Часть 5. Лена

Утро понедельника встретило меня холодным светом, пробивающимся сквозь щель между шторами. Я лежала неподвижно, чувствуя, как жесткие складки простыни впиваются в бока, и уставилась в потолок, где трещина в штукатурке образовывала знакомый с детства узор - то ли дерево, то ли реку. За окном шумел дождь, его капли методично стучали по подоконнику, сливаясь в навязчивый ритм: «Пора. Пора. Пора.» Каждый удар отзывался в висках, будто маленький молоточек, выбивающий из головы последние сомнения.

Зеркало в ванной запотело от горячей воды, но сквозь пелену пара я всё ещё видела своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, похожими на синяки. Я провела пальцами по щеке, ощущая подушечками неровности кожи. Это я? Тот самый человек, который когда-то уверенно входил в класс, зная, что каждое её слово ловят? Чьи шаги звенели по школьным коридорам, а взгляд заставлял даже самых отъявленных хулиганов замолкать? Теперь передо мной стояла женщина с дрожащими руками и слишком громко бьющимся сердцем.

Я трижды переодевалась. Черный брючный костюм — слишком официально, как броня, за которой прячутся. Светлое платье — будто стараюсь произвести впечатление, выглядеть не собой. Пальцы дрожали, когда я расстегивала пуговицы, чувствуя, как материал скользит по коже. В итоге остановилась на простых джинсах и сером свитере — ничего лишнего, ничего, что могло бы выдать бурю внутри. Но даже свободная ткань казалась слишком тесной, будто душила меня своим притворным спокойствием.

Гена наблюдал за этим марафоном, прислонившись к дверному косяку, с кружкой кофе в руках. Аромат напитка смешивался с запахом моей тревоги, наполняя комнату странной смесью уюта и напряжения. Его глаза следили за каждым моим движением, читая меня, как открытую книгу.

— Ты выглядишь отлично, — сказал он наконец, когда я в пятый раз поправляла волосы перед зеркалом, пытаясь уложить непослушную прядь. 

— Врун, — я закусила губу до боли, ощущая металлический привкус крови. — Я выгляжу так, будто не спала всю ночь. 

— Ну, это правда, — усмехнулся он, но в его голосе не было насмешки — только понимание.

Я метнула в него подушку с дивана. Он ловко поймал одной рукой, даже не расплескав кофе. Но во взгляде брата плескалось беспокойство, которое он не мог скрыть за маской шутника.

— Не передумала? 

— Нет. 

— Если что — звони. В любое время. 

— Я справлюсь, — сказала я, больше для себя, чем для него. 

Но когда дверь закрылась за ним, я опустилась на край кровати, ощущая, как пружины скрипят под моим весом, и зажмурилась. Перед глазами снова всплыли те моменты: холодный пол под коленями, его руки на моих плечах — твердые и надежные, голос, который вытаскивал меня из бездны, как спасательный круг.

«Ты здесь. Сейчас. Это не тот день.»

— Ты справишься, — прошептала я в тишину комнаты, чувствуя, как слова вибрируют в груди. 

Я поправила воротник — слишком высокий, слишком закрывающий, будто доспехи перед битвой. 

— Не убегать, — напомнила я себе, беря сумку, кожа которой была холодной и слегка липкой от моих потных ладоней. 

Но ноги дрожали, когда я переступала порог дома, и холодный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть. 

— Просто дыши, — прошептала я себе под нос, повторяя его слова. Каждый шаг по мокрому асфальту отдавался эхом в висках, но я шла вперед.

***

Школа встретила меня гулкой тишиной — я намеренно пришла на час раньше, чтобы избежать любопытных взглядов. Пустые коридоры, освещенные бледным утренним светом, казались чужими и одновременно до боли знакомыми. Каждый мой шаг гулко отдавался под сводами, будто эхо прошлого.

Учительская пахла старыми книгами и кофе, запах, который когда-то был таким родным, а теперь щекотал нервы. Я вытаскивала учебники из сумки, ощущая, как дрожат пальцы, и методично раскладывала их на столе, выравнивая углы, будто этот бессмысленный ритуал мог вернуть мне хоть каплю контроля над ситуацией. Бумага была холодной под пальцами, а обложки — слишком гладкими, чужими.

Дверь скрипнула — тот самый знакомый звук, который всегда раздражал меня по утрам. Но сейчас он заставил все мышцы спины напрячься, а дыхание — застрять где-то между легкими и горлом.

Я не обернулась, но кожей почувствовала его присутствие — теплое, плотное, наполняющее комнату, как запах свежемолотого кофе. Мои плечи непроизвольно сжались, а в груди что-то болезненно сжалось.

— Привет, — сказал Ваня. 

Его голос был спокойным, ровным, будто между нами не было пяти лет молчания, панической атаки в школьном туалете, всех этих невысказанных слов, что висели в воздухе тяжелым грузом. В нем не было ни упрека, ни напряжения — только тихая уверенность, от которой по спине пробежали мурашки.

Я медленно подняла глаза, чувствуя, как веки дрожат от напряжения.

Ваня стоял у кофемашины, ловко нажимая кнопки одной рукой. Его движения были точными, уверенными — совсем не такими, как у того мальчишки, который когда-то краснел у доски. Солнечный свет из окна падал на его руки — сильные, с выступающими венами, с коротко подстриженными ногтями — руки теперь уже взрослого мужчины.

Он был в темно-синем пиджаке, под которым виднелась белая рубашка с расстегнутым воротником. Лучи солнца, пробиваясь сквозь жалюзи, рисовали на его профиле игру света и тени — резкая линия скулы, тень от длинных ресниц, падающая на щеку. Волосы слегка растрёпаны, будто он недавно проводил по ним рукой.

Я замерла, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле, гулко и неровно. В горле пересохло, а ладони стали влажными.

Ваня наконец повернулся ко мне, и солнечный луч, скользнувший по его лицу, выхватил из полумрака учительской каждую деталь. Сегодня он был без очков. Его глаза — все те же, карие, слишком проницательные — встретились с моими. Я замерла, чувствуя, как что-то горячее и колючее подкатывает к горлу. В его взгляде не было ни упрека, ни боли, которые я так боялась увидеть. Только... усталость. Та самая, что оседает в уголках глаз после слишком долгого ожидания.

— Кофе? — он протянул кружку в мою сторону, не подходя ближе, оставляя между нами безопасное расстояние. Его пальцы обхватили керамику так бережно, будто держали что-то хрупкое и драгоценное.

— Да, — мой голос прозвучал хрипло, будто я долго не пользовалась им.

Он налил, поставил передо мной, но не уходил. Его пальцы, длинные и нервные, слегка постукивали по картонной упаковке с молоком, выбивая несложный ритм. Этот звук, такой обыденный, почему-то заставил мое сердце биться чаще. Я подняла взгляд и увидела, как он напряг челюсть, прежде чем задать главный вопрос.

— Ты останешься? 

Эти три слова прозвучали тише шепота, но в них было всё: и надежда, которую он хранил все эти годы, и страх снова оказаться брошенным, и та глухая боль, которую мы оба носили в себе, как незаживающую рану. Воздух между нами сгустился, наполнившись невысказанным.

— Да, — ответила я, и это простое слово, наконец произнесенное вслух, будто сняло с моих плеч тяжелый груз.

Тогда он сделал шаг назад — не потому что хотел отдалиться, а чтобы дать мне пространство. И его губы, такие знакомые, тронула лёгкая улыбка. В уголках глаз собрались лучики морщинок, которых не было у того мальчишки из моего прошлого.

— Тогда давай начнём с чистого листа. Коллега.

Он произнес это последнее слово с легкой иронией, но в его голосе звучало что-то теплое, почти нежное.

Он протянул руку кружку. 

Я взяла её — и тут же почувствовала, как по коже пробежали мурашки от прикосновения. Мгновенный разряд, будто током ударило. В животе предательски ёкнуло, а в груди что-то горячее и тяжелое разлилось теплой волной.

Кружка чуть не выскользнула из моих дрожащих пальцев, но он — всегда такой проворный — ловко придержал мою руку. Его ладонь накрыла мою, создав между нами этот крошечный, пылающий островок соприкосновения.

Мы оба замерли, будто боялись спугнуть этот момент. В учительской стало так тихо, что я услышала, как где-то за окном упала капля с крыши. Его пальцы — тёплые, чуть шершавые — казалось, оставляли на моей коже невидимые следы. Я почувствовала, как по моему запястью пробежала тонкая дрожь, и не была уверена — то ли это моя, то ли его.

— Осторожно, горячо, — прошептал он, и его голос звучал слегка хрипловато. В уголках глаз появились лучики морщинок — новые, незнакомые, но такие милые. Его дыхание коснулось моего лица, пахнущее мятной жвачкой.

Он первым опустил руку, оставив мою кожу внезапно холодной без его тепла. Я чувствовала, как жар разливается по щекам, наверняка окрашивая их в предательский розовый.

— Спасибо, — выдавила я, и мой голос прозвучал странно высоко.

Я сделала глоток, но кофе был не таким обжигающим, как прикосновение Вани. Казалось, его пальцы оставили на моей коже невидимый след, который продолжает пульсировать, напоминая о мимолетном прикосновении. Я украдкой посмотрела на свою ладонь — нет, никаких видимых отметин, только память тела

— Я думал, у тебя сегодня нет первых двух уроков, — его голос прозвучал тихо, нарушая тишину учительской, которая за эти несколько минут молчания стала почти осязаемой.

Он говорил, не поднимая глаз от своей кружки, но я видела, как его пальцы слегка сжали керамику, когда он делал паузу между словами. 

Я почувствовала, как под ложечкой заныло что-то теплое и тревожное. 

— Я решила прийти пораньше, чтобы... — мои пальцы сами собой начали теребить край свитера, а взгляд упал на разлинованный листок с планом урока, будто там можно было найти подсказку, — подготовиться.

В ответ на это Ваня понимающе кивнул, его взгляд скользнул по моим рукам, заметив их дрожь, но он ничего не сказал. Вместо этого он задал следующий вопрос, намеренно нейтральный, будто давая мне время прийти в себя:

— Какой класс будет первым?

— Десятый «А».

— Хорошие ребята. — Он сделал глоток кофе, и я невольно проследила за движением его кадыка, за тем, как напряглись мышцы шеи. — Если что, мой кабинет напротив. 

Эти слова, такие простые, почему-то заставили мое сердце биться чаще. Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь в учительскую с скрипом открылась, впуская поток света из коридора и голоса других учителей. 

Ваня чуть вздрогнул — почти незаметно, но я почувствовала это, увидела, как его плечи напряглись на долю секунды, прежде чем он расслабился. Он быстро поставил кружку на стол, его пальцы на мгновение задержались в воздухе, будто хотел что-то сказать, но передумал. 

— Увидимся, — бросил он вместо этого и вышел, оставив меня одну с недопитым кофе, дрожащими руками и странным чувством, которое разливалось по груди, как тепло от первого глотка кофе. 

Я посмотрела на дверь, в которую он исчез, потом на свою кружку — на том месте, где секунду назад были его пальцы, остался слабый отпечаток. Я прикоснулась к нему кончиками своих, сравнивая размеры, и почему-то это простое действие заставило меня улыбнуться.

***

Время до моего первого урока пролетело незаметно, как песок сквозь пальцы. Я бродила по знакомым коридорам, где каждый угол, каждый скрип половиц будил воспоминания. Свет из высоких окон ложился на пол косыми полосами, освещая пылинки, что кружились в воздухе, будто танцующие призраки прошлого.

Я прижимала папку с бумагами к груди, как щит, и ловила на себе взгляды — в них читалось любопытство, смешанное с осторожным сочувствием. Некоторые коллеги узнавали меня — их брови чуть приподнимались, губы складывались в нерешительную улыбку, но никто не решался подойти первым.

А теперь я стояла перед дверью класса 10 «А», ощущая, как сердце колотится где-то в районе горла. Мои пальцы нервно теребили воротник — он внезапно стал таким тесным, будто кто-то невидимый сжимает мне горло. Я глубоко вдохнула, но воздух не заполнил легкие до конца, застревая где-то в верхней части груди. Пальцы дрожали так сильно, что я сжала их в кулаки до боли, надеясь, что это остановит предательскую дрожь.

— Ты можешь это сделать, — прошептала я себе, но ноги не слушались, словно вросли в пол, отказываясь сделать последний шаг.— Ты справишься. Это просто урок. Просто дети.

Десятый «А» встретил меня любопытными взглядами. Я прошла к доске, ощущая, как подошвы туфель прилипают к линолеуму, а между лопатками медленно скатывается капля пота.

— Доброе утро! Меня зовут Елена Николаевна, — голос звучал хрипло, будто я бежала марафон. — Сегодня мы... 

В этот момент скрип двери разрезал напряженную тишину. В проеме показался Ваня — его силуэт, освещенный сзади коридорным светом, на мгновение показался мне каким-то нереальным, будто материализовавшимся из моих мыслей.

— Извините за вторжение, — он вошел, держа в руках стопку учебников. — Забыли материалы. 

Когда он положил книги на край моего стола, его пальцы намеренно — я была в этом уверена — скользнули по моей руке. Это прикосновение длилось меньше секунды, но вызвало волну тепла, разлившегося от запястья до самых плеч.

— Всё в порядке? — тихо спросил он, так, чтобы слышала только я. 

Его дыхание коснулось моей щеки, заставив сердце сделать несколько бешеных ударов.

Я лишь кивнула, боясь, что голос меня подведет. В уголках его губ заплясали почти неуловимые морщинки — не улыбка, а лишь ее тень, обещание.

Когда дверь за ним закрылась, в классе воцарилась тишина, но теперь она была другой — не давящей, а почти уютной. Я расправила плечи, вдруг осознав, что больше не чувствую дрожи в коленях. Его присутствие, такое мимолетное, оставило после себя странное ощущение.

— Сегодня начнём с повторения времён, — продолжила я, и мой голос, к собственному удивлению, звучал твёрже, чем я ожидала.

Но где-то глубоко внутри всё ещё клокотал комок тревоги, а пальцы, сжимающие мел, оставляли на ладони белые пыльные следы. Я чувствовала, как мелкая дрожь бежит по спине, будто кто-то проводит по коже кончиком холодного пера, и лишь надеялась, что со стороны это не заметно.

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, падал прямо на первую парту, где сидела рыжеволосая девочка. Она ловила каждое моё слово, а её зелёные глаза блестели с любопытством, которое я когда-то так хорошо знала в других учениках. Мне вдруг стало теплее от этого взгляда — такого открытого, лишённого пока ещё подросткового скепсиса.

После звонка, когда класс уже шумно высыпал в коридор, она подошла ко мне, переминаясь с ноги на ногу. Её рыжие кудряшки плясали при каждом движении, а веснушки на носу делали её похожей на героиню какой-то старой сказки.

— Елена Николаевна, вы будете вести у нас весь год? — спросила она, и в её голосе слышалась какая-то особенная надежда, от которой у меня неожиданно сжалось сердце.

— Да, — ответила я, и это короткое слово почему-то заставило её лицо озариться улыбкой, которая осветила весь кабинет ярче, чем тот солнечный луч.

— Круто! — она почти подпрыгнула на месте, и её кудри весело затряслись. — У нас до этого три учителя сменилось. Никто не выдерживал.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. В горле внезапно пересохло, а пальцы сами собой сжали журнал так, что костяшки побелели. Я хотела спросить — «Почему?» — но боялась услышать ответ, который мог перечеркнуть этот хрупкий момент спокойствия. Вместо этого я сделала глубокий вдох, втягивая запах мела, дерева парт и чего-то ещё — чего-то неуловимого, что всегда витало в школьных коридорах.

— Надеюсь, я продержусь, — шутливо сказала я, и мои губы сами собой растянулись в улыбке, когда она засмеялась. Её смех был звонким, как первый весенний дождь, и таким заразительным, что я невольно расслабила плечи.

Когда она выскочила из кабинета, дверь за ней закрылась с тихим щелчком, оставив меня наедине с внезапно нахлынувшими мыслями. Я провела ладонью по столу, ощущая под пальцами шероховатость дерева, и вдруг осознала — возможно, это именно то, что мне нужно. Эти дети, их открытые взгляды, их смех... Возможно, это и есть тот самый чистый лист, о котором говорил Ваня.

На следующем уроке я двигалась как автомат, механически объясняя правила, раздавая листочки с заданиями, отвечая на вопросы. Голос звучал ровно, но внутри всё было сжато в тугой комок. Пальцы, перебирающие страницы учебника, слегка дрожали, а в висках пульсировала тупая боль. Каждое слово, каждый жест требовали невероятных усилий, будто я тащила на себе невидимый груз.

Когда последний ученик выбежал из класса, громко хлопнув дверью, я опустилась на стул с таким чувством, будто только что пробежала марафон. Голова гудела, как улей, а веки налились свинцовой тяжестью. Я закрыла глаза, ощущая, как по спине стекают капли пота, оставляя на блузке влажные следы. В тишине кабинета особенно громко звучало моё неровное дыхание.

— Не помешаю? 

Голос заставил меня вздрогнуть. Ваня заглянул в кабинет, держа в руках две банки с газировкой. 

— Уже закончила? — спросил он, осторожно переступая порог.

Я кивнула, отложив ручку, которая оставила на пальцах синие чернильные пятна. 

— Устала? — в его голосе прозвучала лёгкая нотка заботы, от которой в груди что-то ёкнуло.

— Привыкаю, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, но последний слог всё же предательски задрожал. 

— Как первый день? — он сделал шаг ближе.

— Нормально, — я взяла банку, которую он протянул. Холодный конденсат сразу же прилип к пальцам, заставив кожу покрыться мурашками. — Дети... хорошие. 

— Говорил же, — он ухмыльнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

Присев на край стола, он откинулся назад, опираясь на ладони, и в этом движении было что-то такое расслабленное, что мне вдруг стало легче дышать.

Мы молча пили газировку, избегая прямых взглядов. Пузырьки шипели на языке, оставляя лёгкое покалывание. В тишине кабинета особенно громко звучало наше дыхание и далёкие голоса детей из коридора. Я украдкой наблюдала, как он водит пальцем по запотевшей банке, оставляя на стекле мокрые дорожки.

— Ты знаешь, — начал он вдруг, голос его звучал приглушенно, будто он боялся нарушить хрупкое спокойствие между нами. Его пальцы нервно перебирали банку, оставляя на алюминии мокрые отпечатки. — Я думал, ты не вернешься после... 

В его глазах мелькнуло что-то неуловимое — тень старой боли, смешанной с облегчением. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, играл в его растрепанных волосах, делая их почти золотыми.

— Я тоже так думала, — прошептала я, ощущая, как в горле снова образуется тот самый комок. Мои пальцы сжали банку так сильно, что хрустнул алюминий. 

Ваня повертел банку в руках, затем резко поднял глаза — его взгляд был таким прямым, таким пронзительным, что мне захотелось отвести взгляд. Но я выдержала. 

— Ты хорошо справилась. 

— Я чуть не упала в обморок от страха. 

Он рассмеялся — настоящим, глубинным смехом, который начинался где-то в груди и заставлял его плечи слегка подрагивать. Таким смехом, каким смеялся раньше, когда мы были другими людьми. 

— Но не упала. Я знал, что у тебя получится. 

— Ты не мог этого знать, — я покачала головой, чувствуя, как по щекам разливается тепло.

— Знал, — он улыбнулся, и в его глазах вспыхнуло что-то теплое, знакомое. — Потому что ты — это ты. 

Тишина повисла между нами, но она уже не была неловкой. Я сделала глоток газировки, ощущая, как пузырьки щекочут язык.

— Спасибо, — прошептала я. — За... тогда. 

Мои пальцы бессознательно сжали край стола, когда он взял одну из тетрадей. Его руки — такие знакомые и одновременно чужие — бережно перелистывали страницы, и я ловила себя на мысли, что слежу за каждым его движением. Как он проводит пальцем по строчкам, как чуть прищуривается, читая мои замечания на полях.

— Ты не изменилась, — сказал он, и в его голосе прозвучала теплая ностальгия. — Все так же строго ставишь оценки. Все те же замечания красной ручкой — «небрежно», «подумай еще».

Я почувствовала, как по щекам разливается тепло. Его слова, такие простые, почему-то задели что-то глубоко внутри.

— А ты? — спросила я, не удержавшись. — Изменился? 

Он задумался. Его пальцы замерли на странице, слегка смяв уголок.

— Не знаю, — наконец ответил он, медленно поднимая глаза. В них читалась какая-то глубокая серьезность. — Думаю, тебе виднее.

Мы смотрели друг на друга, и в воздухе между нами висело столько невысказанного, что дышать стало трудно. Я видела, как его зрачки расширяются, как напрягаются мышцы челюсти, будто он сдерживает слова, которые рвутся наружу.

— Ваня... — начала я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Но он покачал головой, и его жест был одновременно мягким и твердым.

— Не сейчас. Ты еле держишься на ногах, — он сказал это без упрека, с такой заботой, что у меня задрожали веки. — Иди домой. Отдыхай.

Я хотела возразить, но тело предательски дрогнуло — он был прав. 

Он встал, и его тень накрыла меня. Пиджак легким движением плеч занял правильное положение, и в этом жесте было что-то такое... взрослое, уверенное.

— Завтра вторник, у меня консультации до вечера, — сказал он, поправляя манжету. Но взгляд его был прикован ко мне. — Но если захочешь поговорить...

— Я знаю, где твой кабинет, — улыбнулась я, и эта улыбка получилась немного дрожащей, но настоящей.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то теплое. Затем развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой.

***

Гена встретил меня на кухне, где пахло домашними пельменями и свежим укропом. На столе дымилась тарелка, аккуратно украшенная веточкой петрушки — он явно старался. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь занавески, играли на поверхности бульона, создавая золотистые блики.

— Ну как? — спросил он, отодвигая от меня стопку проверенных тетрадей, которые я машинально потянулась поправить. Его голос звучал нарочито небрежно, но глаза выдавали беспокойство — они пристально изучали мое лицо, будто пытаясь прочитать между строк.

— Живая, — с глухим стуком плюхнулась я на стул, чувствуя, как усталость разливается по телу тяжелой волной. Руки сами собой потянулись к теплой тарелке, пальцы дрожали от напряжения прошедшего дня.

Я взглянула на Гену — его футболка была перепачкана мукой, а на лбу блестели капельки пота. Он стоял, опершись о столешницу, и в его позе читалось нетерпеливое ожидание.

— И что теперь? — спросил Гена. Его глаза изучали мое лицо с тихим беспокойством. 

Я вздохнула, ощущая, как усталость давит на плечи, словно невидимый груз. 

— Не знаю, — прошептала я, и голос мой дрогнул, будто подрагивающий лист на ветру. 

Взяла вилку, её холодный металл приятно покалывал пальцы. Ковыряла пельмень, наблюдая, как из него вытекает ароматный бульон, оставляя маслянистый след на тарелке. 

— Но я останусь. 

Эти слова, такие простые, повисли в воздухе, наполненном запахом укропа и домашнего уюта. Гена улыбнулся — не той своей обычной ухмылкой, а чем-то более мягким, более тёплым. Его рука легла мне на голову, и он нежно потрепал меня по волосам. 

— Ну и славно, — пробормотал он, и в его голосе звучало такое облегчение, что у меня в горле неожиданно сжалось. 

На следующий день я проснулась с ощущением, будто меня переехал грузовик, развернулся и проехал еще раз. Каждая мышца в теле ныла глухой, назойливой болью, словно я не уроки вела, а целый день разгружала вагоны. Голова была тяжелой и мутной, будто набитой ватой, а в горле стоял ком.

— Ты выглядишь как смерть, — констатировал Гена, ставя передо мной кружку с кофе.

Ароматный пар поднимался над черной поверхностью, а на столешнице тут же образовалось маленькое молочное озерцо из пролитых им сливок. Его голос звучал грубовато, но в глазах читалась забота — та самая, которую он всегда прятал за колкостями.

— Спасибо, — я прикрыла глаза ладонью, чувствуя, как веки налились свинцовой тяжестью. Кожа под пальцами была горячей и слегка влажной. — Ты всегда знаешь, что сказать, чтобы поднять настроение.

Солнечный луч, пробившийся сквозь занавески, упал прямо мне на лицо, заставив поморщиться. Гена, не говоря ни слова, дернул штору, приглушив свет. В этом простом жесте было столько привычной братской заботы, что в груди неожиданно ёкнуло.

— Ну, так как ты? — спросил он, присаживаясь напротив.

Я сделала глоток кофе, чувствуя, как обжигающая жидкость оставляет на языке горьковатый след. Тепло разлилось по телу, но не смогло прогнать внутреннюю дрожь.

— Странно, — выдохнула я, глядя, как в черной глади кофе отражается мое искаженное лицо.

— Странно — это хорошо или плохо? — Гена наклонился вперед, и его дыхание смешалось с ароматом кофе. В его взгляде читалось то самое упорство, с которым он в детстве допытывался у меня, кто разбил вазу.

Я провела ладонью по лицу, ощущая под пальцами следы вчерашнего макияжа, который так и не смыла как следует.

— Не знаю. 

Воспоминание всплыло неожиданно — как будто кто-то резко включил проектор в моей голове. Я снова увидела Ванину фигуру в дверном проеме, солнечный свет, очерчивающий его силуэт. Его пальцы, едва коснувшиеся моей руки — это мимолетное прикосновение оставило на коже след, будто ожог. В животе предательски ёкнуло, а в груди что-то горячее и тяжелое перевернулось.

Кружка дрогнула в моих ладонях, кофе выплеснулся на блузку, оставив темное пятно, которое тут же начало расползаться по ткани.

— Твою ж мать! — вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы.

Проклиная всё на свете, я начала метаться по комнате в поисках чего-то чистого, пока Гена не протянул мне свою тёмно-зелёную рубашку. 

— Тебе идёт, — буркнул он, наблюдая, как мои дрожащие пальцы с трудом справляются с пуговицами. В зеркале отражалось мое бледное лицо с тёмными кругами под глазами, а его рубашка висела на мне мешком, подчеркивая мою хрупкость.

Я фыркнула, пытаясь скрыть дрожь в голосе:

— Выгляжу, как переодетая в мужскую одежду героиня дешёвого ромкома. 

— Ага. Только без счастливого конца. Пока что.

Подушка, которую я швырнула в него, пролетела мимо, мягко шлёпнувшись о стену. Но его слова попали точно в цель — внутри что-то болезненно сжалось, как будто невидимые руки сдавили сердце.

Гена молча поднял подушку и положил на место, его движения были нарочито медленными, давая мне время собраться. Когда он проходил мимо, его рука на мгновение легла мне на плечо — теплое, тяжелое, успокаивающее прикосновение. Без слов. Но в этом молчании было больше понимания, чем в любых фразах.

***

Я стояла под холодным козырьком школы, вцепившись в сумку так, что пальцы немели.

Просто переступи порог. Просто сделай шаг.

Но ноги не слушались, будто вросли в асфальт, а в груди колотилось что-то горячее и беспокойное. Сумка жалобно скрипела под моей хваткой, учебники внутри смещались, будто пытаясь вырваться.

— Опять замерла? 

Голос раздался сзади, и я вздрогнула так сильно, что сумка едва не выскользнула из рук. Ваня стоял в полуметре, не пытаясь сократить эту дистанцию. Сегодня он снова носил очки — тонкие металлические оправы, за которыми его карие глаза казались еще глубже, еще проницательнее.

— Я... 

— Знаю, — он протянул руку ладонью вверх, не касаясь меня, оставляя выбор. Его пальцы слегка дрожали — то ли от утреннего холода, то ли от чего-то еще. — Пойдём?

Я кивнула, чувствуя, как в горле поднимается ком. Его ладонь оставалась в воздухе, терпеливая, не требующая ничего. Когда я сделала шаг вперед, он мягко опустил руку, но его плечо оказалось так близко, что я чувствовала тепло сквозь ткань его пиджака.

Мы шли по коридору, и с каждым шагом его плечо слегка касалось моего — случайно, ненамеренно, но от каждого такого мимолетного прикосновения по моей спине пробегали мурашки.

— Сегодня у тебя второй урок в 10 «А», да? — спросил он, и его пальцы с привычной осторожностью поправили очки.

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна коридора, вспыхнул в линзах на мгновение, скрыв его глаза, и я невольно задержала дыхание, будто лишилась чего-то важного.

— Да. 

— Они могут быть шумными, — продолжил Ваня, и его губы тронула почти незаметная улыбка. — Но добрые. Если что — зови.

Я открыла рот, чтобы сказать, что не нуждаюсь в его опеке, что справлюсь сама. Но слова застряли где-то между грудью и горлом, образуя тот самый знакомый ком. Потому что нуждалась. Очень. В этом тихом предложении помощи, в его взгляде, который видел меня насквозь, в том, что кто-то готов был быть рядом.

— Спасибо, — пробормотала я вместо этого, опустив глаза на свои туфли.

В горле першило, а в груди что-то теплое и тяжелое переворачивалось, словно пытаясь найти удобное положение.

Он кивнул, и его рука на мгновение задержалась в воздухе, будто хотел коснуться моего плеча, но передумал. Вместо этого он поправил папку под мышкой.

— Удачи, — сказал он на прощание, и это простое слово почему-то заставило мое сердце сделать несколько быстрых ударов.

После последнего урока я замерла перед его дверью, подняв руку для стука, но так и не решившись опустить ее. Пальцы дрожали, застыв в сантиметре от деревянной поверхности.

— Заходи, — его голос донесся из-за двери, мягкий и в то же время уверенный, будто он видел меня сквозь деревянную преграду, видел мое колебание, мою дрожь.

Я толкнула дверь, и она со скрипом поддалась, впуская меня в его мир. Кабинет встретил меня теплом и уютом — книги на полках стояли ровными рядами, их корешки переливались в мягком свете настольной лампы. В воздухе витал терпкий аромат свежесваренного кофе, смешанный с древесными нотками старой мебели, создавая неповторимую атмосферу спокойствия.

Ваня сидел за столом, сняв пиджак и закатав рукава рубашки до локтей. Его предплечья, обычно скрытые под тканью, были покрыты тонкими белыми шрамами — молчаливыми свидетельствами того дня, когда осколки стекла навсегда оставили на его коже свои отметины. В свете лампы эти шрамы казались особенно заметными, будто паутина, сплетенная из прошлой боли.

Мой взгляд невольно задержался на них, и в горле снова стало тесно. Я отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. На столе перед ним лежала открытая тетрадь, исписанная аккуратным почерком, а рядом стояла кружка с дымящимся кофе.

— Ты не занят? 

— Всегда есть время для тебя, — сказал он, откладывая ручку с таким видом, будто ничего важнее этого момента для него не существовало. Его пальцы легко указали на кресло напротив — мягкое, с потертой обивкой, явно любимое. — Чай? 

— Да, — кивнула я, чувствуя, как в горле пересыхает.

Он встал, и я невольно проследила за его движениями — уверенными, плавными, совсем не такими, как раньше. Его руки, сильные и жилистые, с лёгкостью управлялись с чайником, наливая в кружку золотистый настой. Аромат ромашки смешался с тонким запахом мёда, заполняя пространство между нами. 

— Для голоса, — пояснил он, ставя чашку передо мной так осторожно, будто боялся расплескать. Его пальцы на мгновение задержались на блюдце, и я заметила, как они слегка дрогнули. 

Я удивлённо подняла бровь: 

— Я не болею. 

— Знаю, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались те самые лучики морщинок, которые я уже успела запомнить. — Но ты сегодня много говорила. 

Он вернулся на своё место, развалившись с непринуждённостью, которой у него не было в школьные годы. Его поза была раскрепощённой, уверенной, но в ней читалась какая-то усталость — будто он наконец позволил себе расслабиться после долгого дня.

Я обхватила чашку ладонями, ощущая, как тепло проникает в кожу, согревая даже не столько пальцы, сколько что-то внутри.

— Как второй день? — спросил он, и его голос прозвучал мягко, как теплый ветерок, залетевший в приоткрытое окно.

— Лучше, — призналась я, чувствуя, как чайный пар щекочет нос. Кружка в моих руках была словно якорем, удерживающим меня в этом моменте. — Но...

— Но? — он наклонился вперед, и очки съехали на кончик носа, открывая его глаза — такие же проницательные, как раньше, но теперь в них читалась глубина, которой не было в юности.

Я почувствовала, как сердце начинает биться чаще. Ладони стали влажными, и я крепче сжала кружку, чтобы скрыть дрожь.

— Я... — голос сорвался, и я сделала глоток чая, пытаясь смочить внезапно пересохшее горло. — Я хотела спросить. О консультации.

Его брови резко сдвинулись, образуя между ними глубокую складку. В глазах вспыхнула тревога.

— У тебя снова...? 

— Нет! — я резко вскинула руку, чуть не расплескав чай. — Нет, просто... — глубокий вдох наполнил легкие до боли. — Я думала, может, мне стоит с кем-то поговорить. Официально.

Он кивнул, и я увидела, как его лицо расслабилось, а глаза стали мягче. Его пальцы перестали теребить карандаш, легли на стол ладонями вниз — открыто, без защиты.

— Ты хочешь, чтобы я порекомендовал кого-то? 

— Нет. — мой голос прозвучал тише, но тверже, чем я ожидала. — Я хочу поговорить с тобой. 

Тишина повисла между нами, густая и звонкая, будто наполненная невысказанными словами, которые копились все эти годы. За окном зашуршали листья, и этот звук почему-то казался невероятно громким.

Он медленно откинулся на спинку стула, и в этом движении была какая-то новая, взрослая уверенность. Его глаза изучали мое лицо, скользя по чертам, будто пытаясь прочитать между строк. Солнечный луч, пробившийся сквозь жалюзи, рисовал на его щеке полосатый узор, подчеркивая резкость скул, которого раньше не было.

— Ты уверена? — спросил он, и его голос прозвучал так мягко, что по моей спине пробежали мурашки. Его пальцы переплелись на столе.

— Нет, — прошептала я, чувствуя, как под ложечкой заныло что-то теплое и тревожное. Мои пальцы сами собой начали теребить край рубашки, сминая её.

— Не бойся, я не буду доставать гипнотический маятник, — уголки его губ дрогнули в улыбке, и в глазах вспыхнули те самые искорки, которые я помнила. Но теперь в них было что-то новое — терпение, понимание.

— Жаль, а я уже настроилась, — попыталась пошутить я, но голос предательски задрожал на последнем слоге.

— Начнем с простого. Как ты себя чувствуешь? 

— Глупый вопрос, — я закусила губу, ощущая вкус металла на языке. Глаза сами собой опустились на кружку.

— Самый важный, — он сделал глоток кофе, и я невольно проследила за движением его кадыка. В тишине кабинета особенно громко прозвучал стук кружки о блюдце.

Я вновь обхватила свою кружку руками, чувствуя, как тепло проникает сквозь кожу, согревая ледяные пальцы.

— Я... не знаю. Иногда мне кажется, что я справляюсь. А иногда... — голос сорвался, превратившись в шепот.

— А иногда? — он не торопил, не перебивал.

Просто сидел напротив, весь — внимание. Его глаза, такие знакомые и одновременно новые, не отводились от моего лица, ловя каждую эмоцию, каждое изменение выражения.

Я подняла взгляд и встретила его взгляд — терпеливый, принимающий, без осуждения. В этом молчаливом ожидании было столько понимания, что в груди что-то перевернулось.

— Вчера дежурный стукнул учебником по столу, и я... 

Голос предательски дрогнул, оборвался на полуслове. В горле встал колючий ком, а перед глазами снова всплыли осколки стекла на полу, резкий звук удара, холодный линолеум под коленями. Пальцы сами собой вцепились в подлокотники кресла, пока белели костяшки. 

Ваня медленно встал, его движения были нарочито плавными, как будто он боялся спугнуть хрупкое спокойствие в комнате. Подошёл к окну, распахнул его шире — в кабинет ворвался свежий ветер. 

— Триггеры, — сказал он, глядя куда-то вдаль. Голос его звучал мягко, но в нём не было слащавого утешения — только принятие. — Это нормально. 

— Это ужасно, — прошептала я, ощущая, как дрожь поднимается от кончиков пальцев к горлу.

— Да. 

Он повернулся ко мне, прислонившись к подоконнику. 

— Ты хочешь, чтобы я помог? 

— Ты же психолог, — попыталась пошутить я, но шутка прозвучала плоско, как сдувшийся шарик.

— Я твой коллега, — поправил он, слегка наклонив голову. Прядь тёмных волос упала ему на лоб, и он машинально откинул её назад. — И друг. Если позволишь. 

Я сжала руки в замок на коленях, чтобы они не дрожали.

— Тогда что мне делать? 

— Дышать. — Он сделал шаг вперёд, но не приблизился до конца, оставляя мне пространство. — Замечать, где ты. Называть предметы вокруг. 

— Это работает? — мой взгляд скользнул по кабинету — книги в шкафу, диплом в рамке, чашка с остатками чая на столе. 

— Попробуем? 

Я кивнула, чувствуя, как подбородок предательски дрожит. Губы сжались так плотно, что в уголках рта появилось лёгкое жжение. 

Он резко хлопнул в ладоши — звук получился оглушительно резким в тишине кабинета. 

Я вздрогнула всем телом, как от удара током. Сердце рванулось в бешеный галоп, ударяя где-то в районе горла. Ладони моментально покрылись липким потом, а в ушах зазвенело. 

— Где ты? — его голос прозвучал как якорь в этом водовороте паники. Спокойный. Твёрдый.

— В... в школе, — выдавила я.

— Какой предмет перед тобой? 

Мои пальцы вцепились в край стола, ощущая подушечками шероховатость дерева. 

— Стол. Дубовый. С царапиной...

— Какого цвета стены?

Я подняла взгляд, заставив себя увидеть не вспышки перед глазами, а реальность вокруг.

— Жёлтые. С солнечными бликами.

— Сколько окон в кабинете?

Я медленно перевела взгляд, считая: 

— Два. С жалюзи. В правом... в правом отражение лампы.

— Дыши, — прошептал он, и в его голосе была такая тёплая уверенность, что я невольно послушалась. 

Я закрыла глаза, чувствуя, как паника медленно отступает, унося с собой осколки воспоминаний. Воздух наполнил лёгкие — сначала рваными глотками, потом всё глубже, ровнее. 

Его пальцы осторожно коснулись моей руки — не сжимая, просто касаясь, напоминая, что я не одна. 

— Ты здесь, — повторил он, и эти простые слова вдруг стали самой важной истиной. 

Я открыла глаза и увидела его лицо. В его глазах отражалась я, настоящая, живая, уже не потерянная во времени.

— Ты боишься чего-то прямо сейчас? — его голос прозвучал тише.

Не отводя глаз, я кивнула.

— Чего? — он наклонился чуть ближе.

— Что я сломала тебе жизнь, — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло, будто эти слова годами скребли мне горло изнутри.

Он рассмеялся — неожиданно, искренне, от всей души. Звук его смеха наполнил кабинет, такой живой и настоящий.

— Ты серьёзно? — в его глазах плескалось неподдельное изумление, брови почти исчезли под упавшей на лоб прядью.

— Да! Ты мог бы остаться в Питере и строить там карьеру, мог бы...

Я резко закрыла рот, ощутив, как жар разливается по щекам, окрашивая их в предательский розовый.

Ваня теперь выглядел по-настоящему удивлённым. В его позе появилась какая-то напряжённость, которой не было секунду назад.

— Гена рассказал? — спросил он, и в голосе прозвучала лёгкая обида.

Не в силах говорить, я лишь кивнула, чувствуя, как волосы скользят по горящим щекам.

Ваня как-то странно посмотрел на меня — взгляд его был одновременно мягким и пронзительным. Он провёл рукой по волосам, откидывая непослушную прядь со лба, и сделал шаг вперёд, но затем резко остановился, словно вспомнив о дистанции. Его пальцы сжались в кулаки и тут же разжались.

— Лена, — произнёс он тихо, и моё имя в его устах звучало как что-то драгоценное, — ты ничего не сломала. Ты...

Он замолчал, подбирая слова, и я видела, как его горло содрогнулось от глубокого вдоха. Глаза блестели в свете лампы, становясь ещё более выразительными.

— Ты просто была. И этого хватило.

Я резко отвернулась к окну, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются предательские слёзы. За стеклом шелестели листья, отбрасывая танцующие тени на подоконник.