Часть 13

Я шёл быстро, почти бежал, чувствуя, как гравий хрустит под подошвами, а не завязанные шнурки хлещут по щиколоткам. Ноги сами несли меня прочь — от этого дома, от её дрожащего голоса, от её страха, который я чувствовал кожей. Каждый шаг отдавался болью в груди, будто между нами растягивалась невидимая резинка, которая с каждым метром тянула всё сильнее.

Но куда?

Домой? В пустую квартиру, где стены будут шептать её имя? В никуда? В эту бесконечную ночь, которая вдруг стала такой холодной без её смеха?

Я остановился посреди пустынной улицы, резко, так что кроссовки скрипнули по асфальту. Сжал кулаки до хруста костяшек и закричал — хрипло, без слов, в чёрное небо, выпуская наружу всю эту смесь бессилия и злости, желания и отчаяния.

Мой крик разнёсся по спящим домам, разбился о глухие стены, никем не услышанный. Только одинокий фонарь мигнул в ответ, будто подмигивая моему безумию.

Ноги подкосились, и я опустился на корточки, уткнувшись лбом в колени. Ладони впились в волосы, тянули их, пытаясь физической болью заглушить другую — ту, что разрывала грудь изнутри.

Что теперь? — этот вопрос крутился в голове, как заезженная пластинка.

Она боится. Она сомневается.

А я?

Я знал только одно — не могу просто так сдаться. Не могу стереть эти мгновения, когда она смотрела на меня не как учитель на ученика, а как женщина на мужчину. Не могу забыть, как её тело прижалось к моему в ледяной воде, будто ища спасения не только от бассейна, но и от собственных чувств.

Но и не могу заставлять её страдать. Видеть, как её глаза темнеют от страха, как её обычно уверенные руки дрожат, как её голос ломается на полуслове.

Я поднял голову, глотнув ледяного воздуха. В горле першило от крика, а в груди будто осели осколки разбитого стекла. Где-то вдали мерцали огни того самого дома. Там сейчас была она — дрожащая, напуганная. И я... я был здесь. На коленях посреди дороги.

Фонарь над головой замигал нервно, будто разделяя мое смятение, заливая асфальт неровными желтыми пятнами света. Каждая вспышка обнажала трещины на тротуаре — такие же неровные, как мои мысли. Где-то в темноте резко зашипел кот, шарахнулся в кусты, его испуганные глаза мелькнули в свете фонаря как два зеленых уголька.

Я поднял голову, ощущая, как напряжены мышцы шеи, и увидел луну — холодную, отстраненную, затянутую дымкой. Она смотрела на меня сквозь эту пелену, как строгий судья сквозь запотевшее стекло очков. В ее бледном свете все казалось призрачным, нереальным.

«Это безумие.»

Ее слова снова отозвались в голове, эхом ударив по вискам. Я резко встал, ощущая, как кровь приливает к онемевшим ногам, и зашагал вперед, к автобусной остановке. Шаги гулко отдавались в пустынной улице, сливаясь с бешеным ритмом сердца. Автобусы уже не ходили в этот час, но под пластиковым навесом было сухо, и я рухнул на холодную скамью, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу.

Дрожащими пальцами я достал смятую, всё ещё влажную пачку сигарет, вытащил одну, зажал между губами. Руки тряслись так сильно, что зажигалку я ронял трижды, каждый раз сжимая зубы от досады. Наконец пламя дрогнуло, осветив в стеклянной стене остановки мое отражение — перекошенное лицо, мокрые волосы, прилипшие ко лбу, глаза, полные боли и непонимания.

Я затянулся глубоко, чувствуя, как едкий дым заполняет легкие, обжигает горло, но облегчения не наступало. В груди по-прежнему бушевал огонь, который не могла потушить ни одна сигарета. Пепел упал на колени, я стряхнул его рассеянным жестом, оставив серый след на джинсах.

Вдали мелькнули автомобильные фары, и я машинально поднял голову, на мгновение представив, что это она... Но машина пронеслась мимо, оставив после себя лишь едкий запах бензина, клубы выхлопа и еще более гнетущую тишину. Красные задние огни растворились в темноте, как последняя надежда.

Я снова затянулся, наблюдая, как дым смешивается с холодным воздухом, образуя призрачные кольца, которые тут же распадались — точь-в-точь как мои мысли о ней. Серый дымок закручивался в странные узоры, напоминающие то изгиб её спины, когда она выходила из воды, то дрожащие линии её губ.

Пальцы сами собой сжали телефон, будто ища спасения в этом холодном прямоугольнике стекла и металла. Экран вспыхнул — ни новых сообщений, ни пропущенных вызовов. Конечно. Кто бы мне писал? Она? Смешно.

Я открыл чат с Гендосом, большой палец замер над клавиатурой, отбрасывая дрожащую тень на экран.

«Ты где?»

Три точки появились почти сразу, будто он держал телефон в руках, ожидая моего сообщения.

«Ты в порядке?»

Я засмеялся — горько, беззвучно, чувствуя, как этот смех разрывает мне горло изнутри.

«Нет»

«Где ты?»

«Остановка на Первомайской»

«Сиди там. Выезжаю»

Я хотел возразить, сказать, что справлюсь сам, что мне нужно побыть одному, но пальцы вывели лишь:

«Ок»

Снова поднёс сигарету к губам — на этот раз руки дрожали меньше, но в груди по-прежнему было пусто.

Сигарета догорала, оставляя после себя длинный столбик пепла, который наконец обломился и осыпался на асфальт, превращаясь в серую пыль. Где-то вдали завыла сирена скорой, и я почему-то подумал, что это хорошо — пусть весь мир кричит сегодня вместе со мной, пусть хоть кто-то разделит эту боль.

Телефон внезапно завибрировал в руке, заставив вздрогнуть.

«5 минут»

Я кивнул пустому воздуху, ощущая странное облегчение, смешанное со стыдом.

Ветер поднял с земли окурок, закрутил его в маленьком вихре, и я почему-то подумал, что мы с ним очень похожи — оба догораем, оба не знаем, куда нас понесёт следующий порыв.

Где-то в темноте хлопнула дверь подъезда, резкий звук эхом разнесся по спящей улице. Я вздрогнул, сердце бешено застучало — вдруг...

Но нет. Из темноты вынырнула незнакомая пара, они шли, переплетясь руками, сливаясь в один силуэт. Девушка звонко смеялась чему-то, ее смех разлетался серебристыми колокольчиками в ночной тишине, а парень что-то шептал ей на ухо, от чего она прижималась к нему еще ближе.

Я резко отвернулся, сжав зубы до боли. В горле встал ком — горячий, колючий, перекрывающий дыхание. Боль разрывала изнутри.

Автомобильные фары брызнули светом издалека. Наверное, Гендос. Скоро придется говорить, объяснять... Но какие слова могут выразить эту пустоту, что осталась после ее ухода? Как объяснить, что я готов на все, лишь бы снова увидеть, как солнечные блики играют в ее волосах, как она прикусывает губу, когда сосредоточена...

Фары медленно приближались. Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие, и попытался собрать остатки самообладания. Но все мысли крутились вокруг одного: она сейчас там... И между нами теперь целая вселенная невысказанного, миллионы световых лет молчания.

Рев мотора нарушил ночную тишину. Знакомая машина Гендоса с визгом тормозов остановилась у обочины, осветив асфальт красными стоп-сигналами.

Дверь распахнулась с такой силой, что отлетела назад на петлях. Гендос выскочил, не закрывая ее, и в свете уличных фонарей я увидел его лицо — не злое, не осуждающее... а испуганное. Его взгляд был полон беспокойства.

— Бля, Кис, ты как... — он начал, но резко замолчал, когда свет фар полностью осветил мое лицо.

Я поднялся со скамейки, и вдруг все — ее крик, ледяная вода бассейна, дрожь ее пальцев на моей коже, ее шепот — накатило с такой силой, что земля ушла из-под ног.

Гендос молниеносно среагировал — его сильные руки крепко обхватили мои плечи, не давая упасть. Я почувствовал знакомый запах его одеколона, смешанный с бензином и дымом.

— Всё, братан, всё, — его голос звучал непривычно мягко. — Поехали.

Я лишь кивнул, позволив усадить себя на потрепанное сиденье. Пластик был холодным даже через джинсы.

— Она... — начал я, но голос предательски дрогнул.

Гендос, заводивший машину, на секунду замер, затем резко включил передачу.

— ... в норме.

Машина рванула с места. Гендос молчал, и эта тишина была страшнее любых слов. Только ритмичный стук дворников по стеклу нарушал тягостное молчание. Его пальцы судорожно сжимали руль, суставы побелели от напряжения.

За окном проплывали огни ночного города — неоновые вывески, фонари, светящиеся окна — но я их не видел.

Перед глазами стояли только ее глаза, широко раскрытые от страха, с мокрыми ресницами, в которых застряли капельки воды.

В ушах звенел только ее сдавленный шепот:

«Это безумие.»

И самое ужасное было то, что я знал — она права. Это действительно было безумием.

Гендос щелкнул переключателем, и печка загудела, выдувая потоки горячего воздуха. Я прижал окоченевшие ладони к вентиляционным решёткам, чувствуя, как жар прожигает кожу до боли, но внутри оставалась ледяная пустота — будто кто-то вырубил во мне все источники тепла. Дрожь пробирала до самых костей, и не от холода, а от осознания, что там, в тёплом свете окон, она сейчас, наверное, смывает с себя следы моего прикосновения.

— Выпей. — Гендос протянул мне потертый армейский термос, его пальцы на мгновение задержались на моих, проверяя температуру. — Горячий чай с коньяком. Двойная порция.

Я сделал глоток, и обжигающая жидкость разлилась по горлу, оставляя за собой дорожку огня. Но даже этот жар не мог растопить тот ледяной ком, что застрял под рёбрами. Вкус был знакомым — тот самый чай с лимоном и мёдом, который Гендос всегда заваривал в трудные моменты. Но сейчас он казался пресным, как будто все краски мира потускнели.

Машина резко дёрнулась на колдобине, и я вжался в потрёпанное сиденье, чувствуя, как ремень безопасности впивается в плечо. Гендос яростно крутил руль, его пальцы побелели от напряжения, сухожилия на руках выступили резкими тенями в свете фонарей. Он вёл машину агрессивно, с какой-то злой решимостью, будто хотел оставить позади не только этот район, но и весь этот проклятый вечер.

— Ты её... — начал я, но голос предательски дрогнул.

Гендос резко переключил передачу, рычаг КПП скрипнул под его ладонью.

— Она дома. Спокойна. — Он бросил короткий взгляд в мою сторону. — Но тебе сейчас не до неё, брат. Тебе бы себя собрать.

Я кивнул, снова поднося термос к губам. В отражении в боковом зеркале увидел своё лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с влажными следами на щеках, которые я и не заметил, как оставил. Городские огни за окном сливались в цветные полосы, как акварель, залитая водой.

— Она тебе рассказала? — начал я, но голос предательски дрогнул, превратив фразу в хриплый шёпот. Пальцы сами собой сжали край сиденья, впиваясь в потрёпанную ткань.

Гендос резко перестроился, обгоняя грузовик, и жёлтый свет фар на мгновение осветил его скулы, подчеркнув напряжённую линию челюсти.

— Всё рассказала, — пробурчал он, с силой сжимая руль. — Но ты не так понял.

Я резко повернулся к нему, чувствуя, как ремень безопасности впивается в плечо:

— Что значит «не так понял»? — слова вырывались сдавленно, будто через тугую петлю на горле. — Она буквально сказала...

— Боже, как же вы оба бесите! — Гендос с силой стукнул ладонью по рулю, затем одной рукой достал сигарету, зажал её в зубах и резко чиркнул зажигалкой.

Оранжевое пламя осветило его лицо на мгновение — в глазах читалась странная смесь злости и чего-то похожего на жалость. Дым заклубился в салоне, создавая призрачную завесу между нами.

— Завтра придёшь к нам, поговорите.

Он сделал глубокую затяжку, затем швырнул сигарету в приоткрытое окно. Искры рассыпались в ночи, как миниатюрный фейерверк. Повернул ключ зажигания с такой силой, что чуть не сломал его — двигатель взревел, машина быстрее дёрнулась вперёд.

— Так что хватит ныть, — его голос звучал резко, но в нём слышалась усталость. — Завтра у нас дома. Будешь — разберётесь. Не будешь — значит, это всё и правда не стоит всей этой ебалы.

Я почувствовал, как сердце сделало странный скачок — то ли от надежды, то ли от страха.

— Ты... серьёзно? — голос сорвался на хриплый шёпот, когда пальцы впились в потрёпанный подлокотник, оставляя вмятины на изношенной ткани. В груди что-то ёкнуло — будто сдвинулась с места тяжёлая глыба, которую я тащил все эти часы.

Гендос лишь бросил на меня беглый взгляд и прибавил газу.

— Когда я последний раз шутил про свою сестру?

Когда мы резко остановились у моего дома, тормоза взвизгнули протестом. Гендос развернулся на сиденье, и впился в меня взглядом.

— Шанс у тебя один, братан, — он произнёс каждое слово отчётливо, будто вбивая гвозди. — Завтра. Вечером. Не проёбывайся.

Я кивнул, открывая дверь. Ночной воздух, ещё недавно казавшийся ледяным, теперь обжигал лицо приятным холодком. Где-то глубоко внутри, среди осколков сегодняшнего вечера, снова теплился слабый, но упрямый огонёк надежды.

— Гена... — я задержался, обхватив край двери. — Спасибо.

Он уже переключал передачу, но на секунду замер, и в уголке его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку:

— Да иди ты, — буркнул он, но в его голосе не было привычной грубости. — Только, чёрт возьми, не облажайся завтра.

Машина рванула прочь с визгом покрышек, оставив меня стоять под фонарём, где кружились мошки, привлечённые светом. Я поднял лицо к небу — звёзды, ещё недавно казавшиеся такими далёкими и равнодушными, теперь мерцали с новой силой. В груди поселилось странное ощущение — будто самое важное не позади, а впереди. Завтра.

Я медленно пошёл к подъезду, замечая, как тень от фонаря растягивается передо мной — длинная, но уже не такая одинокая.

***

Изнутри доносились приглушенные голоса, смех и мягкие переборы гитарных струн — кто-то наигрывал грустную мелодию, которая странным образом резонировала с моим состоянием. Я толкнул дверь плечом, чувствуя, как дерево слегка поддается под моим весом, и замер на пороге, впитывая атмосферу этого дома, такую знакомую и такую чужую сейчас.

В прихожей в беспорядке валялись чьи-то потрепанные кроссовки, один ботинок лежал на боку, будто уставший от событий дня. Из кухни доносился аппетитный запах жареной картошки с луком и что-то крепкое, алкогольное — виски или коньяк. Но все мои чувства обострились до предела, когда я увидел ее.

Лена сидела на широком подоконнике в прихожей, поджав под себя ноги, и курила, глядя в ночное окно. Сигаретный дым клубился перед стеклом, создавая призрачную завесу. Она даже не обернулась на мой вход. На ней были черные обтягивающие брюки и огромный серый свитер, который сползал с одного плеча, обнажая хрупкую ключицу. Светлые волосы были распущены и рассыпались по плечам живым водопадом.

— О, а вот и наш романтик! — Гендос поднял в мою сторону бутылку виски, золотистая жидкость внутри плескалась, отражая свет ламп. Его ухмылка была шире обычного, но в глазах я прочитал одобрение. — Чё, Вань, сразу к сестре рвёшь? Не поздоровался даже.

Лена медленно повернула голову. В свете торшера ее глаза казались еще больше, еще глубже. Она выпустила струю дыма в сторону приоткрытого окна, прежде чем спросить ровным, почти бесстрастным голосом:

— Ты зачем здесь?

Я сделал шаг вперед, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Пол под ногами будто накренился, хотя я знал, что это просто голова кружится от напряжения.

— Поговорить, — мой голос прозвучал хриплее, чем я ожидал.

Гендос громко закашлялся, преувеличенно хлопая себя по груди, будто подавился.

— Окей, я явно лишний тут, — он поднялся с дивана, оставляя вмятину на подушке. — Пойду, пожру чё-нибудь. А вы тут... — он сделал многозначительную паузу, оглядывая нас обоих, — разбирайтесь.

Когда его шаги затихли на кухне, в комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене. Лена снова повернулась к окну, ее пальцы нервно постукивали по подоконнику. Я заметил, что лак на ее ногтях слегка облупился — необычная небрежность для всегда такой собранной Лены.

Я сделал еще шаг вперед, и старые половицы жалобно скрипнули под моим весом. Лена вздрогнула — я увидел, как по ее плечам пробежала мелкая дрожь. В темном стекле окна отражалось ее лицо: глаза закрылись на мгновение, длинные ресницы дрогнули, губы сжались в тонкую бледную линию. Дым от сигареты вился причудливыми кольцами, окутывая ее профиль дымчатой вуалью, делая черты размытыми и нереальными.

Лена резко затушила сигарету в пепельнице, оставив на стекле черный след. Ее пальцы слегка дрожали, когда она скрестила руки на груди — защитный жест.

— Ты специально пришёл сюда? — ее голос звучал ровно, но в нем читалось напряжение, будто натянутая струна перед разрывом.

— Да, — ответил я просто, чувствуя, как в груди что-то сжимается.

— Идиот, — она бросила это слово в пространство между нами, но без прежней резкости.

— Не спорю, — уголки моих губ дрогнули в полуулыбке.

Я сделал последний шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра — достаточно, чтобы разглядеть мельчайшие детали: как ее зрачки расширились, как капли дождя на окне отражаются в ее глазах, создавая иллюзию слез.

Наклонился ближе, упираясь ладонями в холодный подоконник по обе стороны от нее, загораживая путь к отступлению. Она не отодвинулась, но я видел, как участился пульс на ее шее — тонкая жилка под кожей трепетала, как пойманная птица.

Медленно, давая ей время остановить меня, я провел указательным пальцем по ее запястью — кожа была невероятно мягкой и теплой, несмотря на всю холодность ее тона. Затем прикоснулся губами к виску, едва касаясь, вдыхая запах ее шампуня с нотками ванили и чего-то неуловимо-горького.

Ее дыхание оборвалось — короткий, прерывистый вдох, который она тут же попыталась скрыть.

Лена резко выпрямилась, ладони уперлись мне в грудь, но я не отступил, чувствуя, как ее пальцы впиваются в мою футболку, будто она не может решить — оттолкнуть или притянуть ближе.

— Уходи... — прошептала она, но в ее голосе не было уверенности.

— Навсегда? — спросил я так же тихо, чувствуя, как ее дыхание смешивается с моим, как ее грудь поднимается и опускается в такт моему сердцу.

В этот момент дверь на кухню с громким скрипом приоткрылась, и в щели показалась ухмыляющаяся физиономия Гендоса, освещенная желтым светом кухонной лампы. Его взгляд скользнул по нашей близкой позиции, и губы растянулись в довольной ухмылке.

— Бля, ну вы хоть шторы задерните, любовнички, — проворчал он, перекатывая яблоко из рук в руки. В его глазах читалось скорее облегчение, чем раздражение — будто тяжелый груз наконец свалился с его плеч. — И если вы тут собираетесь трахаться, предупредите, чтобы мы музыку погромче включили.

Лена резко отпрянула назад, ударившись спиной о оконную раму. Ее щеки вспыхнули ярким румянцем, но я успел заметить, как уголки ее губ дрогнули — почти неуловимая тень улыбки, которую она тут же попыталась скрыть, прикусив нижнюю губу.

— Заткнись, дебил, — буркнула она, швыряя в брата пачку сигарет. — Мы просто разговариваем.

— Ага, — Гендос фальшиво подмигнул, ловя пачку одной рукой. — Ну ладно, не задерживайтесь, а то картошка стынет.

Я не отошел, лишь слегка развернулся к Гендосу, неосознанно прикрывая Лену своим телом. Моя ладонь все еще лежала на подоконнике рядом с ее рукой — всего пара сантиметров разделяла наши пальцы.

— Может, сначала сам свою картошку поешь? — парировал я, чувствуя, как напряжение в комнате наконец-то начинает спадать.

Гендос фыркнул, но дверь прикрыл, оставив нас снова наедине — с невысказанными словами, с дрожью в пальцах, с этим новым, хрупким пониманием между нами.

Наступила неловкая тишина, такая густая, что казалось, можно разрезать ножом. Только мерное тиканье старых часов на стене и приглушенный смех с кухни напоминали, что время все еще идет.

Я перевел взгляд с ее дрожащих пальцев, теребящих край свитера, на лицо, и первым нарушил молчание, чувствуя, как голос предательски дрожит:

— Кто ещё здесь?

— Твои друзья, Борис и Егор, — Лена скрестила руки на груди так плотно, будто пыталась удержать себя от чего-то. — Это ещё одна причина.

— Что?

— Люди заметят, — она прошептала так тихо, что слова почти потерялись в шуме дождя за окном. Ее пальцы нервно скручивали нитку на свитере, пока не вытянули ее, создавая маленькую дырочку.

Я сжал зубы до хруста, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки. В груди защемило так сильно, что дыхание перехватило — будто невидимая рука сжала сердце в кулаке. За окном дождь усилился, капли забарабанили по стеклу в тревожном ритме, повторяя бешеный стук в моих висках.

— Мне уйти? — спросил я, чувствуя, как каждый мускул в теле напрягся в ожидании ответа.

Она не ответила сразу. Только подняла на меня глаза — и впервые за эти дни в её глазах промелькнуло что-то опасное, неконтролируемое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Что-то неизбежное.

Я медленно повернулся и пошёл к кухне, каждым шагом преодолевая желание обернуться. Знал, что она последует.

Не сразу.

Сначала сделает вид, что ей всё равно — поправит свитер, встряхнет волосами, глубоко вдохнет. Потом закурит ещё одну сигарету, чтобы скрыть дрожь в пальцах. И только потом, когда внутренние доводы перевесят страх, появится здесь — с каменным лицом профессионала и горящими глазами женщины, которая уже сделала свой выбор.

Гендос, Мел и Хенк сидели за кухонным столом, уткнувшись в экраны телефонов, но я прекрасно видел, как их плечи напряглись, когда я вошел. Они слушали. Слушали так внимательно, что даже перестали жевать.

На столе дымилась сковорода с картошкой — золотистые ломтики, посыпанные укропом, уже покрывались жирной пленкой остывающего масла. Бутылка виски стояла наполовину пустая, янтарная жидкость внутри плескалась при каждом неосторожном движении. В воздухе висел тот особый вид напряженного молчания, когда все понимают больше, чем говорят, и смешки звучат слишком громко, чтобы быть естественными.

— Ну что, — Гендос поднял на меня глаза, отложив телефон. Его пальцы постукивали по столу нервным ритмом. — Договорились?

Я протянул руку к стакану, почувствовав, как холодное стекло прилипает к ладони. Налил себе немного, выпил залпом. Алкоголь обжег горло, разлился горячей волной по пищеводу, но не смог заглушить тот ком, что застрял в груди.

— Да, — ответил я, чувствуя, как горит лицо — то ли от выпивки, то ли от осознания, что за дверью сейчас она.

Хенк фыркнул, откинувшись на спинку стула. Его кроссовки уперлись в край стола, заставляя посуду звякнуть:

— И че, о чём договорились?

Я медленно повернул к нему голову, давая понять взглядом, что это не его дело. Глаза Хенка сузились, но он первым отвел взгляд.

— А тебе какая разница?

— Да никакая, — он усмехнулся, но пальцы сжали телефон так, что экран затрещал.

— Ну вот и всё.

Гендос громко засмеялся, хлопнув ладонью по столу так, что вилки подпрыгнули. Но в его глазах, обычно насмешливых, сейчас читалось что-то острое, предостерегающее:

— О, серьёзно настроен! — он наклонился вперед, локти упер в стол. — Только, чур, если доведёшь её до истерики, я тебе морду набью. По-братски.

— Ты? — я усмехнулся, но почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его голос звучал слишком спокойно для шутки.

— Да, я. Она всё-таки моя сестра, — Гендос сделал глоток из стакана, не отрывая от меня взгляда. Капли пота выступили у него на лбу.

Мел, до этого молча жующий картошку, поднял бровь. Его вилка замерла на полпути ко рту:

— Вы там вообще осознаёте, что она наша учительница? — он посмотрел на каждого по очереди, как будто проверяя, не сошли ли все с ума.

Я потянулся за бутылкой, налил себе еще, наблюдая, как жидкость переливается в стакане:

— А мы почти закончили школу, — голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал.

— Ну да, конечно, — он бросил вилку на тарелку с громким звоном. — Как будто это что-то меняет.

В этот момент дверь распахнулась с тихим скрипом, словно не решаясь нарушить натянутую тишину.

Лена вошла на кухню, ее шаги были бесшумны по старым половицам. Она скользнула ледяным взглядом по нашей компании, будто мы были всего лишь мебелью — столом, стульями, бутылками на столешнице. Ее пальцы, тонкие и ухоженные, открыли холодильник, вытащили бутылку минеральной воды, следом придвинули к себе чей-то грязный стакан со стола.

Я наблюдал, как её пальцы сжимают его, как она избегает моего взгляда, но при этом её плечи напряжены, будто она чувствует каждое моё движение.

— О, Леночка! — Гендос развел руки в театральном жесте, но его улыбка была напряженной. — Присоединяйся к нашему уютному собранию!

— У меня есть дела поважнее, — ее голос звучал ровно, как ледяная поверхность озера. Она налила воды, но не спешила уходить, будто прикованная невидимыми цепями к этому месту.

— Какие дела? — я повернулся к ней всем корпусом, облокотившись локтями о липкую поверхность стола. Мой голос прозвучал тише, чем я планировал.

Ее пальцы сжали стакан так сильно, что стекло едва не треснуло.

Гендос закатил глаза к потолку, шумно выдохнув через нос:

— Ну и атмосферка... Может, всё-таки перестанете делать вид, что вы не...

— Гена, — Лена резко обернулась, и в ее глазах вспыхнули молнии. — Заткнись. Сейчас же.

— ...Окей, — он поднял руки в мнимой капитуляции, но в уголках глаз собрались смешливые морщинки.

Хенк увлеченно ковырял вилкой в остывшей картошке, делая вид, что не слышит нас. Мел нервно отбивал ритм пальцами по столу, его взгляд бегал от меня к Лене и обратно. А я просто смотрел на неё, пока она делала вид, что не замечает.

— А ты, — она внезапно повернулась ко мне, и в ее голосе впервые за вечер прозвучали нотки чего-то живого — злости, раздражения. — Хватит.

— Что хватит? — я нарочито медленно поднял брови, чувствуя, как учащается пульс. — Я просто спросил о твоих делах. Разве нельзя?

— Ты не просто спросил, — ее взгляд метнулся к Мелу и Хенку, но те внезапно увлеклись своими телефонами, будто там было самое интересное в мире.

Я встал, чувствуя, как дрожат колени. Сделал шаг, потом еще один.

— Хочешь, чтобы я ушёл? — прошептал я, уже почти рядом с ней.

Лена резко поставила стакан в раковину так, что он зазвенел. Затем, прежде чем я успел что-то сказать, схватила меня за ворот рубашки и с силой потащила в коридор. Ее пальцы обжигали кожу даже через ткань.

Гендос присвистнул, откинувшись на спинку стула:

— Ого, Лен, агрессивно как! Не знал, что ты такая... страстная.

— Заткнись, Гена! — она прошипела через плечо, не отпуская моего ворота. Ее дыхание было горячим и частым. — Или в следующий раз уже я приведу гостей. Точнее гостью. Таню, например.

Лицо Гендоса моментально изменилось, будто его ударили под дых. Он побледнел, затем резко покраснел:

— Я понял, Лен, не надо.

Лена резко дернула меня за собой, хлопнув дверью ногой. В коридоре было темно, только свет из кухни пробивался через матовое стекло двери. Я чувствовал, как ее грудь поднимается и опускается в быстром ритме, как её пальцы впиваются в ткань.

— Ты совсем? — прошипела она, впиваясь пальцами в мою грудь и прижимая к стене так сильно, что штукатурка крошилась за спиной. Ее горячее дыхание обжигало губы, пахнущее мятной жвачкой и чем-то горьковатым — возможно, той самой сигаретой, которую она недавно курила. — Они же всё поняли!

Я не сопротивлялся, лишь слегка приподнял подбородок, чувствуя, как ее колено случайно задевает мое бедро. В полумраке коридора ее глаза казались огромными — горящими, с золотистыми искорками гнева на фоне синей глубины.

— И что? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидал. — Они ничего никому не скажут, если ты об этом... — я намеренно замолчал, дав ей закончить фразу мысленно.

— Да ты что? — она аж подпрыгнула на месте от возмущения, ее светлые волосы взметнулись, хлестнув меня по лицу шелковистыми прядями. — Ты издеваешься?

— Нет, — я покачал головой, чувствуя, как ее хватка на моей рубашке ослабла.

— Я хочу, чтобы ты перестал... — она резко оборвала себя, прикусив нижнюю губу до побеления.

— Перестал что?

Она сжала зубы так, что на скулах выступили тени, но не отступила ни на шаг. Напротив, ее тело подалось вперед, будто между нами действовала какая-то невидимая сила притяжения.

— Что? — я наклонился ближе, пока между нами не осталось считанных сантиметров. Ее дыхание смешалось с моим — горячее, неровное, с легким дрожанием на выдохе. — Закончи мысль.

— Ведёшь себя так, будто... — ее голос сорвался на хриплый шепот, когда моя рука невольно коснулась ее руки.

— Будто что?

Я медленно провёл указательным пальцем по её запястью, чувствуя, как под тонкой кожей бешено стучит пульс — неровно, часто, как у загнанной птицы.

— Будто ты имеешь на меня право! — она выдохнула это одним яростным шепотом, и в глазах вдруг блеснуло что-то неуловимое — может, страх, может, вызов.

Я замер.

Где-то вдалеке капал кран, с кухни доносился приглушенный смех, но все это казалось таким далеким. В узком коридоре, освещенном лишь полоской света из-под двери, существовали только мы двое.

Я видел, как ее зрачки расширились, превратив глаза в черные бездны, когда моя рука медленно поднялась, дрожа от напряжения. Пальцы едва коснулись светлой пряди, падающей на ее лицо, и я почувствовал, как шелковистые волосы скользят между пальцами, оставляя легкое жжение на коже.

Лена всё ещё прижимала меня к стене, но её пальцы разжались, ладони теперь просто лежали на моей груди, чувствуя бешеный стук сердца под тонкой тканью рубашки.

— У меня нет на тебя никаких прав, — прошептал я, наблюдая, как ее ресницы дрожат, когда она закрывает глаза, будто пытаясь собраться с мыслями.

— Это... — ее голос сорвался, губы дрогнули.

— Безумие, — закончил я за нее, чувствуя, как ее дыхание, горячее и неровное, обжигает мою кожу.

Она резко отошла от меня и прошла в гостиную. Я последовал. Воспоминания о моей неудавшейся ночёвке здесь промелькнули в мыслях.

— Ты пришёл сюда, чтобы что? Устроить сцену? — ее голос звучал резко, возвращая меня в реальность.

— Я пришёл, чтобы просто поговорить, — я сделал шаг вперед, и луч фонаря, пробивавшийся сквозь шторы, осветил ее лицо, подчеркнув золотистые веснушки на носу.

— И ты даже не подумал, нужен ли этот разговор мне.

— Но ты хочешь, — моя рука сама потянулась к ней, но я сдержал порыв, сжав пальцы в кулак.

Она резко обернулась, и в ее глазах вспыхнули молнии:

— Откуда ты знаешь, чего я хочу?!

Я шагнул вперёд, заставив её отступить к дивану. Ее бедра на мгновение коснулись мягкой обивки, и я видел, как по ее шее пробежала дрожь.

— Потому что не выгнала меня сразу, — прошептал я, чувствуя, как голова начинает кружиться.

Лена закусила губу, её глаза метнулись к двери — к отступлению, но она не сдвинулась с места, будто прикованная невидимыми цепями.

— Скажи, что тебе всё равно. Скажи, что не чувствуешь того же. Скажи — и я уйду, — мои слова повисли в воздухе, тяжелые и неудобные.

Лена замерла. Я видел, как её губы слегка дрогнули, как в глазах мелькнула борьба — страх против желания, разум против чувств.

— Ты... нечестный, — она выдохнула, и в ее голосе было больше усталости, чем злости.

— Я больше не играю в игры, — я осторожно протянул руку, давая ей возможность отстраниться.

— Ага, конечно, — она фыркнула, но не отошла.

— Лена.

Она вздохнула, отвернулась к окну, где дождь рисовал замысловатые узоры на стекле.

— Я не могу просто... взять и перестать быть тем, кто я есть. А ты — тем, кто ты есть.

— А кто я? — я сделал еще шаг, и теперь между нами оставалось меньше метра.

— Мальчишка, — она бросила это слово, словно пробуя его на вкус, и оно обожгло сильнее, чем любое оскорбление.

Я стиснул зубы до боли, чувствуя, как по спине пробегают ледяные мурашки.

— Вот как.

— Не надо вот этого, — она провела рукой по лицу, и я заметил, как дрожат ее пальцы. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Я подошёл ещё ближе, и теперь мог разглядеть каждую ресницу, каждую искорку в ее глазах.

— Нет. Не понимаю.

Она не отступила, но её дыхание участилось.

— Ты...

Я прикоснулся к её руке, и она дёрнулась, как от удара током, но не отняла её. Наоборот, ее пальцы слегка сжали мои, прежде чем она осознала этот жест.

— Лена, — мои пальцы медленно переплелись с её, и я почувствовал, как ее пульс бешено стучит на запястье. — Я не прошу тебя решать всё прямо сейчас.

— А что ты просишь? — ее голос звучал хрипло, будто сквозь слезы, хотя глаза оставались сухими.

— Дай нам шанс, — я прошептал, и наше сцепленные руки дрогнули.

Она не отдернула ладонь.

Мы стояли так, в полумраке гостиной, где единственным светом были отблески уличных фонарей за окном. Мир вокруг будто перестал существовать — остались только ее глаза, ее дыхание, ее пальцы, переплетенные с моими.

— Ты... — она начала и замолчала, губы дрогнули.

— Да, — я знал, что она хочет сказать, знал, что она чувствует.

— ...идиот, — она выдохнула, но в ее голосе не было прежней резкости, только усталая нежность.

— Знаю, — я улыбнулся, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное внутри наконец отпускает.

Дверь на кухню с тихим скрипом приоткрылась, и в щель протиснулась ухмыляющаяся физиономия Гендоса. Его взгляд скользнул по нашим переплетенным пальцам, и брови поползли вверх.

— Эй, любовнички, вы там... — начал он, но Лена резко сжала мою руку, не поднимая головы.

— Гена, — ее голос прозвучал стальным лезвием, обернутым в бархат, — закрой дверь. Или я расскажу Тане про ту историю с фейерверком.

Я почувствовал, как ее ноготь впивается мне в ладонь, но не отдернул руку. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла в серванте.

Лена покачала головой, её волосы рассыпались по плечам, но я успел заметить, как в уголках ее губ дрогнуло что-то похожее на улыбку — легкая тень, тут же спрятанная за маской равнодушия.

— Иди, — она выдохнула, наконец разжимая пальцы. — Пока они не наделали глупостей.

Я не сразу отпустил ее руку, чувствуя под пальцами тонкие вены на запястье, где пульс все еще бешено стучал. Ее кожа была такой теплой, будто горела изнутри.

— Ты уверена? — мой голос звучал хрипло.

Она подняла на меня глаза, и в них читалась целая буря эмоций.

— Да, — Лена отвела взгляд к окну, где дождь рисовал причудливые узоры. — Иди.

Я сделал шаг назад, чувствуя, как между нами снова возникает невидимая стена. Но теперь она казалась не такой непреодолимой.

— Завтра? — спросил я у двери, оборачиваясь.

Лена стояла, обхватив себя за плечи, силуэт ее тонкой фигуры четко вырисовывался на фоне освещенного окна.

— Посмотрим, — она ответила так тихо, что я едва расслышал.

***

Я сел за парту, ощущая, как деревянная поверхность холодит ладони. Перед собой аккуратно положил красную ручку — ту самую, которую она так и не забрала назад, с едва заметными следами зубов на колпачке. Пластик все еще хранил едва уловимый аромат ее духов.

— Откройте учебники, — ее голос прозвучал чуть хрипловато, с той самой ноткой, которая появлялась, когда она не высыпалась. Я знал этот оттенок слишком хорошо.

Мои пальцы обхватили ручку, и я медленно провел ею по своим губам, повторяя тот жест, который когда-то видел у нее. Пластик был прохладным, но быстро нагрелся от дыхания.

Она подняла глаза от журнала — и замерла. Глаза расширились, зрачки превратились в черные точки. Ее губы сжались так, что побелели уголки, а пальцы непроизвольно сжали край стола, костяшки выступили белыми островками.

Я позволил себе едва заметную ухмылку — только уголок рта дрогнул — и небрежно положил ручку обратно на парту, специально оставив ее на самом видном месте.

— Кислов, — её голос прозвучал резко. — К доске.

В классе воцарилась мертвая тишина. Даже вечно болтающие девочки на задней парте замолчали. Я медленно поднялся, чувствуя, как десятки глаз следят за каждым моим движением.

Проходя мимо ее стола, я намеренно сократил расстояние — так близко, что рукав моей рубашки едва коснулся ее плеча. Так близко, что уловил, как ее дыхание на мгновение прервалось. Так близко, что увидел, как тонкие волоски на ее шее встали дыбом.

Дойдя до доски, я обернулся и встретился с ней взглядом. В ее глазах бушевала буря — гнев, растерянность, и что-то еще... что-то, что заставило мое сердце бешено колотиться. Я взял мел и намеренно сжал его так сильно, что он хрустнул в пальцах, оставив белые следы на коже.

— Present Perfect, — её голос прозвучал чётко, но где-то в глубине, в лёгкой дрожи между словами, угадывалось что-то неустойчивое.

Она сделала шаг назад, и между нами возникло пространство, наполненное невысказанным. Лена машинально поправила рукав пиджака, и я заметил, как её пальцы на мгновение задержались на сгибе локтя — будто искали опору.

— Примеры.

Я взял мел. Подбросил в руке и начал писать. Он скрипел под пальцами, оставляя на доске неровные белые следы:

«I have waited.»

Когда я повернулся, её взгляд уже ждал меня. Глаза, казалось, вбирали в себя не только мои слова, но и всё, что осталось за ними.

— Что это значит? — её губы сомкнулись чуть плотнее, чем нужно, а в уголке рта зародилась и тут же погасла тень улыбки.

— «Я ждал», — ответил я, чувствуя, как в горле становится тесно от чего-то тёплого и колючего одновременно.

В классе стало так тихо, что слышалось, как где-то за окном воет ветер.

— И?

— «И всё ещё жду.»

Тишина растянулась на долгие секунды.

Где-то сзади хихикнули — резко, нервно, будто кто-то не выдержал напряжения. Лена резко прищурилась, брови сдвинулись в едва уловимом раздражении, но в глубине взгляда мелькнуло что-то неуловимое.

— Не выдумывай.

Она резко развернулась, волосы скользнули по плечу, оставив лёгкий шлейф запаха — что-то тонкое, горьковатое, как осенний ветер.

— Дополнительное задание — упражнение 5, письменно.

Её голос звучал твёрдо, но когда она отвернулась к доске, я заметил, как её пальцы на мгновение сжали край указки так сильно, что костяшки побелели.

Урок продолжился. Но в воздухе всё ещё висело невысказанное — как мелкая пыль в луче света, которую нельзя ни поймать, ни прогнать.

Я сел на место, но не стал открывать учебник. Вместо этого взял красную ручку и начал медленно крутить её в пальцах, следя за каждым её движением у доски.

Она писала мелом, резко, с нажимом, будто пыталась выцарапать что-то из самой доски. Каждое движение её руки было отрывистым, почти болезненным. Плечи, обычно такие прямые, сейчас были слегка ссутулены, а шея — чуть покрасневшая у линии воротника — выдавала внутреннее напряжение. Иногда она задерживала дыхание, и тогда её лопатки под тонкой тканью блузки слегка вздрагивали, как крылья птицы, пытающейся вырваться из невидимой клетки.

Я наблюдал за этим, чувствуя, как в груди разливается странная смесь вины и желания — вины за то, что заставил её нервничать, и желания... желания чего? Дотронуться до этого покрасневшего места на шее? Разгладить складки между её бровей? Или просто сказать что-то, что снимет это напряжение, вернёт всё на свои места?

Но я молчал. И продолжал вертеть ручку в пальцах, оставляя на них едва заметные красные следы.

— Кислов.

Её голос прозвучал резко, как щелчок указки по доске, но в нём была какая-то странная хрупкость — будто она сама не уверена, зачем это говорит.

Я поднял глаза. Она стояла, слегка наклонив голову, и солнечный свет из окна падал на её профиль, выхватывая из полумракласса тонкую линию скулы, чуть подрагивающее веко.

— Ты делаешь упражнение?

Вопрос повис в воздухе, будто проверял не только мою готовность к заданию, но и что-то ещё — что-то, о чём мы оба знали, но не решались произнести.

— Да, — ответил я, намеренно медленно, чувствуя, как красная ручка в моих пальцах становится горячей от напряжения.

Она задержала взгляд на мне на секунду дольше, чем нужно, и я заметил, как её губы слегка сжались — будто она подавляла слова, которые не должна была сказать.

— Покажешь после уроков.

Фраза прозвучала как приказ, но в последнем слове дрогнул едва уловимый оттенок чего-то... личного.

Она снова повернулась к доске, но на этот раз её движения были менее резкими, почти усталыми. Мел скрипел, оставляя неровные следы, а её плечи, ещё недавно напряжённые, теперь слегка опустились, будто под тяжестью невысказанного.

Школа уже опустела.

Тишина в коридорах была непривычной, почти звенящей. Мои шаги глухо отдавались в пустоте, эхом отражаясь от запертых дверей кабинетов. Только в учительской горел свет — желтоватый, неровный, будто свеча, борющаяся с темнотой.

Я замедлил шаг, почувствовав странное сжатие в груди. Сквозь полупрозрачную дверь, пропускающую лишь размытые очертания, я увидел её силуэт. Она сидела за столом, склонившись над бумагами, спина неестественно прямая, будто скреплённая невидимыми нитями напряжения.

Что-то заставило меня остановиться.

Воздух вокруг внезапно стал густым, тяжёлым, словно наполненным невидимыми частицами её тревоги. Я замер, чувствуя, как сердце бьётся в такт её прерывистому дыханию — оно доносилось сквозь стекло, тихое, неровное.

Вдруг её плечи дёрнулись.

Сначала едва заметно, потом сильнее — резкий, судорожный вздох, словно она пыталась вдохнуть, но что-то сдавливало ей горло. Пальцы вцепились в виски, ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. Всё её тело напряглось в странном спазме, будто внутри неё разрывалась невидимая пружина.

Стакан с водой опрокинулся. Вода растеклась по столу, заливая листы с отметками, но она даже не вздрогнула.

Что это?

Мозг лихорадочно перебирал варианты: приступ? паническая атака? Но я никогда не видел её такой — беззащитной, почти раздавленной чем-то невидимым.

Она резко встала, но тут же схватилась за спинку стула. Пальцы побелели от нажима, суставы выступили под тонкой кожей.

Я не думал. Просто бросился вперёд.

Дверь распахнулась с глухим стуком, и я успел подхватить её под руку, прежде чем колени под ней подкосились. Тело её было лёгким, но напряжённым, как натянутая струна.

Впервые она казалась... хрупкой. Я почувствовал, как под пальцами дрожит её плечо, как неровно бьётся пульс на запястье.

— Отпусти, — прошептала она, но в голосе не было привычной твёрдости, только хриплый шёпот, почти мольба.

— Нет.

Я не узнавал собственный голос — низкий, твёрдый, но в то же время мягкий, как если бы я говорил с испуганным животным.

Она подняла глаза. И в них я увидел настоящий, глубокий страх.

Не просто испуг — что-то древнее, глубже. Как будто за её зрачками скрывалась целая вселенная боли, которую она годами прятала за строгими костюмами и безупречными уроками.

— Теперь ты играешь в героя?

Её голос звучал резко, но в нём проскальзывала хрипотца, будто слова застревали где-то в горле. Она попыталась высвободиться, но её пальцы лишь слабо сжали мой рукав, а не оттолкнули. Вены на её тонких запястьях пульсировали частыми, неровными ударами.

— Это не игра.

Мои пальцы непроизвольно сжали её локоть чуть сильнее, ощущая под тонкой тканью блузки дрожь мышц. В учительской было душно, но её кожа казалась холодной, почти мраморной.

— Мигрень, — вдруг выдохнула она так тихо, что слова едва коснулись воздуха. Губы её побледнели, слегка подрагивая. — С детства. Последнее время... хуже.

Её глаза, обычно такие ясные, сейчас были затуманены болью. Я заметил, как зрачки сузились до крошечных точек, будто пытаясь защититься от света, просачивающегося сквозь шторы.

Я кивнул, не отпуская её руку. Мои пальцы сами собой начали рисовать лёгкие круги на её запястье, пытаясь передать хоть каплю тепла.

— Нужно к врачу. Хорошему.

Она фыркнула, и в этом звуке было столько усталой горечи, что сердце сжалось.

— Ты много хороших врачей в этом городе знаешь?

Её бровь нервно дёрнулась вверх, а в уголке рта появилась тень той самой язвительной улыбки, которую я знал с уроков.

— Если честно, нет.

— Ну вот.

Она снова попыталась отстраниться, но её движение потеряло резкость. Вместо этого она лишь слегка наклонилась вперёд, и на мгновение её лоб почти коснулся моего плеча.

Мы стояли так близко, что я чувствовал её дыхание — прерывистое, чуть учащённое. Горьковатый запах кофе, смешанный с лёгким, почти неуловимым ароматом духов. И что-то ещё, более глубокое, возможно, страх. Или усталость. Та, что годами копилась за плотно сжатыми зубами.

Я медленно поднял руку, остановившись в сантиметре от её виска.

— Можно?

Она замерла. Потом, почти незаметно, кивнула.

Мои пальцы коснулись её кожи, осторожно, как будто боясь причинить боль. На виске пульсировала напряжённая вена. Я начал медленно массировать тонкую кожу, рисуя на ней круги, чувствуя, как подушечки пальцев утопают в неожиданной мягкости её кожи, такой хрупкой под моим прикосновением.

— Тебе необязательно терпеть это в одиночку, — прошептал я, и мои слова растворились в тишине кабинета, словно капли дождя в озере.

Она не ответила. Но её плечи, наконец, расслабились, хоть и на долю миллиметра, будто кто-то ослабил невидимые канаты, сковывающие её тело. Я почувствовал, как её дыхание стало чуть глубже, ровнее, хотя губы по-прежнему были плотно сжаты.

Она медленно повернулась к окну. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь листву деревьев, играло в её волосах, превращая каждый локон в переливающийся шёлк. Свет очерчивал её профиль — чёткий подбородок, чуть вздрогнувшую ноздрю, ресницы, отбрасывающие дрожащие тени на щёки.

— Задания принёс?

Голос её звучал ровнее, но в нём всё ещё слышалась лёгкая дрожь, будто после долгого плача.

— Да, — я достал из портфеля тетрадь, и наши пальцы случайно соприкоснулись.

Она взяла тетрадь, но не открыла её, лишь провела ладонью по обложке, сглаживая невидимые складки.

— Я проверю позже, если ты не возражаешь.

— Можешь не проверять.

Она обернулась, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку — настоящую, чуть усталую, но искреннюю.

— Боишься, что поставлю двойку?

— Очень, — я улыбнулся в ответ, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди.

Она вдруг потянулась и провела пальцем по моему лбу, смахнув прядь волос, упавшую на глаза.

— Ваня.

— Да?

— Спасибо. За всё.

Это было сказано так тихо, что я мог бы принять за шум ветра за окном, за скрип старых половиц, за собственное воображение. Но нет — её слова были реальны, как биение её сердца, которое я чувствовал, когда держал её за руку.

— Не за что, — я сжал её пальцы, ощущая под своей ладонью тонкие, хрупкие косточки.

— Можешь уже отпустить меня.

— А если я не хочу?

Она закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули.

— Ваня...

— Хорошо, — я убрал руки, но не отошёл, оставшись так близко, что мог разглядеть золотистые искорки в её радужке. — Слушаюсь.

— Кстати...

Её голос прозвучал неожиданно мягко, почти нежно. Она провела рукой по волосам — пальцы слегка дрожали, запутываясь в светлых прядях, — затем наклонилась. Ящик стола скрипнул, открываясь.

— Не хочешь забрать?

Я заглянул внутрь — и усмехнулся. Там, среди аккуратно сложенных бумаг и канцелярских мелочей, лежал мой телефон.

Я взял его в руки. Корпус был тёплым, будто его только что сжимали в ладонях, передавая ему тепло живого тела. Нажал кнопку — экран вспыхнул, осветив моё лицо холодным голубоватым светом.

Провёл пальцем по стеклу — гладкому, чуть влажному от чьих-то прикосновений. Никаких новых сообщений. Только стандартные уведомления о погоде, обновлениях... Но батарея — полная. Сто процентов.

Я поднял глаза.

— Ты его заряжала.

Лена резко отвернулась, принялась собирать бумаги в папку. Её движения были слишком резкими, слишком нервными для обычного действия. И я успел заметить — как по её щекам, обычно таким бледным, разлился лёгкий румянец. Как ресницы дрогнули, пытаясь скрыть взгляд.

— Не специально. — Голос её звучал чуть выше обычного. — Он просто валялся в ящике, а у меня... у меня всегда есть запасной кабель.

Я не сводил с неё глаз, чувствуя, как в груди разливается странное тепло.

— Ага, — протянул я, намеренно медленно, наслаждаясь её смущением.

Она резко захлопнула папку. Звук гулко разнёсся по кабинету.

— Не надо вот этого!

— Чего? — я сделал шаг ближе.

Она вздохнула, и её грудь заметно поднялась под тонкой тканью блузки.

— Я просто не хотела, чтобы он разрядился окончательно.

В её голосе была защитная нотка, но что-то в нём дрогнуло — что-то тёплое, неуверенное.

Я открыл список вызовов. Пальцы скользнули по холодному стеклу экрана, оставляя едва заметные следы. Ни пропущенных, ни новых сообщений.

— Никто не звонил.

Мой голос прозвучал тише, чем я ожидал — почти шёпотом, растворяясь в тишине кабинета.

Лена отвернулась к окну. Солнечный свет играл в её волосах, создавая золотистый ореол вокруг её профиля.

— Ну и хорошо.

Её ответ был резким, но в нём проскользнула какая-то странная нота — облегчение? Разочарование?

Я сунул телефон в карман, не сводя с неё глаз. Она чувствовала мой взгляд — её плечи слегка напряглись под тонкой тканью блузки.

— Ты проверяла его?

— Что? — она резко подняла голову, и наши взгляды столкнулись. Её глаза — обычно такие уверенные — сейчас были широко раскрыты, почти испуганно.

— Просто интересно.

Я видел, как её зрачки расширились, как лёгкая дрожь пробежала по её губам, прежде чем она ответила:

— Нет, конечно! — её пальцы нервно забарабанили по подоконнику, создавая прерывистый, тревожный ритм. — Это же твои личные вещи.

Я не спешил с ответом, давая тишине растянуться между нами.

— Ага.

Это прозвучало не как согласие, а как вызов.

— Ты не веришь? — её голос дрогнул, и она сжала губы, словно пытаясь остановить эту дрожь.

Я сделал шаг ближе. Пол подо мной слегка скрипнул.

— Верю. — Ещё один шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра. — Просто... если бы проверила — было бы честнее.

— Ты вообще слышишь себя? — она резко скрестила руки на груди.

Я улыбнулся, чувствуя, как уголки губ предательски дрожат. Медленно, нарочито неспешно достал телефон обратно. Экран вспыхнул, освещая мои пальцы бледно-голубым светом. Разблокировал его одним плавным движением, будто раскрывая книгу на заветной странице.

— Вот, смотри.

Мой голос звучал тише обычного, почти интимно в тишине кабинета.

Она замерла. Буквально — даже ресницы перестали дрожать. Только легкая тень под нижним веком выдавала внутреннее напряжение.

— Что?

Губы ее сжались в тонкую ниточку, а пальцы непроизвольно сжались, костяшки побелели от напряжения.

— Проверяй. Чтобы не мучило.

Я протянул телефон ближе, и солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, заиграл на стекле экрана, ослепительно сверкнув ей в глаза. Она моргнула, и в этот момент я увидел — глубоко в зрачках — что-то неуловимое, дрожащее, как поверхность воды от брошенного камня.

Лена сжала губы.

— Я не собираюсь...

Ее голос сорвался на полуслове, став вдруг неожиданно хриплым. Она резко провела языком по нижней губе, оставив ее влажной и блестящей.

— Я знаю. — Я наклонился чуть ближе. — Но если бы хотела — могла бы.

Медленно, словно давая ей время передумать, положил телефон на подоконник. Он глухо стукнул о пластиковую поверхность.

— Всё чисто. Ничего компрометирующего.

Она снова посмотрела на меня, и в этот момент солнечный свет поймал ее глаза — и я увидел в них ту самую искру, которую так любил. Не гнев, нет. Что-то более сложное — вызов, смешанный с любопытством, приправленный каплей досады.

— Я не твоя любопытная школьница.

Ее рука непроизвольно потянулась к телефону, но в последний момент свернула в сторону, схватив вместо этого ручку со стола. Пластик хрустнул в ее пальцах.

— Я знаю.

Мой ответ заставил ее вздрогнуть. Она подняла на меня взгляд, и теперь между нами висело нечто невысказанное — тяжелое, плотное, как предгрозовой воздух.

— Тогда хватит задавать глупые вопросы.

Ее голос звучал резко, но кончики ушей предательски порозовели.

Я улыбнулся — уже по-настоящему — и сунул телефон в карман, специально замедляя движение, чтобы она могла видеть, как мои пальцы скользят по ткани джинсов.

— Ладно. Извини.

Последнее слово повисло между нами, мягкое, как первый снег, тающий при соприкосновении с кожей. Оно растворилось в воздухе, оставив после себя лишь легкое покалывание на губах.

Лена кивнула. Ее движение было едва заметным, словно она боялась нарушить хрупкое равновесие, установившееся между нами. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, скользнул по ее шее, высветив тонкие золотистые волоски у линии роста волос.

— Упражнение можешь оставить на столе.

Ее голос звучал ровно, но пальцы, перебирающие стопку тетрадей, выдавали внутреннее напряжение. Ногти, покрытые бледно-розовым лаком, постукивали по картонным обложкам.

— Я его не сделал.

Я видел, как ее плечи напряглись под тонкой тканью блузки. Как дыхание стало чуть глубже.

Она подняла брови. Они были немного темнее ее волос, и сейчас изогнулись в немом вопросе.

— Почему?

Я сделал шаг ближе.

— Потому что ты дала его в наказание. — Мои пальцы сами собой потянулись к ее запястью, но остановились в сантиметре от кожи. — А я не чувствую себя виноватым.

Лена закатила глаза, но в уголках губ дрогнуло — легкая тень улыбки, тут же подавленная

— Глупый.

Это прозвучало почти нежно.

— Зато честный.

Я улыбнулся, чувствуя, как что-то теплое разливается в груди.

Она вздохнула — глубоко, как будто пытаясь собраться с мыслями, — и взяла сумку. Кожаная ручка мягко легла в ее ладонь, оставив на миг отпечаток на коже.

— Мне нужно идти.

— Куда?

Мой вопрос заставил ее замереть. Она повернулась ко мне, и в ее глазах — таких глубоких, что казалось, в них можно утонуть, — мелькнуло что-то неуловимое.

— Домой. Спать. — Ее голос стал тише. — У меня болит голова, или ты не заметил?

Я заметил.

Заметил, как она щурится от света, будто каждый луч режет глаза. Как ее пальцы слегка дрожат, когда берут ручку. Как тень под нижними ресницами стала темнее от усталости.

Я шагнул ближе, и пол подо мной тихо скрипнул, будто предупреждая о моем приближении. Расстояние между нами сократилось до вытянутой руки — я мог разглядеть мельчайшие детали: как ее ресницы, слипшиеся от туши, отбрасывают тени на бледные щеки; как капелька пота медленно скатывается по виску, теряясь в светлых прядях волос.

— Давай я провожу.

Мои слова повисли в воздухе, тяжелые и теплые, как летний дождь. Я протянул руку, но не дотронулся, оставив ее висеть между нами — немое предложение, жест доверия.

Она замерла. В ее глазах промелькнула целая буря эмоций — страх, усталость, что-то похожее на желание... Потом медленно покачала головой, и волосы скользнули по плечу, издавая едва слышный шелест.

— Не надо.

Ее голос дрогнул, став вдруг хрупким, как тонкий лед на лужице. Пальцы судорожно сжали ремень сумки, оставляя вмятины на мягкой коже.

— Почему?

Мой вопрос был тише шепота, но он заставил ее вздрогнуть, будто громкий звук.

— Потому что я так сказала.

Она резко поправила сумку на плече, и металлическая фурнитура звякнула, нарушая тишину. Не глядя на меня, почти бегом вышла из класса, оставив за собой шлейф дрожащего воздуха.

Я не стал её останавливать.

Но когда дверь захлопнулась, я вдруг осознал, что уже бегу к окну. Холодное стекло прижалось к моему лбу, когда я высматривал ее внизу. Вот ее фигура появляется во дворе — маленькая, хрупкая, ссутулившаяся под невидимой тяжестью.

Мои пальцы сами собой сжали подоконник так сильно, что побелели костяшки.

И тогда я сорвался с места. Лестницу преодолел в три прыжка, распахнул тяжелую входную дверь — прелый воздух ударил в лицо обещанием дождя.

Она уже скрылась за поворотом.

Но я все равно пошел следом, ускоряя шаг, потом переходя на бег. Асфальт был мокрым от недавнего дождя, и мои кроссовки шлепали по лужам, разбрызгивая воду.

Где-то впереди мелькнул ее силуэт — одинокий, сгорбленный, такой непохожий на всегда уверенную в себе учительницу.

Я не догонял. Не звал. Просто шел за ней на расстоянии, готовый поймать, если она вдруг упадет.

Как тень. Как преданный пес.

Как тот, кому не все равно.

***

Дождь начинался снова — первые редкие капли падали на асфальт, оставляя тёмные кляксы, словно чья-то невидимая рука ставила точки в конце долгого дня.

Лена не ускоряла шаг, не искала укрытия. Она шла, опустив голову, будто дождь был лишь продолжением того тяжёлого груза, что давил ей на плечи, или наказанием, которое нужно было вынести. Её волосы быстро намокли, слиплись на щеках, а тонкая ткань блузки уже темнела от воды. Но она, казалось, этого не замечала.

Я шёл следом, чувствуя, как ледяные капли затекают за воротник, стекают по спине неприятными ручейками. Кроссовки промокли насквозь и с каждым шагом хлюпали, но я не обращал на это внимания. Дождь стекал по моему лицу, смешиваясь с горьковатым вкусом беспомощности на губах. Все мои мысли были сосредоточены на её ссутуленной спине, на том, как её пальцы время от времени сжимались в кулаки.

На перекрёстке она вдруг остановилась, замерла на мгновение, будто не решаясь, куда идти. Так неуверенно, так нехарактерное для неё. Затем резко свернула — не в сторону дома, а в парк. Моё сердце сжалось. Парк в этот час был пустынным, а дождь усиливался, превращаясь из редких капель в настоящий ливень.

Я ускорился, догоняя её.

Лена шла по аллее, её плечи были напряжены, а руки сжаты в кулаки. Вдруг она свернула к скамейке под старым раскидистым дубом. Дерево почти не защищало от дождя — сквозь его листья капли падали крупными тяжёлыми каплями. Села, провела мокрой ладонью по лицу — жест такой усталый, такой беспомощный, что у меня перехватило дыхание.

— Ты промокнешь насквозь, — сказал я, подходя ближе.

Она вздрогнула, резко подняла голову. Капли стекали по её лицу, и я не мог понять — то ли это дождь, то ли слёзы.

— Ты... Я же сказала... — её голос дрогнул.

— Знаю.

Я сел рядом, не обращая внимания на холодную влагу, просачивающуюся сквозь джинсы.

Лена сжала кулаки так, что костяшки побелели:

— Почему ты не можешь просто послушаться? Просто оставить меня в покое?

— Потому что ты не в порядке. — Я повернулся к ней, ловя её взгляд. — Ты еле на ногах держишься.

— Это не твоя забота! — она почти крикнула, и в её глазах вспыхнул огонь.

Я повернулся к ней:

— Тогда чья? — мой голос прозвучал тише, но твёрже.

Она открыла рот, но слова застряли в горле. Дождь усиливался, капли барабанили по листьям дуба, стучали по земле, хлестали по нашей промокшей одежде. Где-то вдали проехала машина, шум колёс по мокрому асфальту слился с шумом дождя.

— У тебя нет зонта, — заметил я.

— У тебя тоже, — она фыркнула, и в этом звуке было что-то почти детское.

— Я не жалуюсь.

— Потому что ты глупый, — в её голосе появились нотки былой живости.

— Возможно.

Я снял куртку — она была мокрой насквозь, но всё равно лучше, чем ничего — и накинул ей на плечи. Лена попыталась стряхнуть её:

— Не надо.

— Молчи и грейся, — я поправил воротник, случайно коснувшись её мокрой шеи. Её кожа была ледяной.

Она закусила губу, но не стала больше сопротивляться. Мы сидели молча, слушая, как дождь меняет ритм, как где-то в ветвях чирикает промокший воробей.

— Почему ты пошла в парк? — спросил я, когда тишина стала невыносимой.

Лена сжала края моей куртки в кулаках:

— Не хотела домой.

— Почему?

Она не ответила. Но в этом молчании было столько боли, что мне стало трудно дышать.

Я посмотрел на её профиль — капли дождя стекали по щеке, будто слезы.

— Пошли, — встал я, протягивая руку.

— Куда? — она посмотрела на мою ладонь с недоверием.

— Греться.

Я взял её за руку — холодную, дрожащую — и на этот раз она не сопротивлялась. Её пальцы слабо сжали мои, будто цепляясь за якорь в бурном море. Мы пошли по аллее, и хотя дождь не прекращался, мне казалось, что становится немного теплее.

Кофейня встретила нас тихим звоном колокольчика над дверью и запахом свежемолотых зерен. В этот час здесь почти никого не было — лишь бармен, лениво протиравший бокалы, и пара завсегдатаев в дальнем углу, погруженных в свои ноутбуки. Мы выбрали столик у самого окна, где тяжелые капли дождя рисовали причудливые узоры на стекле, превращая всё, что было на улице, в размытые световые пятна.

— Две чашки какао, — попросил я официантку, стараясь, чтобы голос не выдавал моего волнения. — И побольше зефира.

Лена удивленно подняла бровь, и впервые за сегодняшний день я увидел в ее глазах что-то, кроме усталости:

— Зефира?

— Ты же любишь, — улыбнулся я, наблюдая, как в ее взгляде мелькает детское любопытство.

— Откуда ты знаешь? — она скрестила руки на груди, но уголки губ дрогнули.

— Гена рассказал. — Признался я, и тут же пожалел, увидев, как ее глаза сужаются.

— Мой брат — предатель. — Проворчала она, но без настоящей злости. Ее пальцы барабанили по столу, оставляя на стеклянной поверхности влажные отпечатки.

— Зато полезный. — Парировал я, ловя взгляд официантки, которая несла наш заказ.

Чашки с какао дымились, как маленькие вулканы, увенчанные шапкой воздушного зефира. Лена осторожно потянула свою к себе, обхватив ладонями, будто пытаясь впитать тепло. Ее пальцы, обычно такие уверенные, сейчас казались хрупкими и беззащитными. Она закрыла глаза, вдыхая сладкий пар, и на мгновение ее лицо расслабилось.

— Лучше? — Спросил я, наблюдая, как первый зефир тает в ее чашке, образуя сладкие нити.

— Немного. — Она кивнула, делая осторожный глоток. На ее верхней губе осталось крошечное шоколадное пятнышко, и мне вдруг невероятно захотелось стереть его пальцем.

Я сделал глоток — обжигающе горячий, сладкий до приторности, с лёгкой горчинкой настоящего какао. На мгновение мир сузился до этой тёплой кружки, до хлопьев зефира, прилипающих к губам, до её спокойного дыхания напротив.

— Почему ты не хотела домой? — спросил я, когда тишина между нами стала слишком комфортной, а значит, опасной.

Лена замерла, ее пальцы сжали чашку так, что я боялся, что она треснет. Лена медленно опустила ее на стол, оставив на стекле круглый след.

— Гена заметит, что что-то не так, — прошептала она, глядя куда-то мимо меня, в дождь за окном.

Я кивнул, понимая гораздо больше, чем она сказала. Понимая, что она не хочет показывать свою слабость даже брату. Что ей стыдно. Что она боится.

— А ты? — внезапно спросила она, возвращая меня в реальность.

— Что?

— Почему не пошёл домой? — ее глаза теперь смотрели прямо на меня, и в них было что-то новое, чего я не мог расшифровать.

Я улыбнулся, чувствуя, как глупо это звучит:

— Не мог спокойно уйти, так как у тебя что-то не так.

Мы пили какао, и между нами повисла тишина, но не неловкая, а теплая, как эти чашки в наших руках. Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую морось, и мир казался немного мягче, добрее.

Впервые за долгие недели между нами не было напряжения, не было недоговорённостей — только это тихое, хрупкое спокойствие. Лена даже позволила себе рассмеяться, когда я вытащил из напитка растаявший зефир и он растянулся липкой нитью.

Лена взглянула на часы, и тень снова пробежала по ее лицу:

— Мне пора идти.

— Я провожу, — тут же предложил я, уже представляя, как мы идем под одним зонтом, как ее плечо касается моего. А потом вспомнил, что ни у неё, ни у меня их нет.

— Нет.

Она встала, доставая из кармана потертый кошелек. Ее пальцы дрожали, когда она вытаскивала несколько смятых купюр.

— Я заплачу, — сказала она твердо, видя мой протестующий взгляд. — Из нас двоих зарплату получаю я, — слабая улыбка тронула ее губы, — не спорь. И не провожай, пожалуйста

Я поднялся следом, чувствуя, как тревога снова сжимает горло:

— А если тебе опять станет плохо?

— Мне лучше, — она поправила сумку на плече, — и я же раньше как-то добиралась до дома.

— Но...

Она посмотрела на меня — долгим, серьезным взглядом, в котором было столько всего, что у меня перехватило дыхание:

— Ваня, не надо. Сделай, что я прошу. Мне точно не будет спокойнее от мысли, что меня всю дорогу преследуют, даже если из добрых побуждений. Если станет плохо, — она достала телефон и показала мне экран, — позвоню Гене. Обещаю.

И прежде чем я успел что-то ответить, она повернулась и вышла, оставив меня одного с недопитым какао и тысячью невысказанных слов.

Я подошел к окну. Она шла по улице, не оглядываясь, но ее шаг был уже не таким тяжелым, как раньше. Дождь почти прекратился, и где-то между туч проглянул одинокий лучик света, упавший ей на волосы, превратив их в жидкое золото. Я стоял и смотрел, пока ее фигура не растворилась за поворотом, чувствуя, как в груди что-то щемит — то ли облегчение, то ли новое беспокойство.