Часть 9. Лена

Дверь кабинета Вани была приоткрыта ровно настолько, чтобы я могла видеть его профиль, освещенный теплым светом настольной лампы. Полоска желтого света падала на темный паркет коридора, создавая зыбкую границу между нами — между прошлым и тем, что могло бы быть. Я замерла на пороге, внезапно осознав, что все тщательно продуманные слова растворились где-то между сердцем и губами.

Ваня сидел за столом, склонившись над стопкой бумаг, и свет лампы рисовал золотистые блики в его непослушных прядях. Очки съехали на кончик носа, а между бровей залегла глубокая складка — следствие привычки слишком сосредоточенно хмуриться. Он водил ручкой по полям, иногда задерживаясь, чтобы что-то отметить.

Я наблюдала за тем, как его пальцы — длинные, с чуть выступающими суставами, с едва заметным шрамом на указательном — перелистывают страницу. Те самые пальцы, что когда-то дрожали, когда он подкидывал мне записки.

«Он ждал. Как и я когда-то...»

Сердце сжалось так резко, что дыхание перехватило.

— Будешь стоять в дверях весь день?

Он не поднял головы, но уголок его рта дрогнул — почти неуловимо, как будто он давно знал, что я здесь. Как будто чувствовал мое присутствие кожей, той самой памятью тела, что не стирается годами.

— Как ты...

— Почувствовал, — он наконец отложил ручку, и она покатилась по столу с тихим стуком. Повернувшись ко мне, он снял очки и провел рукой по лицу, оставляя на переносице красный след от дужек.

Без очков его глаза — все те же, карие, с золотистыми искорками — смотрели на меня так, будто я была миражом, который вот-вот исчезнет. В них читалось что-то хрупкое, почти беззащитное, что он обычно так тщательно прятал за маской уверенности.

Я сделала шаг вперед. Паркет скрипнул под ногой, и этот звук казался невероятно громким в тишине кабинета.

— Что-то случилось?

Я покачала головой, сжимая пальцы в замок до побеления костяшек. Как объяснить, что после разговора с отцом мир перевернулся? Что все эти годы я видела только часть картины, как будто смотрела на жизнь через запотевшее стекло?

— Просто... — я сделала шаг вперёд, потом ещё один, пока между нами не осталось всего пара метров.

Слова, которые я должна была сказать ему сейчас, так и не пришли в голову. Вместо них — только тихий треск лампочки над головой, далекие голоса из коридора и собственное сердце, стучащее где-то в висках, будто пытающееся вырваться наружу.

— Лена?

Его голос прозвучал хрипло, словно пропущенный через слой сомнений и надежд. Я не ответила. Вместо этого сделала последний шаг, и прежде чем страх успел снова сжать мое горло ледяными пальцами, обняла его.

Его тело напряглось, как перетянутая струна перед самым разрывом. Он замер, затаив дыхание, его руки застыли в воздухе в неуверенном жесте — будто между нами все еще стояла та невидимая стена, которую он боялся разрушить без моего разрешения. Я прижалась щекой к его груди, и сквозь тонкую ткань рубашки услышала, как его сердце бьется в том же бешеном ритме, что и мое — словно два заблудившихся эха, наконец нашедших друг друга.

— Я... не понимаю, — прошептал он, но его руки наконец опустились на меня — одна легла между лопаток, другая коснулась затылка, пальцы осторожно вплелись в мои волосы, как будто боялись, что я исчезну, если он сожмет их слишком сильно.

Его вдох был глубоким, дрожащим — будто он хотел вобрать в себя этот момент целиком, сохранить его в легких навсегда.

Я встряхнула головой, зарылась лицом в складки его рубашки. Ткань пахла горьковатым кофе, древесными нотами парфюма и чем-то еще — чем-то неуловимо ваниным, тем самым запахом, который оставался на страницах его записок, даже когда чернила уже выцветали.

— Просто молчи, — выдохнула я, и мое дыхание обожгло его кожу сквозь ткань.

И мы стояли так — посреди кабинета, залитого золотым светом заходящего солнца, — боясь пошевелиться, боясь разрушить хрупкую реальность, где не было ни прошлого, ни страхов, ни профессиональных границ. Я чувствовала, как его пальцы слегка сжимают складки моего кардигана, как его дыхание горячим шепотом касается моего виска, как его грудь поднимается и опускается в такт моему собственному дыханию.

Я хотела сказать ему все. О мамином дневнике, спрятанном в шкатулке с инкрустацией. О том, как отец смотрел на меня усталыми глазами, когда говорил: «Не хороните чувства раньше времени». О том, что я больше не хочу убегать — ни от него, ни от себя.

Но слова застряли в горле, превратившись в комок, который невозможно было проглотить.

Вместо этого я приподняла голову — и увидела его лицо так близко, как не видела пять долгих лет. Его ресницы, густые и темные, отбрасывали трепетные тени на скулы, а в глазах читалось что-то такое голодное, такое беззащитное, что у меня перехватило дыхание.

— Лена, — он прошептал мое имя, и в этом одном слове звучало столько — вопрос, мольба, признание, обещание. Его губы дрожали, когда он медленно наклонился ко мне, давая мне последний шанс отступить. Но я уже сделала свой выбор.

Я приоткрыла губы, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим, сладкое от мятной жвачки. Но в этот момент в коридоре раздались шаги — быстрые, нервные, приближающиеся с настойчивостью школьного звонка.

— Елена Николаевна? Вы здесь? Срочный педсовет!

Голос секретаря прозвучал как ледяной душ. Мы разом отпрянули друг от друга, словно два школьника, застигнутые за списыванием. Его пальцы дрожащими движениями поправили очки, мои — судорожно собрали рассыпавшиеся пряди в хвост. Между нами повисла та напряженная тишина, когда слова кажутся слишком громкими, а дыхание — слишком предательским.

— Я... я иду, — крикнула я в дверь, но взгляд мой цеплялся за его лицо, за ту едва заметную дрожь в уголках губ, которая говорила больше, чем любые слова.

Его рука потянулась ко мне через оставшееся между нами пространство — медленно, неуверенно, будто преодолевая гравитацию. Пальцы замерли в сантиметре от моих, и я почувствовала исходящее от них тепло, как от костра в холодную ночь.

— Поговорим позже? — в его голосе была та самая надежда, которую он всегда так тщательно прятал за шутками и профессиональной дистанцией. Теперь она звучала открыто, обнаженно, как признание.

Я кивнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Поговорим.

И когда я вышла в освещенный флуоресцентными лампами коридор, сердце мое билось не от привычного страха, а от чего-то нового – от сладкого предвкушения, от трепета, напоминающего ожидание перед открытием давно заветного письма, от будущего, которое вдруг перестало казаться туманным и пугающим. В кармане кардигана мои пальцы сжимали мамину брошь.

***

Педсовет тянулся мучительно долго. Я сидела, сжимая в руках ручку, и чувствовала, как ее ребристый корпус впивается в подушечки пальцев. Все слова Маргариты Петровны превращались в монотонный гул — где-то между ухом и сознанием. В голове по-прежнему стоял Ванин запах, а на щеке будто сохранилось тепло его груди, к которой я так безрассудно прижалась.

Когда все закончилось, я вышла в пустой коридор. Школа была тихой – только скрип половиц под ногами да далекий смех уборщицы, переговаривающейся с кем-то по телефону. Я прижала ладони к горящим щекам и глубоко вдохнула.

Поговорим позже.

Эти слова жгли меня изнутри, как глоток крепкого вина.

Домой я шла медленно, вдыхая прохладный вечерний воздух. Улицы нашего городка были пустынны — только редкие фонари бросали желтые пятна на асфальт. Я думала о мамином дневнике, о том, как отец хранил ее брошь все эти годы. И о том, что, возможно, не все потеряно.

Я толкнула калитку, и скрип ее петель показался мне менее жалобным, чем обычно.

Дом встретил меня теплым светом в окнах и запахом жареной картошки — Гена, видимо, снова решил взять ужин на себя. Я скинула туфли, почувствовав, как прохлада паркета приятно холодит разгоряченные ступни, и замерла в дверном проеме.

В гостиной, на потрепанном диване, сидели Гена и Таня. Он — ссутулившись, его обычно уверенные плечи теперь казались сломанными, а лицо было скрыто в ладонях. Она — совсем рядом, её тонкие пальцы осторожно обвивали его запястье, будто пытаясь удержать от падения.

— Ты же знаешь, что я влюблена в тебя с десятого класса? — вдруг сказала Таня. Её голос дрожал, но в нём не было ни капли сомнения.

Гена поднял голову. Его глаза — обычно такие насмешливые — были красными от слез. Он фыркнул, и этот смешок прозвучал как что-то сломанное, но настоящее.

— Да я сам с пятого, — прошептал он, и его пальцы сомкнулись вокруг ее руки крепче.

Я почувствовала, как что-то теплое и легкое разливается у меня в груди. Таня повернула голову и заметила меня. Ее глаза — всегда такие живые, такие искренние — расширились.

— Ой, мы... — она попыталась отдернуть руку, но Гена не отпустил.

— Вижу, семейные тайны всплывают, — сказала я, и мой голос прозвучал легче, чем я ожидала.

Гена поднял на меня глаза — красные, усталые, но впервые за много лет... спокойные.

— Лен, ты же не против? — он кивнул в сторону Тани, и в его взгляде читалось что-то детское, почти беззащитное.

Я рассмеялась. По-настоящему рассмеялась, чувствуя, как что-то тяжелое и колючее наконец отпускает мою грудь.

— Да вы хоть с первого класса, мне-то какая разница?

Таня залилась румянцем, но не опустила глаза. В ее взгляде читалась та же решимость, с которой она когда-то, в десятом классе, призналась мне, что хочет заниматься музыкой, несмотря на все насмешки.

Я прошла на кухню, оставив их вдвоем. Налила чай и улыбнулась в чашку. Наша история уже не казалась мне безнадежной.

Где-то в гостиной Таня тихо засмеялась, и этот звук, такой легкий, такой естественный, вдруг показался мне самым важным в мире.

Я наконец-то была готова к разговору.

***

На следующий день я пришла в школу раньше обычного, когда в длинных коридорах еще висела утренняя тишина, нарушаемая лишь скрипом старых половиц под ногами. Воздух был прохладным и свежим, еще не успевшим пропитаться запахами школьного буфета и десятков духов. Я шла к своему кабинету, и каждый шаг отдавался в висках ровным, настойчивым стуком - сегодня все должно было измениться. Сегодня мы наконец должны были поговорить. По-настоящему. Без масок и недомолвок.

Ваня уже ждал меня у двери. Он стоял, прислонившись к стене в своей привычной позе — одна нога слегка согнута, руки глубоко засунуты в карманы брюк. И в этой непринужденной позе было столько знакомого, что у меня перехватило дыхание — точно так же он караулил меня пять лет назад, когда я пришла в эту школу впервые. Утренний солнечный луч пробивался сквозь жалюзи, рисуя золотые полосы на его щеке, подсвечивая искорки в карих глазах. Его губы были слегка поджаты — я узнала эту старую привычку, которая всегда выдавала его, когда он изо всех сил пытался казаться спокойным.

Когда он повернулся ко мне, я увидела в его глазах то же напряжение, что сжимало мне горло — смесь страха и надежды, сомнений и решимости. Его зрачки расширились, поймав мой взгляд, и на мгновение время словно остановилось.

— Лена, — он выпрямился, и его пальцы нервно дёрнулись, непроизвольно сжавшись в кулаки, потом снова разжавшись. Они будто хотели что-то схватить — мою руку, мое плечо, возможность, которая висела между нами, — но не решались. — Нам нужно поговорить.

Его голос звучал хрипло, будто он не спал всю ночь, и в этих трех словах было столько невысказанного, что у меня закружилась голова. Я кивнула, чувствуя, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от осознания, что сейчас, наконец, начнется что-то важное. Что-то настоящее.

Я открыла рот, чувствуя, как сердце начинает биться чаще, буквально выпрыгивая из груди. В этот момент в холле раздались громкие, раздраженные голоса, разорвавшие хрупкую тишину утра.

Я обернулась и увидела высокого мужчину с квадратной челюстью и маленькими, полными ярости глазками. Его лицо пылало красными пятнами, а жилистые руки сжимались в кулаки. За ним робко жался Саша Королев, его обычно дерзкое выражение лица сменилось испуганной маской. Чуть поодаль стояла женщина с натянутой, неестественной улыбкой — его мать, пальцы которой нервно перебирали прядь волос.

— Вы Лена Николаевна? — мужчина шагнул ко мне, и я почувствовала, как воздух вокруг сгустился от его агрессии, став тяжелым и трудным для дыхания. — Вы издеваетесь над моим сыном?!

Ваня мгновенно оказался между нами, его плечи напряглись, как у зверя, готового к прыжку, а спина выпрямилась, создавая защитный барьер. Его дыхание стало учащенным, но голос сохранял ледяное спокойствие:

— Иван Петрович, давайте обсудим это спокойно...

— Спокойно?! — Королев-старший ударил кулаком по стене, и эхо удара разнеслось по коридору. — Она унизила моего сына перед всем классом!

Воздух вокруг словно сгустился, наполнившись электрическим напряжением. Я почувствовала, как Ваня напрягся рядом, его пальцы сжались в кулаки.

— Ваш сын задал мне вопрос о событиях пятилетней давности. Вопрос, который не имел ничего общего с уроком.

— Ну и что? Дети любопытны!

— Иван Петрович, — голос Вани звучал холодно, как сталь. — Ваш сын оскорбил педагога.

— Она сама спровоцировала! — мужчина фыркнул, и его дыхание пахло перегаром и мятной жвачкой. — Все говорят — она ненормальная, после того случая...

Я смотрела на Сашу. Мальчик, такой наглый в прошлый раз, сейчас съеживался, избегая моего взгляда. Его пальцы теребили ремень рюкзака, оставляя на нем влажные следы от вспотевших ладоней, и вдруг я поняла — он не хотел этого. Не хотел, чтобы родители врывались сюда, не хотел этой сцены. В его глазах читалась мучительная неловкость и даже... стыд.

Что-то внутри меня сломалось. Не страх — нет. Что-то другое, более хрупкое, что все эти месяцы мешало мне дышать полной грудью — кандалы стыда, оковы сомнений.

Я обошла Ваню, чувствуя, как его рука на мгновение коснулась моего локтя — предостерегающе, защищающе. Встала перед Королёвым, чувствуя, как земля под ногами становится тверже с каждым словом:

— Вы учите сына, что сила — в унижении других? — мои слова падали, как капли расплавленного металла, оставляя ожоги. — Тогда я жалею его больше, чем вы когда-либо пожалеете меня.

Королёв замер. Его маленькие глазки сузились, а ноздри раздулись, как у разъяренного быка.

— Ваш сын, — я сделала шаг к Саше, — умный мальчик. Но он повторяет ваши слова, ваши взгляды. — Я повернулась к его отцу. — И если вы считаете, что можно прийти и криком добиться правды, то о какой справедливости вы вообще говорите?

Кожаный пиджак отца Саши потемнел на сгибах от того, как сильно он сжал кулаки. Его шея покрылась красными пятнами.

— Ты...

— Я — учитель этой школы, — перебила я. И в этот момент почувствовала, как что-то внутри меня выпрямляется, как будто я наконец-то встаю во весь рост после долгих лет согбенности. — И я отвечаю не только за знания, но и за то, какими людьми выйдут отсюда ученики.

Саша поднял на меня глаза. В них было что-то новое — не страх, не злость. Удивление? Или даже... уважение?

— Вы... — начал он, но отец резко дернул его за рукав, заставив споткнуться.

— Всё, разбирательство закончено. — раздался твёрдый, как гранит, голос Маргариты Петровны. Она стояла в конце коридора, ее поза излучала непререкаемый авторитет. — Мы разберем эту ситуацию цивилизованно. В мой кабинет.

Когда они ушли, в коридоре стало неожиданно тихо — так тихо, что я услышала, как где-то капает вода из крана, и собственное сердце, которое продолжало бешено колотиться. Я вдруг осознала, что дрожу — мелкой, предательской дрожью, которая шла изнутри, откуда-то из глубины грудной клетки.

— Лена... — Ваня осторожно коснулся моего локтя, и его пальцы были теплыми даже через ткань рукава.

Я обернулась к нему — и увидела в его глазах не жалость, к которой уже привыкла, а гордость. Настоящую, горячую, как летнее солнце, такую, от которой по телу разливается тепло. Она светилась в каждом лучике его карих глаз, в каждой морщинке, собравшейся у их уголков.

— Ты... — он покачал головой, и в этом движении было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. — Ты удивительная.

Я не могла отвести взгляд от его глаз — этих знакомых карих глубин, в которых теперь отражалась не просто гордость, а что-то большее. Что-то, от чего в животе ёкнуло, а пальцы сами потянулись к его руке, будто их вела какая-то древняя, инстинктивная память.

— Я просто... устала бояться, — прошептала я, чувствуя, как его пальцы смыкаются вокруг моих, тёплые и твёрдые.

Ваня вдохнул резко, как будто собирался что-то сказать, но в этот момент из-за угла вывалилась группа старшеклассников. Они громко смеялись, толкая друг друга, но, увидев нас, резко замолчали — так резко, что тишина стала почти осязаемой.

— Ой, извините... — пробормотала рыжая Лиза, её глаза округлились, перебегая с наших лиц на сплетённые руки.

Мы разом отпрянули друг от друга, но было поздно — между учениками уже побежал шепоток, быстрый, как электрический разряд.

— Ладно, — Ваня вздохнул, провёл руками по волосам, оставив их взъерошенными. — Теперь у нас ровно пять минут до того, как слухи достигнут Маргариты Петровны.

Я фыркнула, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, заменяясь чем-то легким, почти воздушным.

— Она что, запрещает сотрудникам...

— Нет, но... — он вдруг покраснел, и это было так неожиданно, так по-старому, что у меня перехватило дыхание. — Мы же ещё не... я не...

— Не договорили? — подсказала я, и мои губы сами растянулись в улыбке.

Он кивнул, и в этот момент выглядел точь-вот-как тем самым мальчишкой, который когда-то краснел у доски под моими вопросами — тем самым Ваней, которого я помнила.

— Тогда, может, закончим этот разговор не в школьном коридоре? — я сделала шаг назад, к выходу, чувствуя, как солнечный свет через стеклянные двери уже согревает мне спину. — Например, в кафе через дорогу?

— Сейчас? — он ошарашенно посмотрел на часы, и его брови полезли к волосам. — У тебя же через десять минут урок...

— Вчера после педсовета поменяли расписание на сегодняшний день, — я уже шла к двери, чувствуя, как что-то лёгкое и воздушное наполняет грудь. — У меня свободны первые два урока.

Ваня засмеялся — по-настоящему, громко, закинув голову назад. Его шея вытянулась, обнажая знакомую родинку под ухом — ту самую, что я когда-то видела, когда он наклонялся за упавшей ручкой.

— По твоей инициативе?

— Может быть, — я толкнула дверь, и солнечный свет ударил в лицо, ослепительно яркий после полумрака коридоров.

Ваня последовал за мной, и его шаги слились с моими — неровные, торопливые, как будто мы снова были теми самыми людьми: он — влюблённым мальчишкой, я — его учительницей, только теперь между нами не было ни парт, ни школьных правил, ни этого вечного страха.

Только асфальт под ногами, тёплый ветер в волосах и это странное, щемящее чувство, что всё только начинается.

Кафе оказалось почти пустым — в этот час здесь были только бармен, лениво полирующий стаканы, и пара пенсионеров у окна. Мы выбрали столик в углу, за которым как-то сидели много лет назад.

— Ну вот, — Ваня облокотился на стол, и его рукав слегка задел мою чашку, заставив чай колыхнуться. Солнечные лучи пробивались сквозь занавески, рисуя золотистые узоры на его скулах. — Говори.

Я обхватила чашку с чаем, чувствуя, как жар проникает в озябшие пальцы, оттаивая их после долгого холода. Пар поднимался вверх, касаясь моего лица влажным теплом.

— Я нашла мамин дневник.

Рассказ лился, как вода из переполненной чаши — о письмах, о её страхах, о том, как отец двадцать лет хранил её вещи, зная правду, как он ставил её любимую чашку с ромашками каждый вечер, словно ожидая чуда.

— И я поняла, что... — голос дрогнул, предательски сдавленный, — что я повторяю её путь. Что убегала, потому что боялась сделать больно тем, кого люблю. Потому что думала — лучше исчезнуть, чем стать обузой.

Ваня не перебивал. Он слушал, как слушают исповедь — всем существом, не сводя с моего лица карих глаз, в которых отражалось понимание глубже любых слов. Лишь иногда его пальцы, тёплые и шершавые, проводили по моей ладони, когда я замолкала, чтобы перевести дух — лёгкое прикосновение, говорящее: «Я здесь. Я с тобой».

— Ты не она, — наконец сказал он, когда я закончила. Его голос был твёрдым, как скала, о которую разбиваются волны. — Ты вернулась.

— Но ведь я... — я сжала чашку так, что пальцы побелели от напряжения, — могла сломать тебе жизнь. Если бы тогда... если бы он выстрелил...

— Но не выстрелил.

— А если бы...

— Лена. — Он накрыл мою руку своей, и его ладонь была такой тёплой, такой живой. — Я не твой отец. И ты не твоя мать. Мы — это мы.

В его глазах не было ни капли сомнения, только твёрдая уверенность, которая, казалось, проникала в меня через это простое прикосновение.

Солнечный луч, словно живое существо, пробился сквозь полупрозрачную занавеску, упал на наши сплетённые пальцы, превратив их в золотистую мозаику света и тени. Я завороженно наблюдала, как свет играет на его коже — там, где когда-то были следы от осколков, теперь остались лишь едва заметные шрамы, похожие на серебристые росчерки судьбы.

— Ты правда ждал? — вырвалось у меня, и голос мой прозвучал хрупко, как первый весенний ледок. — Все эти годы?

Я подняла глаза и увидела в его взгляде то, чего не замечала раньше — не юношеский максимализм, не идеализацию, а взрослое, выстраданное чувство, прошедшее проверку временем и расстоянием. Его глаза смотрели на меня с такой глубиной, что у меня перехватило дыхание.

— Ждал и жду, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок, как лучи солнца на утренней воде, — и буду ждать столько, сколько потребуется.

Я рассмеялась, и этот звук, лёгкий и чистый, словно звон хрустального бокала, казалось, разлился по всему кафе, заставив пару за соседним столиком обернуться.

— Это угроза?

— Обещание, — он поднял мою руку к губам, и его поцелуй на костяшках вызвал целую бурю мурашек, побежавших по руке к самому сердцу.

И в этот момент что-то щёлкнуло внутри — не громко, не резко, а тихо, как замок дорогого ларца, который наконец-то открылся после долгих лет тщетных попыток.

Я замерла, чувствуя, как его губы — теплые, чуть шершавые — касаются каждого пальца с такой нежностью, будто совершают священный ритуал. Время будто остановилось: гул голосов в кафе приглушился, свет из окна стал мягким и рассеянным, и весь мир сузился до этого маленького столика, до наших сплетенных рук, до его взгляда, в котором читалось столько лет терпеливого ожидания.

— Ты не передумаешь? — спросила я, и голос мой звучал хрипло, будто я только что пережила долгий шторм.

Ваня рассмеялся — тихо, по-домашнему, так, что у него задрожала переносица, и я увидела знакомые ямочки на щеках.

— О чём, например?

— Обо мне. О нас. О том, что я... — я сглотнула, — что я старше.

— На три года, Лена. — Он покачал головой, и солнечный блик скользнул по его скуле. — В двадцать три и двадцать шесть это уже не кажется таким уж криминалом.

— Но я твоя бывшая учительница.

— А теперь ты мой коллега. — Он наклонился ближе, и от его дыхания на моей щеке стало тепло. — И, надеюсь, не только.

Я закрыла глаза, вдыхая его запах — кофе, древесину и что-то неуловимо родное, тот самый аромат, который оставался на страницах его записок.

— А если... если я все еще боюсь?

Он замолчал, словно подбирая слова, и в этот момент я увидела в его глазах того самого мальчишку, который когда-то смотрел на меня с задней парты, смешно наклонив голову, когда не знал ответа.

— Я ведь тоже боюсь. Боюсь, что ты снова исчезнешь. Боюсь, что не справлюсь. Но... — он провел большим пальцем по моей щеке, стирая несуществующую слезу, и его прикосновение было таким бережным, будто я сделана из тончайшего фарфора, — но я готов попробовать. Если ты готова.

За окном пролетела стайка чаек, их тени мелькнули на стене. Где-то за стойкой бармен звякнул бокалами, и этот звук вернул меня в реальность.

Я глубоко вдохнула и накрыла его руку своей.

— Да.

Это было всего одно слово. Но в нем — пять лет молчания, сотни неотправленных писем, тысячи «а что, если», миллионы невысказанных мыслей по ночам.

Ваня улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня когда-то перехватывало дыхание на уроках, той самой, что хранилась в моей памяти как самое дорогое сокровище. И в этот момент я поняла — наконец-то можно перестать бежать. Можно просто быть. Здесь и сейчас. С ним.