Часть 15

На следующий день школа гудела. Видео с Раулем разлетелось по всем чатам, обрастая новыми подробностями и комментариями. В коридорах стоял гул возбуждённых голосов, а учителя перешёптывались, бросая на нас странные взгляды.

Мы с Мелом и Хенком стояли в раздевалке, прислонившись к холодным металлическим шкафчикам. Хенк нервно перебирал шнурки на своих кроссовках, а Мел без остановки щёлкал зажигалкой.

— Ну и денёк, — пробормотал Хенк, — теперь мы вообще местные знаменитости.

Мел фыркнул:

— Да уж, только вот слава какая-то сомнительная...

В этот момент тень перекрыла свет из окна. Мы подняли головы и увидели Илью Кудинова. Он стоял, сгорбившись, будто пытался стать меньше. Его обычно аккуратно уложенные волосы были растрепаны, а взгляд беспокойно скользил по пустому коридору.

Илья — младший брат Рауля, но полная его противоположность. Спокойный, умный, без пафоса. Мы с ним не дружили, но и не враждовали.

Сейчас он выглядел напряжённым, руки в карманах, взгляд бегает, пальцы нервно теребили ремень рюкзака. В его глазах читалась такая тревога, что у меня невольно сжалось сердце.

— Опа, — Мел приподнял бровь, медленно выпрямляясь и толкая меня локтём. — Родственник пожаловал.

Илья сделал шаг вперёд. Его губы были покусанными до крови, а под глазами залегли тёмные круги.

— Можно поговорить? — его голос звучал хрипло, будто парень не спал всю ночь

Мы переглянулись. В воздухе повисло напряжение, густое, почти осязаемое.

— О чём? — спросил я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки, а животе завязывается неприятный узел.

— О Рауле, — прошептал Илья, и в его глазах вспыхнуло что-то, отчего у меня похолодело внутри.

— Если ты за тем, чтобы сказать, что мы перегнули... — начал Мел, но Илья резко покачал головой.

— Вы сделали то, что я сам не решался годами, — он выдохнул эти слова, будто сбрасывая тяжёлый груз.

— Говори.

Я спрыгнул с подоконника, чувствуя, как учащается пульс. Илья оглянулся, его взгляд метнулся к дальнему концу коридора, будто проверяя, не подслушивает ли кто. Затем он наклонился ближе.

— Вчера отец вызвал его на разговор. После того видео... — он сглотнул, и его кадык нервно дёрнулся. — Он сказал, что Рауль позорит семью.

Мел фыркнул, но в его глазах не было радости — только настороженность:

— Ну наконец-то.

— И... исключил его из семейного бизнеса, — Илья замолчал, сжав кулаки так, что костяшки побелели.

Мы переглянулись. В коридоре стало тихо, будто сама школа затаила дыхание.

— Серьёзно? — прошептал я.

— Да. — Илья кивнул, и в его глазах читалась странная смесь облегчения и ужаса. — Всё, что должно было отойти Раулю, теперь переписано на меня. Отец заблокировал его счета, отобрал ключи от машины. Сказал, что пока Рауль не исправится — он для семьи мёртв.

— Блин... — Хенк присвистнул, потирая ладонью шею. — Жёстко.

— Не то слово, — Илья провёл рукой по лицу дрожащими пальцами. — Рауль вышел из кабинета белее мела. Потом начался скандал. Он кричал, что отец его предал, что это всё из-за вас...

Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Я чувствовал, как по спине стекает пот, хотя в коридоре было прохладно.

Я переваривал информацию. Это было... неожиданно. И пугающе.

— И где он сейчас? — спросил я, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла.

— Он ушёл, — Илья посмотрел в окно, где за стеклом беззаботно бегали младшеклассники. — Собрал вещи и ушёл. Не отвечает на звонки.

Мел хмыкнул:

— Ну и пусть. Теперь он никто.

Илья резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое:

— Вот в том-то и проблема, — он почти крикнул, затем осекся и понизил голос. — Когда такой человек теряет всё — он становится опасным.

Ледяная волна прокатилась по моему телу. Где-то вдали хлопнула дверь, и мы все вздрогнули.

— То есть? — прошептал я, хотя уже догадывался.

— То есть... — Илья сглотнул, его глаза стали стеклянными. — Он сейчас где-то в городе, без денег, без дома, и он ненавидит вас больше, чем когда-либо.

— И что ты предлагаешь? — Хенк нервно заёрзал.

— Я не знаю, — Илья запустил пальцы в волосы, будто пытаясь удержаться за что-то. — Но если он что-то задумал... вам стоит быть осторожнее.

— А ты сам как к этому всему относишься? — спросил Мел, пристально глядя на Илью.

Тот вздохнул, и вдруг его лицо исказила гримаса странного облегчения.

— Если честно? Я рад. Отец наконец-то увидел, какой он на самом деле. Но... — он замолчал, потом добавил, и в его голосе звучало предостережение: — Будьте осторожны. Рауль сейчас как раненый зверь.

Я кивнул, чувствуя, как в груди сжимается холодный ком.

— Спасибо, что предупредил.

Илья ещё секунду постоял, словно хотел что-то добавить, затем резко развернулся и зашагал по коридору. Его тень вытянулась и заколебалась на стене, как предвестник бури.

***

Следующие дни выдались не просто напряжёнными — они были словно натянутой струной, готовой лопнуть в любой момент.

Мы с ребятами жили в каком-то подвешенном состоянии и превратились в подобие параноиков: оглядывались на каждый шорох, ожидая подвоха, вздрагивали от хлопнувшей двери, замирали, когда в коридорах раздавались незнакомые шаги.

Каждый шорох в школьном коридоре, каждый незнакомый звук за спиной заставлял настораживаться.

Каждый раз, когда за спиной кто-то слишком резко окликал меня по имени, сердце бешено колотилось, а ладони становились влажными.

Каждую ночь перед сном я прокручивал в голове возможные сценарии, представляя, как он может появиться. У школьных ворот? В тёмном переулке? Или прямо в классе, на глазах у всех?

Мы знали — Рауль не просто так исчез. Он что-то задумал.

Попытки выяснить его местонахождение превратились в навязчивую идею. Но все дороги вели в тупик. Его не было дома, друзья, с которыми он раньше тусил, вдруг сделали равнодушные лица и пожимали плечами: «Не видели, не знаем».

Всё напрасно.

Илья лишь разводил руками:

— Он не отвечает, — тихо сказал он мне однажды после уроков. — Даже мать не знает, где он. Третью ночь не спит.

Каждый раз, выходя из школы, я оглядывался, ожидая увидеть его в толпе. Каждый шорох за спиной заставлял настораживаться. Но Рауль будто растворился в воздухе.

Лена нервничала — это было видно.

Когда я заходил в класс, она поднимала на меня взгляд — быстрый, вопрошающий. Я молча качал головой, и её пальцы чуть сильнее сжимали ручку, оставляя на проверяемых тетрадях неровные чернильные кляксы.

Она вздрагивала, когда в коридоре раздавался громкий смех, оборачивалась на резкие звуки, её взгляд автоматически скользил по пустым коридорам, будто ища в них угрозу.

— Может, он и правда сдулся? — предположил Хенк, когда мы сидели у него дома и в сотый раз перечитывали конспекты к ЕГЭ.

Он уткнулся лбом в стол, закрыв голову учебником. Солнце палило нещадно даже через тюль на окнах, от тетрадей рябило в глазах.

— Не верю, — я перелистывал конспект, но мысли были далеко, а буквы расплывались перед глазами. — Он не из тех, кто просто так сдаётся.

— Но что он может сделать? — Мел бросил карандаш на стол и откинулся на спинку стула. — Отец его кикнул, деньги отрезал, даже машину забрал. Он теперь никто.

— В этом и проблема, — я захлопнул тетрадь с таким треском, что ребята вздрогнули.

Гендос, который до этого молча курил в сторонке, вдруг фыркнул и бросил окурок в пепельницу:

— Ну и пусть. Если появится — разберёмся. А пока нечего параноить. У вас скоро последний звонок, экзамены... Лучше думать об этом.

От его слов стало немного легче. Может, он и прав — зачем переживать, если Рауль даже не показывается?

Но поздно вечером, когда я шёл через тёмный двор к дому, по спине снова пробежали мурашки.

Я чувствовал — это затишье перед бурей.

Но дни шли, а Рауль не появлялся.

Постепенно, вопреки всему, напряжение начало спадать.

Школьные будни брали своё — последние уроки, подготовка к экзаменам, бесконечные консультации, репетиции последнего звонка до изнеможения, разговоры о планах на лето. Всё это заполняло дни, вытесняя тревогу.

Последний звонок уже витал в воздухе — все обсуждали, кто в чём пойдёт, кто будет выступать, как отметят этот день.

Даже Лена, которая первое время вздрагивала при каждом резком звуке, теперь казалась спокойнее. Она снова улыбалась, шутила, иногда задерживала взгляд на мне.

Школа бурлила предвкушением — кто-то радовался скорому освобождению, кто-то грустил о расставании. Коридоры украшали гирляндами, на репетициях кто-то вечно путал слова, вызывая взрывы смеха.

Казалось, жизнь потихоньку возвращалась в нормальное русло.

Последний звонок приближался.

***

— Вань, ты опять за своё? — резкий хлопок по плечу заставил меня вздрогнуть, будто меня ударили током.

Мел стоял над моим стулом, его пальцы всё ещё сжимали мое плечо чуть сильнее, чем нужно. В его карих глазах читалось раздражение, смешанное с беспокойством. Его голос вырвал меня из тягучего потока тревожных мыслей, где я снова и снова перебирал возможные сценарии.

— Мы уже час сидим, а ты пялишься в окно, будто там ответы на все варианты написаны!

Мы сидели в его комнате, заваленной грязными футболками и пустыми банками из-под энергетиков. На столе перед нами беспорядочно лежали конспекты по обществознанию, исписанные разноцветными маркерами.

Вернее, должны были лежать — я уже двадцать минут бессмысленно водил пальцем по пыльной поверхности стола, уставившись в окно, где закатное солнце окрашивало крыши домов в кроваво-красный цвет.

Я медленно перевёл взгляд с улицы на разбросанные по столу конспекты. Страницы с важными датами и определениями были испещрены моими же нервными каракулями — бессмысленными спиралями и зигзагами, которые я даже не помнил, когда нарисовал.

— Просто... слишком тихо, — пробормотал я, сжимая в руке уже третий за вечер скомканный листок.

Мел тяжело опустился на стул рядом, отчего пружины жалобно заскрипели. Его пальцы нервно барабанили по столу, выстукивая тот самый неровный ритм, который всегда выдавал его беспокойство.

— Ну и хорошо! — он почти выкрикнул эти слова, затем резко понизил голос. — Может, он наконец понял, что проиграл? Свалил из города, как крыса?

Я покачал головой, чувствуя, как холодная тяжесть опускается в живот. Комната наполнилась тяжёлым молчанием. За окном где-то залаяла собака, и звук показался мне неестественно громким.

Друг резко вздохнул, провёл рукой по лицу, оставив на щеке след от чернил. Откинулся на спинку стула, закинув руки за голову. Тень промелькнула в его глазах.

— Слушай, может, хватит? — его голос внезапно стал усталым. — Мы всё обыскали вдоль и поперёк. Обзвонили всех, кто мог что-то знать. Если он и вылезет — разберёмся. А сейчас... — он ткнул пальцем в мои конспекты, — давай лучше подумаем, как нам экзамены не завалить и на последний звонок не опозориться.

Я невольно усмехнулся, наблюдая, как его пальцы снова начинают выбивать нервную дробь по столу.

— Ты серьёзно переживаешь из-за какого-то дурацкого номера?

— Да! — Мел вдруг вскочил, размахивая руками так, что чуть не смахнул стакан с водой. — Там же вся школа смотреть будет! И директор! И... — он запнулся, — Лена!

Я поднял бровь, чувствуя, как углы губ сами собой ползут вверх.

— Ага, особенно тебя волнует Лена.

— Ну... — его уши покраснели так, что стало видно даже при тусклом свете уходящего солнца. — Не только она.

Я наклонился вперёд, положив подбородок на сложенные руки.

— Анжелка?

Я не удержался и рассмеялся, представляя, как мой всегда такой уверенный друг краснеет при виде нашей одноклассницы.

— Заткнись, — он швырнул в меня скомканной бумажкой, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое.

На мгновение стало легче. Мы снова были просто двумя выпускниками, переживающими из-за экзаменов и школьных мероприятий.

Но когда спустя пару часов я шагал по тёмным улицам домой, по спине снова пробежал тот самый холодок. Где-то в этом городе, в этой ночи мог прятаться он.

Я ускорил шаг, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Затишье перед бурей всегда было самым страшным.

***

Школа преобразилась до неузнаваемости.

По коридорам вились гирлянды из разноцветных шаров, а стены украшали растяжки с пожеланиями выпускникам. Каждая дверь, каждое окно было обвито лентами — синими, золотыми, алыми. Каждый завиток золотой мишуры, каждое бумажное сердечко на окнах казались особенно значимыми — словно весь этот блеск должен был компенсировать горечь расставания.

Даже воздух казался другим — густым от запаха свежей краски, цветов и чего-то неуловимо праздничного.

Мы сбежали в пустой класс после очередной репетиции, уставшие, но странно возбужденные. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь пыльные шторы, рисовали на партах золотистые квадраты. В их свете кружились пылинки — крошечные, невесомые, словно частички нашего детства, которое вот-вот улетит навсегда.

— Завтра последний день, а в понедельник уже первый экзамен, — Мел скривился, нервно постукивая карандашом по крышке парты. Звук отдавался в тишине пустого кабинета странно громко. — Кто-нибудь вообще готов?

Хенк тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула, закинув ноги на соседнюю парту.

— Нет, — признался он с такой искренностью, что мы невольно рассмеялись. — Если честно, последние две недели в голове только выпускной да последний звонок.

— Тогда зачем мы тут? — Мел развел руками, и в его жесте читалось что-то беспомощное.

— Посидеть в последний раз, — тихо сказал я, уставившись в окно.

За стеклом расстилался знакомый до боли школьный двор. Там, под раскидистым кленом, мы когда-то прятались от физрука. Там, у забора, впервые попробовали курить. Там, на этих ступеньках, я впервые увидел, как Лена поправляет волосы на ветру. И где-то там, за школьным забором, за его ржавыми воротами, уже ждала нас та самая взрослая жизнь, о которой мы так много мечтали и которой теперь вдруг испугались.

Целый мир — огромный, пугающий и невероятно манящий. Мир, где нас больше не будут звать «мальчишками», где не будет звонков, домашних заданий и этих дурацких линеек по понедельникам.

— Кстати, — Мел с шумом выдохнул, доставая телефон. — Рита предложила всем прийти завтра в костюмах.

— Карнавальных? — хмыкнул Хенк, но в его глазах мелькнул интерес.

— Очень смешно, — Мел закатил глаза, но его губы дрогнули в сдерживаемой улыбке. — Обычные. Пиджаки, брюки, белые рубашки с галстуками. Настоящие «взрослые» костюмы.

Я отвернулся от окна, изучая друзей:

— Чего это она?

Мел с видом заговорщика наклонился вперед:

— «Людей в чёрном» посмотрела, — прошептал он, хотя в классе кроме нас никого не было. — Говорит, чтобы мы не забыли на экзаменах всё, что учили, нам надо одеться теми, кто профессионально стирает память.

— Вот это она закрутила. — Я рассмеялся, представляя нашу шумную компанию в строгих костюмах.

— А остальные что пишут? — Хенк заглянул в телефон, и его брови взлетели вверх. — Согласны что ли? Это мне костюм надевать не только на последний звонок и экзамены, но и завтра?

— А потом на свадьбу, — не удержался я, представляя, как Хенк в смокинге стоит под алтарём.

— Да иди ты, — он закатил глаза, но в уголках губ дрогнула улыбка.

В этот момент дверь класса скрипнула, и в проеме показалась Лена с папкой в руках. Увидев нас, она замерла:

— Вы всё ещё здесь? — в её голосе звучала теплая усталость.

Мы переглянулись. В этом простом вопросе было столько невысказанного — и грусть расставания, и гордость за нас.

— Да, — ответил я за всех. — Просто... сидим.

Она кивнула, и в её глазах я прочитал понимание.

В этом пустом классе, в лучах заходящего солнца, среди кружащихся пылинок, мы все вдруг осознали одну простую истину — детство закончилось. И как бы мы ни шутили про костюмы и экзамены, все мы боялись сделать этот шаг за школьный порог. Каждый понимал, что таких моментов больше не будет.

Тишина, накрывшая нас после этого, была особенной. Наполненной.

Утро последнего школьного дня встретило нас привычным шумом.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, рисовали на полу длинные золотистые полосы, а воздух был наполнен ароматом свежескошенной травы со школьного двора

Младшеклассники, словно стайка взволнованных воробьёв, кружили вокруг моих наряженных одноклассников. Их восторженные взгляды скользили по нашим костюмам.

— Можно с вами сфотографироваться? — прошептала какая-то малышка, краснея до корней волос.

— Конечно, — улыбнулся Мел, приседая на корточки.

Я видел, как девочка сжимает в руках телефон, её пальцы дрожат от волнения. За углом прятались её подружки, сгорая от любопытства.

Учителя сегодня были другими — мягче, добрее. Они не торопились доставать журналы и учебники, а просто наблюдали за нами с какой-то особенной, почти родительской нежностью.

Я задержался в раздевалке, поправляя галстук. Отражение показалось мне чужим: строгий костюм, белоснежная рубашка — будто кто-то подменил привычные худи и рваные джинсы на этот наряд.

— Ну и вид, — пробормотал я, проводя ладонью по начищенным ботинкам. — Я выгляжу как взрослый.

— Ого, агент К в деле! — раздался за моей спиной знакомый голос.

Мел стоял в дверях, щёлкая воображаемым нейтрализатором. Его галстук был завязан криво, а пиджак слегка мятый, но глаза сияли по-детски радостно, так, что казалось — вот-вот вырвется наружу целый фейерверк эмоций.

— Ты бы на себя посмотрел, — я фыркнул, поправляя его узел, — Как будто первоклассник на утреннике.

— Да ладно, главное — образ! — Он широко улыбнулся, и в этот момент выглядел таким счастливым, что мне стало тепло на душе. — Идём уже, последний урок английского как-никак.

Друг подмигнул и скрылся в проходе, а я ещё на секунду задержался, глядя на своё отражение.

Последний урок.

Эти слова отдавались в груди странной тяжестью.

Когда мы вошли, атмосфера была непривычно спокойной. Наш класс, обычно шумный и неугомонный, затих, когда Лена вошла в кабинет.

Она не несла с собой стопки тетрадей, не достала учебник, не включила презентацию. Вместо этого лёгким движением села на край учительского стола, обвела всех теплым взглядом и улыбнулась — по-настоящему, без обычной учительской строгости.

— Ну что, — голос ее звучал непривычно мягко, — сегодня у вас нет заданий.

Класс замер на секунду, потом раздались смех и возгласы:

— Ура!

— Это точно не ловушка?

— Может, вы нас всё же заставите переводить что-нибудь?

Лена покачала головой, улыбка не сходила с её губ.

— Нет. Сегодня я просто хочу поговорить.

Она оглядела нас, и в её взгляде читалось что-то особенное — будто она запоминала каждое лицо, каждую черточку, каждый взгляд.

— Скоро экзамены, потом выпускной, а потом... — она развела руками, и в этом жесте было что-то щемящее, — жизнь. У каждого из вас уже есть планы?

Сначала все стеснялись, переглядывались, но потом разговор пошёл сам собой.

— Я в мед, — сказал Локон, и его обычно насмешливый взгляд стал серьёзным. Но пальцы нервно теребили манжет рубашки. — Хочу быть хирургом.

— Я в театральный, — добавила Анжела, и её голос дрожал от волнения, а глаза горели так, что, кажется, могли осветить весь класс.

— Я пока не знаю, — честно признался Мел, постукивая пальцами по парте. — Может, в колледж, может, сразу работать.

— А ты, Ваня? — Лена посмотрела на меня, и в ее взгляде было столько тепла и искреннего интереса, что я невольно сглотнул ком в горле.

Я пожал плечами, стараясь казаться равнодушным.

— Психология, наверное.

— Почему?

— Интересно разгадывать людей, — ухмыльнулся я, но под ее взглядом улыбка стала искренней.

Лена покачала головой, но в глазах мелькнуло одобрение.

— А вы? — вдруг спросила Рита, подперев подбородок ладонью. — Когда вы были школьницей, о чём мечтали?

Лена задумалась, её взгляд стал каким-то далёким, будто она перенеслась в прошлое.

— Я мечтала путешествовать, — наконец ответила она, и в голосе зазвучали давно забытые нотки. — Учить язык не по учебникам, а в живую. В Англии, в Шотландии, в Ирландии... Слушать, как говорят настоящие люди, а не дикторы с идеальным произношением.

— И как? Получилось? — оживился Хенк, придвигаясь ближе.

— Частично, — она усмехнулась, поправляя прядь волос. — Получилось пожить в Лондоне. Там я работала официанткой в кафе. И однажды обслуживала самого...

— Кого? — все замерли в ожидании.

— Обычного пенсионера, который оказался бывшим профессором Оксфорда, — ее глаза засветились. — Он научил меня правильно произносить «th» и подарил книгу Шекспира с автографом.

— Вау! — прошептала Анджела, и в классе пронесся восхищенный гул.

Класс оживился.

— О, расскажите про студенчество! — попросил Хенк.

Лена задумалась, потом улыбнулась.

— Ладно, раз уж последний урок...

И она рассказала, как они с подругами жили в общаге, как прятались от коменданта, когда приходили после отбоя. Как сдавали экзамены по фольклору, заучивая частушки вместо билетов. Как однажды их группа устроила квест по всему университету с подсказками на древнеанглийском — и декан потом неделю не мог понять, кто развесил по корпусу пергаменты с рунами.

— Вы что, реально так балдели? — не поверил Мел.

— Ага, — Лена ухмыльнулась. — А ещё мы раз в месяц устраивали «ночь кино» — смотрели «Властелина колец» в оригинале и спорили, правильно ли перевели эльфийские диалоги.

— Вот это да... — прошептала Рита.

— А самое безумное, — Лена вдруг засмеялась, — это когда мы с подругами решили подработать переводчиками на конференции. И я, такая умная, перевела «экономический кризис» как «финансовый апокалипсис».

Класс взорвался хохотом. Даже вечно серьезный Толстый фыркнул, закрыв лицо ладонью.

— И что? — заинтересовался Хенк.

— А ничего. Профессор потом сказал, что это самый точный перевод из всех возможных.

Мы смеялись, задавали вопросы, а Лена отвечала — без привычной строгости, просто как человек.

— А почему вы вообще стали учителем? — вдруг спросил Илья.

Лена замерла. Потом ее взгляд нашел меня, и в глазах мелькнуло что-то теплое, почти нежное.

— Потому что когда-то мой учитель английского сказал мне: «Язык — это не просто слова. Это ключ к другим мирам». — Она сделала паузу. — И я захотела передать этот ключ дальше.

Тишина повисла в классе — не неловкая, а какая-то особенная, наполненная смыслом.

— Вышло? — тихо спросила Рита.

Лена улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце.

— Это я у вас должна спросить.

— Спасибо, — вдруг сказал Мел, и в его голосе не было обычной шутливости. — За всё.

Лена кивнула, и я увидел, как на глазах у нее блеснули слезы. Она быстро отвернулась, но мы все успели заметить.

***

Лена улыбалась, отвечая на очередной вопрос. Её глаза светились тёплым светом воспоминаний, когда она рассказывала о своих студенческих проделках. В этот момент она казалась такой живой, такой настоящей — не строгой учительницей, а обычной девчонкой, которая когда-то так же, как мы, шутила на парах и боялась экзаменов.

— А потом мы всей группой... — её слова оборвались.

И вдруг — хлопок.

Резкий, сухой, как удар хлыста.

Как будто кто-то хлопнул дверью — но слишком громко. Слишком... неправильно.

В классе мгновенно повисла тишина.

Лена резко подняла голову, повернулась к двери — быстро, почти инстинктивно, будто почувствовала опасность раньше, чем осознала. Я увидел, как её плечи напряглись, пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. Сменилось и выражение её лица — от лёгкой задумчивости до холодной настороженности.

Глаза, только что тёплые и смеющиеся, стали остекленевшими, как у человека, который вдруг осознал, что стоит на краю пропасти.

— Что это было? — прошептала Рита, и её голос дрогнул, словно она уже знала ответ.

Мел попытался улыбнуться, но получилось криво.

— Наверное, хлопушка, — неуверенно пробормотал он, но в его глазах читалась тревога. Даже его голос, обычно такой уверенный, звучал фальшиво, словно он сам не верил в то, что говорит.

Тишина, гулкая, тяжелая тянулась секунду. Две.

Мы все прислушивались, затаив дыхание.

И тогда раздался второй хлопок.

Громче.

Чётче.

Ближе.

И на этот раз сомнений не было.

Это не случайный звук.

Выстрел.

Словно удар молота по натянутой струне, звук разорвал воздух, отозвавшись эхом в пустых коридорах.

Класс вздрогнул — единым, живым организмом, как стая птиц, испуганная внезапным громом.

Кто-то ахнул, кто-то резко вдохнул, кто-то инстинктивно пригнулся, а кто-то просто замер, не в силах пошевелиться.

И в этот момент всё изменилось.