Часть 18

Ножницы вошли глубоко, но не туда, куда нужно.

Лезвие скользнуло между рёбер, разорвав плоть, но чудом не задев ни одного жизненно важного органа. Кровь хлынула тёмно-алым потоком, заливая пол кабинета, но смерть, которая уже протянула к нему свои костлявые пальцы, в последний момент передумала.

Рауль выжил.

Когда его выносили на носилках, лицо его было мертвенно-бледным, а губы искривлены в странной гримасе — не то боль, не то усмешка. Глаза, мутные от шока, всё ещё горели безумным огнём, когда он бормотал что-то сквозь стиснутые зубы — проклятия, угрозы, обещания мести. Но к утру, когда к нему пришли следователи, он уже молчал.

Он сидел на больничной койке, прикованный наручниками к металлическим перилам, и смотрел в стену пустым, остекленевшим взглядом. Его лицо было бледным, как бумага, а губы — потрескавшимися от нервного обезвоживания. На вопросы он отвечал односложно, иногда просто кивая или мотая головой, будто все слова уже выгорели в нём дотла.

Его арестовали.

Список обвинений был длинным, как медицинская карта: незаконное хранение оружия, покушение на убийство, угрозы расправой, психологическое давление. Когда следователь зачитывал ему статьи, Рауль лишь криво усмехнулся — эта жалкая пародия на улыбку больше походила на гримасу боли.

— Ему светит лет пять, — сказал Хенк, когда мы читали новости в телефоне, сидя на крыльце школы. Его пальцы так сильно сжимали гаджет, что экран треснул по диагонали. — Пять лет за то, что он...

Его голос звучал плоско, без обычной бравады. Он не договорил, лишь резко швырнул телефон в стену.

— Никого ведь не убил, к счастью, — устало заметил Мел, подбирая с пола каким-то чудом оставшийся в рабочем состоянии телефон нашего друга. — Поэтому такой срок.

Илья однажды подошёл ко мне.

Я сидел на скамейке у школы, той самой, где мы когда-то смеялись и курили на переменах с друзьями. Теперь здесь было тихо. Солнце падало на лицо, но не грело — словно и оно боялось прикасаться к этому месту

— Можно? — его голос прозвучал тише шепота.

Я кивнул, не поворачивая головы.

Он сел, сгорбившись, будто невидимый груз давил ему на плечи. Долго молчал, перебирая пальцами край куртки, потом вдруг сказал:

— Спасибо.

Я повернулся к нему, не понимая. Его лицо было измождённым, глаза красными от бессонных ночей.

— За что?

— За то, что остановили его. — Илья сжал кулаки так, что костяшки побелели. — До того, как он...

Его голос сорвался, словно споткнулся о невысказанное. Он не смог договорить, но мне не нужны были слова, чтобы понять. В его глазах читалось столько боли и стыда, что стало трудно дышать. Мне не нужно было слышать конец этой фразы — я и так понял, что он хотел сказать.

— Ты знал, на что он способен.

— Да. — Илья зажмурился, будто пытаясь стереть воспоминания, которые жгли ему глаза. Голос дрогнул. — Я... я пытался говорить отцу. Но он не верил. Думал, Рауль просто с «горячей кровью».

Я посмотрел на школу — на заколоченное окно кабинета английского, на следы пуль на стене, на ленту, всё ещё ограждающую место преступления, на тень, которая, казалось, всё ещё пряталась за углом.

— Теперь поверил.

Илья кивнул, резко провёл рукой по волосам. Потом встал — медленно, будто каждый мускул болел. И ушёл так, будто нёс на плечах весь груз этой истории — груз, который, возможно, будет давить на него всю оставшуюся жизнь.

А я остался сидеть, чувствуя, как лёгкий ветер треплет мои волосы, и думал о том, что шрамы остаются не только на стенах.

Они остаются в нас.

И, возможно, никогда не заживут.

***

Последний звонок отменили.

Не было шаров, не было музыки, не было торжественных речей. Вместо этого — тихий приказ директора разойтись по домам, пустые коридоры и всё ещё заколоченные окна кабинета английского, под которыми до сих пор лежали осколки стекла.

Экзамены перенесли.

На две недели. На месяц. На неопределённый срок — пока психологи не убедятся, что мы «готовы». Как будто можно быть готовыми после такого.

В коридорах шептались, что, может, и вообще отменят — но это были лишь пустые надежды, которые глохли, как эхо в пустых школьных стенах.

Мы сидели в пустом классе — те, кто пришёл на первую консультацию после стрельбы.

Солнечный свет, такой же яркий, как и раньше, лился через окна, но казался каким-то чужим, ненужным. В воздухе висела пыль — она кружилась медленно, как будто тоже боялась лишнего звука. На партах лежали учебники, но никто не открывал их.

— Серьёзно? — голос Риты прозвучал слишком громко в этой тишине. Она тут же сморщилась, будто сама испугалась своего вопроса. — После всего... мы просто... учимся?

Её пальцы теребили край тетради, сгибая и разгибая уголок. На соседней парте Хенк сидел, уставившись в одну точку на доске, словно там остались следы от пуль.

Ольга Васильевна стояла у окна. Её пальцы сжимали подоконник так сильно, что суставы побелели.

— Да, — она сказала наконец. Голос был тихим, но твёрдым. — Мы учимся.

Она повернулась к нам. В её глазах плескалась та же боль и растерянность, что были и у нас.

— А как?

Рита вдруг всхлипнула — резко, неожиданно. Хенк потянулся к ней, но остановился, не решаясь прикоснуться.

Я сжал кулаки. Под партой моя нога бешено дёргалась.

Жизнь продолжалась.

И мы учились.

Слова в учебниках расплывались перед глазами, цифры в задачах не складывались, даты в истории путались. Но мы продолжали. Потому что другого выхода не было.

Мы ходили на консультации. Писали пробники. Пытались смеяться над глупыми шутками Локона — слишком громко, слишком натянуто.

Но что-то в ней безвозвратно изменилось.

Теперь, когда хлопала дверь, мы вздрагивали. Когда в коридоре раздавались громкие шаги, замирали. Когда кто-то опаздывал на консультацию, в классе повисала напряжённая тишина — пока этот кто-то не появлялся в дверях, извиняясь и запыхавшись.

Мы больше не собирались у окна. Не стояли спиной к двери.

И когда однажды на уроке математики упал стул, громко ударившись о пол, половина класса инстинктивно нырнула под парты.

Учитель замолчал. Потом тихо сказал:

— Ничего страшного. Просто стул.

Но его руки тоже дрожали.

Мы изменились.

Может, это была потерянная невинность. Или тень, которая теперь всегда шла за нами по пятам.

А может, просто понимание — того, что жизнь не чёрно-белый учебник.

Она хрупкая. Она страшная. И она продолжается.

Даже когда кажется, что всё кончено.

Выпускной прошёл тихо.

Не в актовом зале с позолоченными шарами и натянутыми улыбками, а в кабинете директора, где нам молча вручили аттестаты. Ни музыки, ни танцев, ни традиционного вальса. Только короткие рукопожатия учителей и их глаза — усталые, сочувствующие, но уже смотрящие куда-то дальше, к новым классам, к новым ученикам.

Но через неделю мы все собрались у моря — без галстуков, без шариков, просто так.

Песок был ещё теплым от дневного солнца, когда мы расстелили пледы у самой воды. Море дышало тихими волнами, и в этом ритме было что-то успокаивающее — будто оно знало, как нам сейчас тяжело, и старалось не шуметь.

Волны лениво лизали берег, оставляя кружевные узоры из пены. Кто-то принёс гитару, но играл тихо, словно боясь нарушить эту хрупкую атмосферу.

Анжела разложила перед костром фотографии — мы в седьмом классе на субботнике, смешные рожи на последнем звонке в десятом, совместные походы. Эти карточки переходили из рук в руки, будто священные реликвии.

— Кто-нибудь пиво взял? — спросил Мел, роясь в рюкзаке.

— Ага, — Хенк протянул ему банку. — Но я, честно, не очень хочу.

Мы сидели тесным кругом, передавая друг другу одну банку, как когда-то в детстве делились бутылкой газировки. Пиво было тёплым и горьким, но мы пили его медленно, словно боялись пропустить этот момент — последний глоток детства.

Никаких громких речей.

Только шепот волн и треск костра, который мы разожгли из сухих веток. Пламя отражалось в глазах Риты — она сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь так, будто пыталась разглядеть в нём что-то важное.

— Вы помните, как в девятом классе мы всем классом сбежали с литературы? — вдруг сказала она.

Мел фыркнул:

— Ага, и потом нас Ольга по неделе на доп.заданиях держала.

— Она тогда так злилась, — я улыбнулся, глядя на отражение звёзд в воде. — Говорила, что мы безответственные.

Мы просто общались.

Говорили о пустяках — о том, кто куда поступает, о дурацких случаях из школьной жизни, о планах на лето. Но за каждым словом стояло что-то большее — благодарность. Страх. Грусть.

И понимание, что детство закончилось.

Не с последним звонком, не с выпускным. А тогда, в том кабинете, где пахло порохом и страхом.

— Блин, — Хенк выдохнул, откидываясь на спину. Песок мягко принял его. — Вот это последний звонок.

— Да уж, — Мел горько усмехнулся, закидывая камешек в воду. — Запомним на всю жизнь.

Мы молча смотрели, как круги от камня расходятся по тёмной воде, сливаясь с отражением луны.

А море шептало нам что-то на своём языке — может, «прощайте», а может, «не бойтесь».

Лена пришла последней.

Она смотрела на нас, и в её глазах было что-то новое.

Что-то тёплое и одновременно щемящее — словно смесь гордости и легкой печали. Что-то тёплое и одновременно щемящее — как последний летний день, когда уже пахнет осенью, но ещё так хочется верить в бесконечность этого света.

Лунный свет, пробивающийся сквозь редкие облака, скользил по её лицу, высвечивая едва заметные морщинки у глаз — следы последних тревожных дней.

— Ну что, — сказала она тихо, — теперь вы свободны.

Её голос дрогнул на последнем слове, смешавшись с шёпотом прибоя, будто она вдруг осознала его окончательность.

Мы молчали.

Только треск догорающего костра нарушал эту тишину. Хенк непроизвольно сжал в руках горсть песка, и золотистые крупинки медленно просачивались сквозь его пальцы. Рита прикусила губу, быстро моргая. Даже вечно болтливый Локон сидел, поджав колени, его обычно насмешливый взгляд стал неожиданно серьёзным.

Казалось, сама вселенная затаила дыхание в этот момент между «было» и «будет».

— Спасибо, — вдруг сказал Мел. Его обычно громкий голос сейчас звучал хрипло и неуверенно.

Лена слегка наклонила голову, словно не расслышала.

— За что?

— За всё, — прошептал он.

Лена улыбнулась, но глаза её блестели.

Одна-единственная слеза скатилась по её щеке, оставив блестящий след в свете костра. Она даже не попыталась её смахнуть.

— Нет, — ответила она так тихо, что мы едва расслышали. — Это я должна сказать вам спасибо.

Она обвела взглядом каждого из нас, будто впитывая в память наши лица, залитые огненным светом пламени.

— Вы научили меня... — она сделала паузу, подбирая слова, — ...что даже в самой тёмной ночи можно найти звёзды.

Ветер внезапно усилился, разметав её волосы, и в этот момент она выглядела не нашей учительницей, а просто девушкой — такой же молодой, такой же немного потерянной, как и мы все.

Анжела первая встала и, не говоря ни слова, обнял её. Потом подошла Рита. Затем Хенк.

А когда подошла моя очередь, Лена вдруг прошептала мне на ухо:

— Не бойся идти вперёд.

Её слова смешались с запахом моря и дымом от костра — ароматом, который я запомню на всю жизнь.

И когда мы наконец разошлись, оставляя на песке переплетённые следы, я понял — это не конец.

Это начало чего-то нового.

***

Она уволилась.

Я узнал об этом случайно, зайдя в школу сдать ненужные для ЕГЭ учебники. Школьный коридор, обычно наполненный гомоном и смехом, теперь дышал тишиной. Мои шаги гулко отдавались по потрескавшемуся линолеуму, когда я подходил к знакомой двери с потускневшей табличкой «Кабинет английского языка».

Дверь была приоткрыта. Я толкнул её плечом — и замер, не решаясь переступить черту.

Её кабинет был пуст.

Солнечный свет, который когда-то играл на стенах, теперь беспомощно падал на голые стены.

Ни тетрадей, аккуратно сложенных стопкой на углу стола. Ни плакатов с неправильными глаголами, которые она так любила — их остатки торчали из мусорного ведра клочками яркой бумаги. Даже аромат её духов, смешанный с запахом свежей бумаги, исчез.

Пальцы сами потянулись к учительскому столу. Поверхность была холодной и идеально чистой, будто здесь никто никогда не работал.

Я стоял посреди опустевшего класса и чувствовал, как что-то тяжёлое и колючее оседает в груди.

Это было похоже на то, как будто кто-то взял и вырвал целую главу из книги — без предупреждения, без возможности перечитать, без шанса запомнить последние строки.

Я подошёл к окну — тому самому, через которое мы выбирались тогда, в день стрельбы. Стекло было целым, новым. Как будто ничего не произошло. Как будто не было ни выстрелов, ни страха, ни её рук, дрожащих на моих плечах.

Я провёл пальцем по подоконнику. Пыль.

Почему она не сказала?

Почему просто исчезла, не оставив даже записки?

Я закрыл глаза, вдыхая этот пустой воздух, и вдруг ясно, до боли представил её здесь: у доски, с мелом в руках, за учительским столом, склонившуюся над тетрадями, у окна, смотрящую во двор — туда, где мы с ребятами дурачились на переменах.

Теперь здесь ничего не было. Только я. И тишина.

— Искал вот это?

Знакомый голос прозвучал неожиданно резко за моей спиной, заставив вздрогнуть. Я обернулся, и сердце на мгновение замерло.

В дверях, прислонившись к косяку, стоял Гендос. Солнечный свет из окна падал на его лицо, подчеркивая необычную серьезность в глазах. В его протянутой руке белел конверт — обычный, ничем не примечательный, но от одного его вида по спине пробежали мурашки.

— Что это? — мой голос прозвучал хрипло, будто я только что пробежал марафон.

Гендос пожал плечами, но в его глазах читалось что-то невысказанное:

— Не знаю. Лена попросила передать.

Я взял его. Конверт был удивительно лёгким, почти невесомым, словно внутри ничего не было. Или там лежало что-то настолько хрупкое, что могло рассыпаться от одного неосторожного движения. Но в моих дрожащих пальцах он казался тяжелее свинца.

— Где она? — спросил я, уже зная ответ.

— Уезжает.

В груди что-то резко сжалось. Сердце упало куда-то вниз.

— Когда?

— Сегодня.

Словно на автопилоте, я разорвал конверт. Бумага поддалась с тихим шуршанием, обнажив сложенный вдвое листок. Развернув его, я увидел знакомый почерк — ровные буквы с легким наклоном вправо, какие Лена всегда выводила на доске.

«Ваня,

Прости, что не попрощалась. Мне нужно время. Возможно, когда-нибудь наши пути снова пересекутся.

Береги себя.

Лена.»

Я перевернул листок — обратная сторона была пустой. Ни единой лишней черты, ни следа слезы, ничего. Только белое пространство, которое жгло пальцы. Прощание. Тихий уход.

— Поезд в шестнадцать сорок, — голос Гендоса прозвучал где-то рядом, но казалось, будто он доносится из другого конца туннеля. — Если что.

Я машинально посмотрел на часы.

Три часа дня.

— Бля...

Это слово сорвалось с губ само собой, горячее и горькое, вместе с внезапной волной жара, ударившей в виски. Прежде чем я успел осознать свои действия, ноги уже несли меня к выходу. Сердце бешено колотилось, в голове стучала одна мысль: Успеть, нужно успеть!

За спиной Гендос рассмеялся — громко, с той самой старой бесшабашностью, которой, казалось, уже не осталось после всего, что случилось:

— Давай, Ромео! Последний шанс!

Его слова растворились в грохоте захлопывающейся двери. Я бежал по лестнице, не чувствуя ступеней под ногами. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Я выбежал на улицу, где слепящее солнце ударило в глаза. Воздух был густым и горячим, каждый вдох обжигал лёгкие.

Но я бежал.

Бежал, спотыкаясь о неровности тротуара. Бежал, сжимая в кулаке смятый листок с её прощальными словами.

Бежал, потому что знал — этот поезд увозит не просто девушку.

Он увозит часть меня.

И если я сейчас остановлюсь...

Это навсегда.

Она не может просто уйти. Не может.

Я сжал записку в кулаке, чувствуя, как бумага мнётся под пальцами.

«Не попрощалась... Возможно, когда-нибудь...»

Нет. Не «когда-нибудь».

Сегодня.

Сейчас.

Я ворвался в здание вокзала, едва не сбив с ног пожилую женщину с чемоданом. Воздух был густым от запаха свежесваренного кофе, металлического привкуса рельсов и чего-то безвозвратно уходящего — того самого аромата расставаний, который навсегда въелся в эти стены.

Сердце колотилось так бешено, что его удары отдавались в висках пульсирующей болью. Ладони вспотели, пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, горячие глотки воздуха.

Глаза, расширенные от адреналина, лихорадочно выискивали нужный номер платформы среди мельтешащей толпы, где каждый второй казался мне препятствием на пути.

— Извините! — бросил я через плечо, продираясь сквозь толпу.

Каждый удар сердца отзывался острой болью в груди , будто кто-то сжимал её раскалёнными щипцами. В горле пересохло настолько, что я с трудом сглотнул. Перед глазами плясали темные пятна — я боялся опоздать, боялся, что её поезд уже набирает скорость, боялся, что последний образ Лены для меня навсегда останется размытым силуэтом за грязным окном вагона.

Шестнадцать двадцать пять.

Я рванул к электронному табло, впиваясь взглядом в мелькающие строки расписания, выискивая нужный рейс.

«Шестнадцать сорок, платформа три.» Всего пятнадцать проклятых минут. Пятнадцать минут, которые могли решить всё.

Я ринулся через зал ожидания, резко обходя медлительных пассажиров, перепрыгивая через чемоданы. В глазах темнело от нехватки кислорода, ноги горели, но остановиться было равносильно предательству.

Не сейчас. Не когда она там, в нескольких метрах от меня, возможно, уже прощающаяся с этим городом навсегда.

Платформа. Море людей. Гул голосов. Где же она?

Я развернулся и бросился вниз по лестнице, едва не поскользнувшись на мокром кафеле.

Сердце колотилось с такой силой, что его стук заглушал все остальные звуки. В горле стоял ком, а рубашка насквозь пропиталась потом и прилипла к спине.

Когда я влетел на перрон, снова едва не сбив ту самую пожилую женщину — или же просто казалось, что все пожилые женщины на вокзале выглядят одинаково в моём безумном состоянии.

«Шестнадцать сорок, шестнадцать сорок...» — эта мысль пульсировала в висках, сливаясь с ритмом бешеного сердца. Я резко остановился, переводя дух, и окинул взглядом перрон.

Шестнадцать двадцать семь.

И вдруг увидел её.

Лена стояла у вагона, перебирая билет в дрожащих пальца , в той самой одежде, в которой пришла к нам в школу в первый день. Она выглядела такой... хрупкой. Одинокий чемодан скромно стоял рядом, будто стесняясь своего присутствия. Весь её багаж на новую жизнь.

— Лена!

Мой голос сорвался, став хриплым и отчаянным, совсем не таким, каким я хотел его услышать в этот момент.

Шестнадцать двадцать девять.

Она обернулась. Глаза, те самые, в которых я тонул последние пару месяцев, расширились, губы слегка приоткрылись от неожиданности. В её взгляде читалось столько всего — удивление, страх, надежда...

— Ваня? — её голос дрогнул, став чуть выше обычного. — Ты зачем...

За какие-то секунды я преодолел последние метры между нами.

— Ты... — выдохнул, чувствуя, как дрожат мои колени от напряжения и усталости.— Ты могла бы и предупредить.

Лена опустила глаза. Длинные ресницы отбрасывали тень на бледные щёки.

— Зачем? Чтобы устроить сцену?

— Да! — Я осторожно взял её руку, чувствуя под пальцами лёгкую дрожь и холод её кожи.

Она покачала головой, но в уголках губ дрогнула улыбка, которую я так любил.

— Глупый.

— Знаю.

Мы стояли так, лицом к лицу, а вокруг нас кипела жизнь — кричали дети, объявляли рейсы, гудели поезда. Но в этот момент существовали только мы двое.

— Почему уезжаешь?

Лена глубоко вдохнула, её пальцы сжали мой рукав.

— Не хочу оставаться здесь после произошедшего, — её голос звучал тихо, но твёрдо.

— Ты вернёшься?

— Не знаю.

Проводница объявила о том, что пора заходить в поезд, так как он скоро отправится. Её голос прозвучал как приговор.

Лена судорожно вздохнула, и я увидел, как её глаза наполнились влагой.

— Вань, ты... учись, занимайся тем, что тебе нравится. И будь счастлив.

Вместо тысячи слов, которые крутились в голове, я просто крепко обнял её, чувствуя, как её тело на мгновение напряглось, а затем расслабилось в моих руках.

Я вдыхал её запах — лёгкие нотки её духов, смешанные с ароматом шампуня, запоминая каждую деталь, каждый изгиб её тела, прижатого к моему.

И не отпускал, даже когда проводница обратилась к нам, даже когда другие пассажиры начали обходить нас стороной.

Лена осторожно высвободилась из моих объятий и, не оглядываясь, забежала в вагон.

Гудок поезда оглушительно прорезал воздух, заглушая стук моего сердца, которое, казалось, сейчас разорвётся на тысячи осколков.

Я стоял и смотрел, как поезд медленно трогается, увозя с собой частичку моего сердца.