Часть 14

Небо все еще хмурилось свинцовыми тучами, будто затаив обиду на закончившийся дождь. Воздух был влажным и тяжелым, пропитанным запахом мокрого асфальта и опавшей листвы. Город замер в нерешительности — ждал ли он нового ливня или робкого луча солнца.

На следующий день Лена появилась в классе с лицом, по которому можно было изучать географию страданий. Темные круги под глазами напоминали синяки, а бледные губы были плотно сжаты. Но когда она заговорила, голос звучал ровно и четко — профессиональная маска держалась крепко.

Только я видел, как кончики ее пальцев мелко дрожат, перелистывая страницы журнала, как она слишком часто облизывает губы, словно во рту пересохло.

Я сидел за последней партой, делая вид, что пишу конспект, но на самом деле видел только ее. Следил за каждым движением.

Как она прикусывает нижнюю губу, когда Локон тянет руку с особенно глупым вопросом. Как прячет ладони под столом, сжимая их в кулаки, будто скрывая неконтролируемую дрожь. Как ее веки иногда непроизвольно смыкаются на долю секунды дольше, чем нужно при моргании. Как ее плечи напрягаются при каждом резком звуке.

Когда на перемене класс опустел, я подошел к ее столу. Она не подняла головы, продолжая заполнять отчет, но я видел, как ее рука замерла над бумагой. Тень падала на ее лицо, подчеркивая усталость.

— Ты не спала.

Лена даже не подняла головы, продолжая заполнять отчет. Ее ручка выводила буквы с нарочитой аккуратностью.

— А ты стал экспертом по моему режиму? — ее голос звучал устало, но с привычной долей сарказма.

— Достаточно взглянуть на тебя. — Я уперся ладонями в край стола, наклоняясь ближе. Ее волосы пахли шампунем с легкой нотой мяты, но сквозь этот запах пробивался едва уловимый лекарственный аромат.

Она наконец подняла глаза, и я увидел в них такую усталость, что у меня перехватило дыхание, а сердце сжалось. Белки были покрыты тонкой сеткой красных прожилок, веки — слегка припухшие.

— Ваня, пожалуйста. Не сейчас.

— Что случилось?

— Ничего. — Она отвела взгляд к окну, где по стеклу снова начали стекать первые капли дождя.

— Враньё. — Я сказал резче, чем планировал.

Лена резко захлопнула папку. Звук гулко разнесся по пустому классу.

— Ты хочешь помочь? Тогда оставь меня в покое.

Она встала так быстро, что стул скрипнул по полу, протестуя. На мгновение она замерла, схватившись за край стола, — видимо, от резкого движения закружилась голова. Потом выпрямилась и вышла, оставив на столе недописанный отчет и следы от влажных ладоней на глянцевой поверхности парты.

Я не побежал следом. Но после уроков ждал ее у выхода, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене.

Лена появилась только через двадцать минут — шла медленно, будто каждое движение давалось с усилием. Сумка висела на плече, как мешок с камнями, тяня ее вниз. Она не пошла домой, а снова свернула в сторону парка.

Я шел на почтительном расстоянии, прячась за прохожими, стараясь не привлекать внимания. Она шла, не оглядываясь, будто в трансе, временами пошатываясь.

В парке она опустилась на скамейку под старым дубом — ту самую, нашу скамейку. Достала из сумки бутылку воды и маленькую таблетку в блистере. Проглотила, зажмурилась, откинув голову на спинку скамейки. Прижала пальцы к вискам. Ее лицо исказила гримаса боли.

Я сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Хотелось подойти, обнять, сказать что-то... но ее поза была закрытой, одинокой. Она явно не ждала компании.

Лена сидела с закрытыми глазами, пока новые капли усиливающегося дождя не упали ей на лицо. Она вздрогнула, медленно поднялась и, слегка пошатываясь, направилась к выходу.

Я не выдержал.

— Лена.

Она обернулась так резко, что потеряла равновесие и вынуждена была схватиться за ствол ближайшего дерева. Ее глаза были огромными, полными неподдельного испуга.

— Ты... сколько ты здесь стоял?

— Неважно. Ты еле на ногах держишься.

— Это не твоя проблема. — Она попыталась выпрямиться, но очередная волна боли заставила ее сморщиться.

Я шагнул ближе, не обращая внимания на дождь, который уже пропитал мою куртку.

— Перестань. Дай хотя бы проводить тебя.

— Зачем? — её голос дрогнул. — Чтобы снова устроить допрос?

— Чтобы ты не упала по дороге. — Я протянул руку, но не осмелился прикоснуться.

Лена вздохнула, но не стала спорить. Мы шли молча, под мелким противным дождиком. Она шаркала ногами, временами пошатываясь, и я едва сдерживался, чтобы не взять ее под руку, чтобы поддержать.

У дома она остановилась:

— Спасибо. Теперь ты можешь идти.

— Ты уверена, что...

— Да.

Она повернулась к двери, но я осторожно, чтобы не напугать, взял ее за запястье. Кожа была холодной и влажной от дождя.

— Лена. Если что-то не так — скажи. Пожалуйста.

Она замерла, потом медленно высвободила руку:

— Всё в порядке. Просто... устала.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Я стоял под ее окном, мокрый и несчастный, пока не зажегся свет в ее комнате. Через полчаса он погас, но я знал — она не спит. Где-то там, за этой занавеской, она лежала в темноте, стиснув зубы от боли, в одиночестве. А я ничего не мог с этим поделать.

***

Каждое утро я приходил в класс раньше всех и притворялся, что проверяю домашнее задание, а на самом деле считал секунды до её появления. Дверь открывалась всегда в одно и то же время — на 7 минут позже, чем у других преподавателей. Сначала появлялась её рука, сжимающая потрёпанную папку, потом — плечо, чуть ссутулившееся под невидимой тяжестью, и только затем — всё остальное.

Лена входила, и воздух в классе словно сгущался. Её волосы были собраны в безупречный хвост, но я видел, как несколько непослушных прядей всё же выбивались у висков — будто даже они не выдерживали этого напряжения. Тёмные круги под глазами напоминали синяки, а бледная кожа почти просвечивала под флуоресцентными лампами. Но голос... голос оставался ровным, как поверхность озера перед бурей.

Я ловил себя на том, что слежу за каждым её движением.

Как её пальцы, обычно такие уверенные, теперь иногда дрожали, когда она писала на доске. Как между словами она вдруг замирала, будто теряла нить мысли, и тогда её взгляд становился пустым и отсутствующим, словно она смотрела куда-то далеко за стены класса. Как она слишком часто прикасалась к вискам, будто пытаясь унять невидимую боль.

Но стоило мне подойти ближе с вопросом, как она мгновенно преображалась. Плечи расправлялись, голос становился звонким, а во взгляде появлялась привычная сталь. Только я видел, как тяжело ей даётся это перевоплощение, как после она чуть глубже вдыхает, будто собираясь с силами.

На переменах она исчезала в учительской и не появлялась, пока не прозвенит звонок. Иногда я подходил к двери и слышал сквозь древесину приглушённые голоса, но никогда — её смех.

После уроков я ждал её у выхода. Она выходила всегда одна, сгорбившись под тяжестью сумки, которая казалась непомерно большой для её хрупких плеч. Шла так, будто каждое движение требовало невероятных усилий.

Иногда она шла прямо домой, не оглядываясь. В другие дни сворачивала в парк и садилась на ту самую скамейку под дубом, где мы когда-то прятались от дождя. Она сидела неподвижно, уставившись в одну точку, а я стоял вдалеке, не решаясь подойти.

Однажды я проследил за ней до аптеки. Она долго стояла у витрины, перебирая маленькие коробочки, прежде чем взять одну — маленькую, неприметную. Фонарь над её головой отбрасывал жёлтый свет, и я видел, как тень от ресниц падает на её осунувшиеся щёки.

Я не подходил. Не спрашивал. Просто стоял и смотрел, как её фигура становится всё меньше, пока не растворяется в толпе или вечерних сумерках. А потом ещё долго оставался на месте, чувствуя, как что-то тяжёлое и колючее сжимает грудь, мешая дышать. Что-то между яростью и беспомощностью, между желанием защитить и пониманием, что она не позволит.

И каждый раз, когда она исчезала из виду, я давал себе слово, что завтра подойду, заговорю, сделаю что угодно — но наступало утро, и всё повторялось снова.

На третий день что-то во мне сломалось.

Лена вошла в класс, и моё сердце сжалось. Её обычно яркие глаза были тусклыми, с тёмными кругами, будто кто-то размазал под ними синяки. Бледная кожа почти сливалась с белым воротником блузки. Когда она писала на доске, мел выскользнул из её пальцев — я видел, как она резко сжала кулак, судорожно сжимая и разжимая пальцы, ногти впились в ладонь, будто пытаясь подавить предательский тремор.

После звонка я не стал ждать, пока последний ученик выйдет — просто встал и подошёл к её столу, переступив через невидимую грань между учеником и... кем я вообще был для неё сейчас.

— Ты больна.

Она даже не вздрогнула, продолжая складывать тетради в папку с неестественной сосредоточенностью. Её пальцы двигались механически, будто запрограммированные. Движения слишком контролируемые — как у человека, который из последних сил держится.

— Ваня, у тебя мания? — её голос звучал плоско, без обычной переливчатой интонации.

Я наклонился, упираясь руками в край стола.

— Нет. Но у тебя что-то серьёзное.

— Просто мигрень. — Она провела пальцами по вискам, и я заметил, как её ногти — обычно безупречные — были обгрызены до мяса.

— Мигрень не длится три дня подряд. — Мои пальцы впились в дерево стола. — И не заставляет тебя выглядеть так, будто ты не спала неделю.

Лена резко захлопнула журнал. Звук громыхнул, как выстрел. Когда она подняла на меня глаза, в них горел холодный огонь.

— Ты врач теперь?

— Нет. — Я не отводил взгляда. — Но я вижу, что ты худеешь на глазах. Как прячешь руки, когда они дрожат. Как вздрагиваешь от каждого хлопнувшего окна. Что ты не спишь. Что тебе больно.

Она отвернулась к окну, но я успел заметить, как её глаза блеснут влагой. Солнечный свет выхватывал тонкие морщинки усталости вокруг них.

— Это временно.

— Лена...

— Всё! — её голос сорвался, став вдруг хриплым и чужим. Она резко провела рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль. — Просто... оставь меня в покое, ладно?

Я открыл рот, но в этот момент дверь распахнулась, и в класс впорхнула Ольга Васильевна, учительница литературы с охапкой книг. Лена мгновенно преобразилась — спина выпрямилась, губы сложились в профессиональную улыбку. Маска снова была на месте.

Она прошла мимо меня, оставив за собой шлейф аптечной ментоловой жевачки и чего-то ещё, чего я не мог распознать.

Я не стал её останавливать. Но после уроков я не просто ждал у школы, делая вид, что случайно оказался рядом. Я пошёл за ней в открытую, не скрываясь, не притворяясь.

Лена заметила меня через два квартала. Остановилась посреди тротуара, не оборачиваясь. Её плечи напряглись под тонкой тканью блузки.

— Хватит.

— Нет.

Она развернулась так резко, что её сумка больно стукнула по бедру. Её глаза были шире обычного, губы слегка дрожали.

— Ты вообще понимаешь, что это уже не забота, а преследование?

— Понимаю. — Я стоял, чувствуя, как лёгкий ветер пробирается под мою куртку.

— И тебя это не останавливает?

— Нет.

Лена сжала кулаки, и вдруг её лицо — это прекрасное, надменное лицо — исказилось чем-то неузнаваемым. Не злостью. Не раздражением. Чистым, беспомощным отчаянием. Всё её тело дрожало мелкой дрожью.

— Почему ты не можешь просто... забыть про меня?

Слова вырвались сами, прежде чем я успел их обдумать:

— Потому что ты мне небезразлична.

Она застыла, будто я ударил её. Её губы дрогнули, глаза расширились. Потом она медленно покачала головой, и в этом движении была какая-то древняя усталость.

— Ты... идиот.

— Возможно.

Мы стояли так — лицом к лицу, посреди пустынного тротуара, — и впервые за все эти дни её маска дала трещину. Настоящая Лена выглянула на мгновение — хрупкая, измученная, живая.

— Это от нервов, — прошептала она, и её голос звучал так тихо, что я едва расслышал.

Сердце упало куда-то вниз, оставив в груди ледяную пустоту.

— Из-за меня?

Она покачала головой, и я увидел, как по её щеке скатывается единственная слеза. Она блестела на закате, как драгоценность.

— Ты тут не причём. Но не спрашивай, в чём причина. Не отвечу.

Я шагнул вперёд, осторожно обнял её — и почувствовал, как она дрожит, как мелкая дрожь бежит по её телу, будто внутри у неё бьётся пойманная птица.

— Всё будет хорошо, — прошептал я в её волосы, хотя сам не верил в эти слова.

Лена не оттолкнула меня. Но и не ответила на объятие. Просто стояла, прижавшись лбом к моему плечу, будто у неё не осталось сил даже на это. Её дыхание было неровным, прерывистым, а пальцы вцепились в мою куртку, как утопающий хватается за соломинку.

***

Школьный двор тонул в багровых сумерках. Длинные тени от деревьев тянулись по асфальту, как чёрные пальцы, цепляющиеся за последние лучи солнца. Последние ученики давно разошлись, и только я оставался, придавленный тяжестью своих мыслей.

Я сидел на покосившейся лавочке у ворот, чувствуя, как её шершавое дерево впивается в кожу сквозь тонкую ткань джинсов.

Сигаретный дым клубился перед лицом, пепел падал на асфальт, смешиваясь с белыми лепестками вишни, которые ветер срывал с ближайшего дерева. Каждый лепесток, касаясь земли, казался последним вздохом уходящего дня. Каждый вдох обжигал легкие, но я не замечал боли — внутри горело куда сильнее.

Когда дверь школы скрипнула, я поднял голову, и сердце невольно екнуло в груди. Лена вышла, устало поправляя сумку на плече. Ее движения были медленными, будто каждое давалось с усилием. Волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, золотились в последних лучах солнца, создавая вокруг ее лица нимб из золотых бликов. Я невольно улыбнулся, но улыбка замерла на губах, когда за воротами остановился знакомый до боли черный внедорожник.

Гул двигателя разрезал вечернюю тишину, как предупреждающий рык зверя. Двери открылись, и из машины с театральной медлительностью вышел Рауль. Он прислонился к капоту, скрестив руки на груди. Его поза была нарочито расслабленной, но я видел, как напряжены его плечи, как неестественно выгнута спина. А ухмылка была видна даже отсюда — кривая, самодовольная, как у кота, играющего с мышью.

Лена замерла на ступеньках, её пальцы судорожно сжали ремень сумки. Я видел, как ее плечи напряглись, как сжались губы.

— Рауль, — её голос звучал ровно, но я, изучивший каждую её интонацию, уловил лёгкую дрожь, спрятанную глубоко внутри.— Тебе что-то нужно?

— Просто поговорить, — он сделал шаг вперёд, перекрывая ей путь к калитке. Его улыбка была слишком сладкой, как испорченный мёд.— Ты ведь любишь поговорить, да? Или только с определёнными учениками.

Лена попыталась обойти его, но Рауль ловко перехватил её за локоть.

— Отстань, — резко дёрнула руку, но он не отпускал.

Я вскочил, не замечая, как потухшая сигарета падает на землю. Пустая банка из-под колы звякнула, когда я пнул ее по пути. Звук разнесся по двору, заставив Рауля обернуться.

— Ой-ой, — он развёл руками, фальшиво улыбаясь, но наконец отпустил Лену. — Защитник пришёл.

— Ваня, уходи, — резко сказала Лена, но её глаза — широкие, темные из-за расширенных зрачков, полные немого ужаса — молили об обратном.

— Нет, — я встал между ними, чувствуя, как адреналин разливается по венам горячими волнами. — Мне кажется, тут как раз тебе пора уходить.

Рауль медленно отступал к машине, притворно покорный, но в его глазах бушевала буря. Зрачки сузились до точек, губы подрагивали.

— Ладно, ладно... — сделал вид, что сдаётся, но перед тем как сесть за руль, бросил: — Леночка, помни, что мы не закончили.

Дверь захлопнулась с глухим стуком. Двигатель взревел, и чёрный джип рванул с места, оставляя за собой шлейф выхлопных газов, едких и горьких.

Лена схватила меня за рукав.

— Не надо было. — прошептала она. Её пальцы дрожали, цепляясь за ткань, как за якорь.

Мы стояли молча, пока рёв мотора не растворился вдали. Лена резко выдохнула, отпустила меня. Её руки тряслись, пальцы нервно потирали запястье, где остались красные следы от прикосновений Рауля — как клеймо, как напоминание.

Я осторожно остановил это занятие, которое выдавало то, что Лена была на грани истерики, взял ее руку в свои. Ее пальцы были ледяными и хрупкими, как тонкие веточки зимой — такие беззащитные в моей ладони.

— Ты в порядке? — спросил я, и мой голос прозвучал неестественно громко в вечерней тишине.

Она резко отвернулась, и в последних лучах заката я увидел, как ее ресницы, слипшиеся от влаги, отбрасывают длинные тени на бледные щеки.

— Да, просто... — ее голос сорвался на полуслове, став вдруг хриплым и чужим. Она резко провела ладонью по лицу, смахивая предательскую слезу, но новая уже катилась по той же дорожке. — Просто пошли уже.

Ее пальцы судорожно сжали мою руку на мгновение — сильнее, чем нужно — и тут же отпустили, словно обожглись.

Я не стал настаивать. Не стал говорить, что вижу, как ее плечи подрагивают под тонкой тканью блузки. Как губы сжаты так плотно, что белеют по краям. Просто кивнул, хотя она и не видела этого, и подобрал ее сумку, которая почему-то оказалась в моих руках — тяжелая, переполненная тетрадями.

Мы вышли за ворота, и Лена вдруг ускорила шаг, будто пыталась убежать не только от Рауля, но и от этого места, от всей этой ситуации. Ее каблуки стучали по асфальту отрывисто, нервно, а волосы, окончательно вырвавшись из хвоста, разметались по плечам золотистыми прядями.

Тени от деревьев становились длиннее, солнце почти скрылось за крышами домов. Последний луч солнца скользнул по крышам домов и погас. Вечерний ветер играл её волосами, и я видел, как она вздрагивает – не от холода, а от напряжения, которое всё ещё сковывало её тело.

— Лен... — начал я, но она резко обернулась.

— Не надо, Ваня. Не сейчас.

Её глаза блестели в сумерках, и я понял: она злилась не на меня. Она злилась на себя — за то, что не смогла дать отпор, за свой страх, за то, что не может просто стряхнуть это с себя.

— Ладно, — я кивнул. — Но если он ещё раз...

— Если он ещё раз — я сама разберусь, — перебила она, и в её голосе впервые за вечер зазвучала сталь.

Я знал, что это ложь. Не потому что она слабая — Лена была сильнее всех нас, вместе взятых. Но Рауль не из тех, кто отступает. Он питался чужим страхом, получал удовольствие, видя, как другие чувствуют себя беспомощными.

А Лена... Лена слишком гордая, чтобы просить о помощи.

Мы шли молча. Улицы постепенно пустели, только где-то вдалеке гудели машины. На перекрёстке Лена внезапно остановилась и повернулась ко мне.

— Спасибо, — сказала она тихо, не глядя в глаза, пока забирала свою сумку из моих рук.

— За что? Я же ничего не сделал.

— За то, что был рядом.

Она быстро развернулась и ушла, даже не попрощавшись. Я смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в сгущающихся сумерках.

Рука сама потянулась к пачке сигарет в кармане, но я передумал. Вместо этого засунул руки в карманы и пошёл в противоположную сторону, чувствуя, как холодный вечерний воздух заполняет лёгкие.

Город спал, глухая ночь окутала город, когда я пробирался по задворкам к заброшенной промзоне. Фонари здесь перегорели давно, и только бледный свет луны выхватывал из темноты ржавые остовы старых заводов. Воздух пах металлом, пылью и чем-то прогорклым — как будто сама тьма здесь имела вкус.

Отсюда до школы было добрых пять километров, но именно здесь мы всегда чувствовали себя в безопасности. Ни камер, ни взрослых, ни лишних глаз — только ржавые стены, хранящие наши секреты. Здесь, среди ржавых металлических стен, пахнущих маслом и одиночеством, мы были невидимы для мира.

Из-под покосившихся ворот сочился желтоватый свет, смешиваясь с клубами сигаретного дыма. Глухой смех и приглушённые голоса выдавали присутствие компании. Я пнул дверь ногой — скрип ржавых петель разрезал ночную тишину.

Внутри, на ящиках из-под пива и убитом диване с торчащими пружинами, сидели Гендос, Мел и Хенк. На самодельном столе из фанеры красовались две бутылки дешевого вискаря, пачка «Мальборо» и куча пепла. Воздух был густым от табачного дыма и мужского пота.

— О, а вот и наш рыцарь! — Гендос размашисто жестикулировал, расплескивая янтарную жидкость. Алкоголь капал на пол, оставляя тёмные пятна. В его глазах блестело что-то нездоровое. — Мы уж думали, ты с Ленкой...

— Заткнись, — я швырнул куртку на старый холодильник, покрытый слоем пыли. Голос прозвучал резко.

Не хотелось срываться на друзьях, тем более на Гендосе, но внутри клубилась буря, которой нужен был выход.

В гараже повисла тяжёлая тишина. Мел замолчал, замерзший с сигаретой на полпути ко рту. Гендос прищурился, изучая мое лицо.

— Что-то случилось?

— Рауль.

Одно слово — и воздух в гараже стал густым, как сироп. Улыбки друзей погасли, как перегоревшие лампочки. Мел нервно закашлялся, Хенк поставил бутылку с глухим стуком.

— Что он? — спросил Гендос, и в его голосе я услышал нотки беспокойства.

— Достаёт Лену.

Тишина стала такой густой, что можно было резать ножом. Гендос побледнел так, что его веснушки стали выглядеть, как россыпь грязи на снегу.

— Что? — его голос сорвался на хрип.

— Сегодня караулил её около школы, схватил за руку. Напугал. А на вечеринке у Анжелки тоже подходил, но тогда она его быстро спровадила.

Мел молча разлил вискарь по запотевшим стаканам. Жидкость обожгла горло, но я не почувствовал ни вкуса, ни тепла — только пустоту.

— Так что делать-то будем? — я сжал стакан так, что стекло затрещало под пальцами.

— А если по старинке? — Хенк нервно заерзал. — Накрыть его где-нибудь в тёмном переулке, без свидетелей...

— И что? Избить? — я вскочил, отчего ящик подо мной жалобно скрипнул. — Он после этого только злее станет и точно от неё не отстанет!

В углу гаража раздался оглушительный металлический лязг. Все вздрогнули — оказалось, это просто ветер качнул дверь. Но напряжение в воздухе не рассеялось.

Гендос затушил сигарету о подошву ботинка и медленно поднялся. Его лицо было серьезным, как никогда:

— Я увезу Лену. Хотя бы на время. К родственникам, в другой город...

Я резко тряхнул головой:

— Она не убегает. Да и до последнего звонка осталось чуть больше двух недель, точно не согласится.

— И что тогда?

Я закурил, глубоко затягиваясь. Дым заполнял лёгкие, но облегчения не приносил. Всё внутри продолжало гореть — злостью, бессилием, страхом. Рауль всегда был упёртым мудаком, но теперь это стало личным.

— Будем думать. — пробормотал я, глядя на тлеющий кончик сигареты.

Мел налил еще вискаря, но я отодвинул стакан. Алкоголь не помогал — только затуманивал мысли, а мне нужно было ясное сознание.

— Ладно, — Гендос вдруг хлопнул себя по лбу. — У меня есть идея.

Мы все уставились на него в ожидании.

— Рауль — пафосный ублюдок. Он любит выглядеть крутым, но на самом деле боится потерять лицо.

— И? — я приподнял бровь.

— И мы его публично унизим. Устроим ловушку.

— Как? — Я наклонился вперёд, локти упёрлись в колени.

Гендос оскалился в ухмылке:

— Устроим ему ловушку.

Я почувствовал, как учащается пульс:

— Говори.

— Он же любит вечеринки, да? Особенно те, где можно похамить, потрогать девочек, показать, какой он альфач.

— Ну...

— Значит, делаем так. В пятницу у Анжелки снова тусовка в честь того, что вы школу заканчиваете. Рауль точно придёт. Мы подстроим ситуацию, где он окажется в дурацком положении.

— Например?

— Например... — Гендос переглянулся с Мелом. — Мы его подставим.

— Подробнее.

— Лена не придёт, конечно. Но мы найдём кого-то, кто сыграет её. Девушка, которая будет вести себя так, будто Рауль её домогается. А мы всё это... снимем.

Я поморщился:

— И что?

— И выложим. Всей школой завалим его репутацию.

Я медленно кивнул. План был рискованный, но...

— Это... возможно.

— Но есть нюанс, — Гендос хмурится. — Нам нужна девушка, которая согласится на это.

— Рита? — предположил Хенк. — У неё и волосы светлые, по росту подходит.

— Нет, — Мел покачал головой. — Она его боится.

— Тогда...

Дверь гаража внезапно скрипнула. Все вздрогнули. На пороге, окутанная ночной тьмой, стояла Лена.

— Я согласна.

Мы замерли, как вкопанные.

Она была в черном свитере, облегающих джинсах, волосы собраны в тугой хвост. Лицо бледное, но глаза... глаза горели холодным огнем и уверенностью.

— Лен... — Гендос встал. — Ты чего?

— Я сказала — я согласна. Я приду на эту вечеринку.

— Но... — я сделал шаг к ней, чувствуя, как сердце колотится в груди. — Это же риск.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде не было страха:

— А что вы предлагаете — не риск? — её голос спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Я устала бояться.

Гендос перевел взгляд с нее на меня:

— Бля...

— Всё просто, — Лена вошла в гараж, закрыв за собой дверь. — Я приду на вечеринку. Рауль подойдёт — он не удержится. А вы... снимите.

— Но если что-то пойдёт не так...

Я вздрогнул от того, что воображение уже подкинуло худшие варианты развития событий.

— Тогда вы вмешаетесь. — её голос звучал твёрдо. — Но я должна это сделать. Для себя.

Я смотрел в её глаза — решительные, без тени сомнения. В них не было места страху.

— Хорошо, — наконец сказал я. — Но я буду рядом. Всё время.

Лена кивнула.

Гендос тяжело вздохнул:

— Ну что ж... Тогда план такой.

***

Вечеринка у Анжелки бурлила, как перегретый котёл. Музыка билась в висках, стучала в уши тяжёлыми басами, смешиваясь с гомоном голосов и звоном бокалов. Воздух был густым от запаха алкоголя, духов и пота.

Я стоял в углу, прислонившись к прохладной стене, и наблюдал за этим безумием сквозь дымную пелену. Липкий от конденсата стакан холодил пальцы.

Лена тоже уже была здесь. Её тёмно-синее платье облегало фигуру, будто вторая кожа, а распущенные волосы блестели под мигающими огнями. Она держалась спокойно, но я видел, как её пальцы сжимают бокал с водой — костяшки побелели от напряжения. Как её взгляд скользит по комнате, высчитывая пути отступления.

Рауль ворвался в комнату, как ураган. Его громкий смех резал слух, а движения были размашистыми, агрессивными. Он разливал алкоголь, шутил похабно, окружённый своей свитой подхалимов. Но его глаза — холодные, как лезвие ножа — постоянно скользили по залу, выискивая кого-то.

Гендос растворился в толпе, Мел где-то у бара. Хенк с телефоном в руках притворялся, что снимает общие планы, но я знал — его камера уже ловит каждый наш шаг.

Рауль заметил Лену. Его глаза сузились, как у хищника, учуявшего добычу. Он медленно пошёл к ней, расчищая себе путь локтями.

Я незаметно двинулся вслед, чувствуя, как адреналин разливается по венам. Ладони вспотели, но я сжал их в кулаки.

Лена остановилась у стола с закусками, делая вид, что выбирает что-то. Её поза была расслабленной, но я видел, как напряглись её плечи, когда тень Рауля упала на неё.

— Ну что, учительница... — его голос, масляный и противный, скользнул по её спине. — Меня ждёшь?

Лена не обернулась, но я видел, как дрогнули её ресницы:

— Нет.

— Ой, да ладно... — его рука, толстая и наглая, легла на её талию.

Я впился ногтями в ладони, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Но держался — надо было дождаться нужного момента.

Лена резко отстранилась:

— Не трогай меня.

— А что такого? — Рауль ухмыльнулся, оглядываясь на своих дружков в поисках их одобрения. — Мы же просто общаемся.

— Я сказала — отойди.

— Или что? — он наклонился так близко, что его дыхание, пропитанное алкоголем, должно было обжечь её кожу. — Позовёшь своего мальчишку?

Лена резко оттолкнула его, но Рауль был быстрее — его пальцы впились в её запястье, как капкан.

— Отпусти! — её голос прозвучал настолько громко, что даже музыка на мгновение смолкла.

Люди обернулись. Где-то в толпе Хенк включил запись.

— Ну чего ты... — Рауль потянул её к себе, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое.

Я сделал шаг вперёд, но Гендос уже был рядом — он врезался в Рауля плечом, отшвырнув его от Лены.

— Эй, мудила! — голос Гендоса гремел, как гром. Он снова толкнул Рауля с такой силой, что тот едва устоял. — Тебе сказали — отвали!

Рауль перевёл ошалелый взгляд на Гендоса. Его лицо исказила гримаса ярости.

— Ты чего, псина?

— А ты чего, сволочь? — Гендос встал вплотную, грудь к груди. — Девушку не трогай!

Вокруг нас собралась толпа. Музыка стихла. Лица, полные любопытства и ужаса. Рауль огляделся, и в его глазах мелькнул расчёт — слишком много свидетелей. Он проигрывал.

— Да она сама...

— Что? Сама что? — я вышел вперёд, чувствуя, как гнев пульсирует в висках.

Рауль увидел меня, и его зрачки на мгновение расширились. Страх. Чистый, животный страх.

Он отступил, разводя руками, пытаясь сохранить лицо:

— Всё, ребята... Просто развлекались.

— Да? — Лена вытерла запястье, где остались красные следы от его пальцев. — А мне не смешно.

Тишина повисла тяжёлым покрывалом. Все глаза были прикованы к Раулю. Я видел, как под воротником его рубашки пульсирует жила, как его лицо сначала побагровело, затем побелело.

— Ладно... — он отступил ещё на шаг, пятясь к выходу. — Как скажете.

И исчез в толпе, расталкивая людей, как раненый зверь, ищущий убежища.

Толпа медленно расходилась, но напряжение висело в воздухе. Лена дрожала, как лист на ветру, её дыхание было частым и прерывистым.

Я подошёл к ней:

— Всё хорошо?

Она кивнула, но глаза её блестели – не от слёз, а от ярости.

— Спасибо.

Я наклонился так, чтобы слышала только она:

— Мы ещё не закончили, — тихо говорю я.

Потому что завтра это видео увидит весь город.