руки, словно ее хрупкое тело могло стать щитом между нами и смертью. Будто действительно могла закрыть нас собой.

— ЛЕНА!

Рауль ворвался в класс.

Я видел его через стекло — искаженное яростью лицо, глаза, горящие безумием, пистолет в дрожащей руке. Его дыхание было тяжелым, хриплым, неровным, слюна капала с подбородка, а в каждом движении читалась ненависть.

Лена стояла между ним и окном, прикрывая наше отступление.

Что-то внутри меня сломалось.

Бежать?

Сердце колотилось так, что боль отдавала в виски, в челюсть, в кончики пальцев. В горле стоял ком — горячий, плотный, как расплавленный свинец, как будто кто-то сжимал его руками.

Она умрёт.

Она умрёт, а я просто сбегу?

Я не мог оставить ее.

Но ноги не слушались. Ступни будто приросли к железным ступеням, вены налились свинцом. Внизу ребята кричали, звали меня, но их голоса доносились как сквозь воду — глухо, далеко, будто из другого мира

Рауль поднял пистолет.

Щёлк затвора.

— НЕТ!

Я рванулся обратно в класс — не думая, не дыша, не чувствуя ничего, кроме дикого, всепоглощающего ужаса.

— Ваня, нет! — закричал Мел снизу, но я уже вцеплялся в раму, осколки стекла впивались в ладони, но боль не доходила до сознания.

Лена обернулась, её глаза впервые за все эти месяцы были полны чистого отчаяния.

— Ваня, стой!

Выстрел.

Оглушительный грохот, от которого заложило уши. Стекло окна разлетелось на тысячи осколков, сверкая в воздухе, как дождь из алмазов.

Но пуля пролетела мимо.

— Ну что, герой, — его губы растянулись в омерзительной ухмылке. — Настолько сильно запал на неё, что готов и умереть? Так я тебе это устрою.

Лена шагнула вперёд, закрывая собой меня.

— Рауль... положи оружие.

— Или что? — он ухмыльнулся, обнажив зубы, словно хищник, играющий с добычей. — Поставишь двойку?

Я видел, как её пальцы сжимают ножницы.

— Уходи, — сказала она твёрдо. — Это между нами.

— О, нет, — он поднял пистолет. — Теперь он и мой ученик.

Щелчок предохранителя.

— Рауль, не надо.

— Отойди, тобой я потом займусь.

Лена сделала шаг вперед, ее голос вдруг стал мягким:

— Рауль... я была не права.

Он замер. Пистолет все еще направлен на нее, но в его глазах мелькнуло что-то неуверенное.

— О чем ты? — прошипел он, но пальцы на рукояти ослабли на долю секунды.

Лена медленно покачала головой, ее губы дрогнули в слабой, почти виноватой улыбке.

— Я просто... хотела, чтобы ты ревновал.

Рауль моргнул, как будто его ударили. Его брови сдвинулись, губы искривились в недоверчивой гримасе.

— Ты врешь.

— Нет. — Она сделала еще шаг ближе, ее голос дрожал. — Ты же всегда был рядом. А я... облажалась, обидела тебя.

Пистолет дрогнул.

И в этот момент она ударила.

Резкий, точный удар ребром ладони по запястью — и пистолет выскользнул из его пальцев, грохнувшись на пол.

Рауль ахнул от неожиданности, но Лена уже рванулась вперед, толкая его в грудь. Он отлетел к стене, ударившись плечом о шкаф, лицо исказилось от боли.

В два прыжка я оказался рядом, подхватывая пистолет с пола.

Рауль взревел, бросился за ним, но Лена была быстрее — она встала между ним и оружием, ее глаза горели.

— Хватит!

Но он не слушал.

Рауль рванулся вперед, как дикий зверь. Его кулак со всей силы врезался Лене в живот — она вскрикнула, согнувшись пополам, и рухнула на колени.

— Лена! — я бросился к ней, но Рауль был быстрее.

Он впился пальцами в моё запястье, выкручивая кисть, пытаясь вырвать пистолет. Его дыхание было хриплым, горячим, глаза безумными.

Боль пронзила руку до локтя, пальцы онемели — пистолет почти выскользнул из моей хватки.

— Ты всё испортил! — он рычал, слюна брызгала мне в лицо.

Я изо всех сил упирался, но его хватка была как стальные тиски. Палец на спусковом крючке дрожал — ещё секунда, и...

Внезапно Рауль замер. Его глаза широко раскрылись, губы дёрнулись в беззвучном крике.

Я посмотрел вниз.

Из его бока торчали ножницы.

Лена.

Она стояла на коленях, её рука всё ещё сжимала рукоять. Лицо бледное, но решительное.

— Хватит... — прошептала она.

Рауль захрипел, пальцы разжались. Он медленно сполз на пол, хватая ртом воздух. Кровь расползалась по его одежде багровым пятном.

Лена задыхалась, её руки дрожали.

Я притянул её к себе, чувствуя, как бешено стучит её сердце, как горяча её кожа, как прерывисто дыхание.

— Ты спасла нас.

За окном нарастал рёв сирен, но в классе воцарилась тишина.

Только наше тяжёлое дыхание.

И тихий стон Рауля.

Лена зажмурилась, прижавшись ко мне.

— Всё кончено...

Я прикрыл глаза, чувствуя, как мир сужается до одной мысли:

Она жива.

И этого пока достаточно.

***

Кровь.

Её было так много, что сначала я подумал — он умрёт.

Алая, почти чёрная, она медленно растекалась по потрёпанному линолеуму, образуя причудливые узоры, похожие на корни какого-то страшного дерева.

Рауль лежал на боку, скрючившись вокруг ножниц, которые торчали из его тела, будто какое-то уродливое металлическое украшение. Его пальцы судорожно сжимали и разжимались, оставляя кровавые отпечатки на полу. Его лицо было белым, как школьный мел, губы посинели, но продолжали шевелиться, беззвучно шепча что-то в кровавую лужу.

Я пригнулся ближе, преодолевая тошноту от металлического запаха крови, — и услышал:

— Не... кончено...

Его глаза, мутные от боли, вдруг нашли меня. И в них не было ни страха, ни раскаяния — только ледяная, животная ненависть, которая пронзила меня до самого нутра.

— Я... найду... вас...

Каждое слово давалось ему с трудом, сквозь хрип и кровавую пену на губах, но в них была такая уверенность, что по спине пробежали мурашки.

Потом прибежали медики. Когда санитары грузили его на каталку, он бормотал что-то невнятное, но среди этого бреда я разобрал только одно слово, повторяемое снова и снова, как мантру:

— Месть.

Я стоял в стороне, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и только когда карета скорой с воем сирены скрылась за поворотом, почувствовал, как дрожь охватывает всё тело — сначала мелкая, почти незаметная, потом всё сильнее, пока не пока не затряслось всё.