Часть 10. Лена

Я слышала их шепот за спиной, когда шла по коридору после уроков. Каждый шёпот словно обжигал кожу, оставляя невидимые следы.

— Говорят, он оставался у нее в кабинете дотемна...

Мои пальцы непроизвольно сжали папку с тетрадями так, что картон прогнулся. Шаг замедлился сам собой — предательски, против воли, будто тело отказывалось уносить меня от этих слов.

— ...а она ведь его учительницей была, это же вообще...

Сердце колотилось где-то в горле, горячими, неровными толчками, с каждым ударом напоминая: «Все знают. Все обсуждают». Я резко свернула и зашла в кабинет английского, захлопнув дверь с таким облегчением, будто переступила порог убежища.

Тишина внутри была почти осязаемой после шума коридоров. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, рисовал на полу полосатые тени, а запах мела и дерева казался вдруг таким знакомым, таким... безопасным.

Дверь распахнулась с грохотом. Ваня влетел внутрь, его глаза блестели истеричным весельем, а в руках он сжимал смятый листок, исписанный детским почерком. Его рубашка была расстегнута на пару пуговиц, обнажая ключицы.

— Ты не поверишь, что я нашёл.

Он швырнул бумагу передо мной, и я разглядела заголовок, выведенный разноцветными фломастерами: «ТОП-5 мест, где Кислов и Зуева ЭТО САМОЕ».

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, когда пробежалась глазами по списку:

1. Кабинет химии (на столе!)

2. Спортзал (на матах!!)

3. Библиотека (между стеллажами с классикой!!!)

4. Крыша (с видом на город!!!!)

5. Кабинет директора (смело!!!!!)

— Это... это же... — я задыхалась, чувствуя, как смех и ужас борются внутри, создавая странное, почти истеричное ощущение. Губы дрожали, пытаясь сдержать улыбку, а пальцы непроизвольно сжали край стола.

— И это еще не всё! — Ваня достал телефон и прокрутил чат учителей. — Людмила Сергеевна утверждает, что лично видела, как мы... цитирую... «распускали руки» в подсобке уборщицы!

Я закатила глаза, чувствуя, как жар разливается по щекам:

— В подсобке? Где ведра и тряпки для пола? Романтично.

Голос сорвался на высокой ноте, выдавая смешанные эмоции — и возмущение, и нелепое веселье от абсурдности ситуации.

— Самое смешное, — Ваня истерично хрипел, его плечи тряслись от смеха, — что в тех самых кабинетах, где нас якобы «застукивали», теперь стоят камеры наблюдения! Представляешь? Наверняка охранник теперь сидит разочарованный, когда после этих слухов полез просматривать записи и не увидел ничего, что действительно заинтересовало бы его.

Ваня упал на стул, трясясь от смеха, а я вдруг осознала абсурдность ситуации:

— Они уже расписали нам сексуальную жизнь ярче, чем в порнофильмах, когда мы даже не целовались, — прошептала я, чувствуя, как слова обжигают губы.

Ваня приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк — опасный, игривый, который я помнила ещё с тех времён, когда он, будучи моим учеником, провожал меня взглядом после уроков. Его взгляд скользнул по моим губам, затем снова встретился с моими глазами, и в воздухе между нами вдруг стало так тесно от невысказанного.

— Вообще-то целовались, — его голос прозвучал тихо, но каждое слово отозвалось где-то в глубине грудной клетки. Он поднялся, и его тень накрыла меня целиком. Шаг ближе — и его дыхание, теплое и чуть мятное, коснулось шеи, заставив мелкие волоски на коже подняться.

Я замерла, чувствуя, как сердце бешено колотится, будто пытаясь вырваться из клетки ребер. Его близость была ошеломляющей — я различала каждую ресницу, каждый золотистый блик в его карих глазах, едва уловимый запах его одеколона, смешанный с древесными нотами шампуня.

— Я... я имела в виду сейчас. В последнее время, — прошептала я, и голос мой звучал странно хрипло, будто пересохло горло.

— А, — он ухмыльнулся, и в этом выражении было столько знакомого озорства, что у меня перехватило дыхание. Его палец медленно провёл по моему запястью — легкое, почти невесомое прикосновение, но оно словно прожигало кожу, оставляя после себя след из мурашек. — То есть тебя смущает не сам факт, а временные рамки?

Я резко отдернула руку, но было поздно — его прикосновение уже прожгло кожу, оставив после себя странное, щемящее тепло.

— Меня смущает, что вся школа обсуждает нашу несуществующую бурную связь! — прошипела я, понижая голос до шепота, хотя в пустом коридоре за дверью не было ни души.

Ваня склонил голову набок, и солнечный луч из окна упал ему на ресницы, превращая их в золотистые веера. Его губы дрогнули в едва уловимой улыбке.

— Из всех этих слухов у меня есть любимый, — произнес он, и его голос звучал как мед, густой и сладкий. — Тот, где ты специально вернулась в школу, чтобы быть со мной.

Я почувствовала, как предательский румянец заполыхал на щеках, разливаясь по коже горячими волнами. В груди что-то ёкнуло — то ли от стыда, то ли от чего-то другого, более опасного. Его слова висели в воздухе между нами, как вызов, как обещание чего-то большего.

— Мы ведем себя как монахи, — продолжал он, и в его голосе зазвучала та самая опасная игривость, от которой у меня перехватывало дыхание еще пять лет назад. Его слова вибрировали в воздухе, наполняя пространство между нами электрическим напряжением. — А между тем...

Он наклонился ближе, и его шепот, горячий и влажный, обжег мне кожу, когда губы почти коснулись уха:

— Я до сих пор помню твой халат. Тот самый, сиреневый. Шелковистый, скользивший по твоим бедрам, когда ты поворачивалась. И ночную сорочку под ним — с кружевами по краям, такими тонкими, что я боялся, они порвутся от моего взгляда.

Воздух застрял у меня в горле, превратившись в горячий комок.

— Ты... ты не должен был этого видеть, — прошептала я, чувствуя, как жар разливается по всему телу, оседая яркими пятнами на шее и груди.

— Но видел, — его палец легонько коснулся моей руки, скользнув по внутренней стороне запястья, где пульс бешено стучал под тонкой кожей, оставляя после себя след из мурашек. — И помню. Каждую деталь.

Я резко встала, опрокинув стул, но он даже не шелохнулся, лишь поднял на меня взгляд — такой откровенный, такой голодный, что у меня подкосились ноги, а между бедер пробежала горячая волна.

— Это... это было давно, — выдавила я, отступая к окну, чувствуя, как холодное стекло касается моей спины сквозь тонкую ткань блузки.

— Пять лет, пять месяцев и четырнадцать дней, — поправил он, не отрывая от меня глаз, в которых плясали золотые искры. Его пальцы сжали подлокотники кресла так, что костяшки побелели. — Но кто считает?

За окном завыл ветер, ударяя ветками по стеклу, будто пытаясь напомнить о реальности. О том, что мы здесь, в школе, где за каждой дверью могут быть уши и глаза, где каждый наш вздох, каждый взгляд, каждый намек может стать достоянием общественности. Но в этот момент, под его пожирающим взглядом, все это казалось таким неважным, таким далеким...

А Ваня продолжал, его голос звучал низко и бархатисто, заполняя пространство между нами:

— Ты права, это было раньше. Сейчас же мы не делаем ничего предосудительного. А сплетники придумывают то, чего сами ждут. Дешевую драму. Грязный секрет.

Его слова повисли в воздухе, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— А у нас что? — прошептала я, и мой голос дрогнул, выдавая все те противоречивые чувства, что клокотали внутри.

Он медленно подошёл ко мне, каждый его шаг отдавался в моей груди. Осторожно, как будто боясь спугнуть, взял за руку. Его пальцы были теплыми и шершавыми от постоянного контакта с мелом, но прикосновение - невероятно нежным.

— У нас — утро в учительской с плохим кофе. — Он поднял мою ладонь к своим губам и едва коснулся костяшек, оставляя на коже горячее пятно, которое, казалось, прожигало меня насквозь. — И прогулки домой через парк, где ты рассказываешь мне о новых методиках. И...

Он замолчал, и в этой паузе было столько смысла. Его взгляд был таким серьезным, таким взрослым, совсем не похожим на того мальчишку, который когда-то прятал улыбку за учебником. В этих карих глазах я видела годы ожидания, терпения, надежды.

— И возможность однажды, когда ты будешь готова, назвать это любовью.

Я застыла, чувствуя, как его слова проникают под кожу, как горячий мед — сладкие, липкие, невыносимо медленные. Его губы все еще касались моих пальцев, и каждый нерв в теле кричал от этого прикосновения. В горле стоял ком, а сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен по всему кабинету.

— Ты играешь нечестно, — прошептала я, но не отняла руку, боясь разрушить этот хрупкий момент.

Он улыбнулся — не той дерзкой ухмылкой, к которой я привыкла, а чем-то мягким, почти уязвимым. В уголках его глаз собрались морщинки.

— Я не играю вообще.

Эти простые слова прозвучали так искренне, что у меня перехватило дыхание. В них не было ни капли сомнения, только чистая, неразбавленная правда.

Я сжала его пальцы, вдруг осмелев, ощущая, как его ладонь отвечает на мое прикосновение.

— Ты помнишь тот халат... А я помню, как ты тогда смотрел на меня. — Голос дрогнул, предательски выдавая волнение, но я продолжила, чувствуя, как слова сами вырываются наружу. — Твои друзья смеялись, ты весь вечер был на нервах, а когда я переоделась и вышла к тебе — ты вообще говорил так, будто язык проглотил. — Мои пальцы непроизвольно сжали его руку сильнее. — И всё равно пришёл на следующий урок. Упрямо.

Его дыхание стало чуть чаще, грудь поднималась и опускалась в новом, прерывистом ритме.

— И что? — Он приподнял бровь, стараясь сохранить игривый тон, но в глазах читалось напряжение — та самая уязвимость, которую он так редко показывал.

— Я тогда подумала... — Я закусила губу, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Интересно, продолжишь ли ты выводить меня из себя на уроках или смущение всё-таки победит.

Ваня замер, будто затаив дыхание, потом медленно, слишком осознанно провёл языком по губам. Этот простой жест заставил мое сердце бешено заколотиться.

— Смущение? — Он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись. — Лена, я тогда решил, что ты дала мне зелёный свет. На всё.

Мое сердце пропустило удар, застряв где-то в горле.

— На всё?

— На всё, — подтвердил он, и в его голосе звучала та самая уверенность, которая когда-то заставляла меня краснеть перед всем классом. Его пальцы сжали мои чуть сильнее. — Что можно идти дальше.

— Дальше? — Я подняла бровь, чувствуя, как его бедро случайно касается моего, посылая по телу электрический разряд.

— Ну да. — Он наклонился еще ближе, так что его губы почти касались моей кожи, когда он шептал: — Раздражать тебя на уроках. Следить за тем, как розовеют твои уши, когда я задаю дурацкие вопросы. Придумывать способы остаться после звонка...

Я засмеялась, но смех получился неровным, прерывистым — будто дыхание перехватывало на каждом вдохе.

— Ты... это извращённая трактовка!

Его руки скользнули к моей талии, обхватывая ее с такой уверенностью, что у меня перехватило дыхание. Голос стал глубже, горячее, когда он прошептал:

— Я не спорю, — он улыбнулся той самой ухмылкой, что сводила меня с ума еще пять лет назад, — Но до сих пор есть много вещей, что я хочу сделать... но не решаюсь.

Сердце бешено заколотилось, кровь пульсировала в висках, а между ног появилось знакомое, сладкое напряжение.

— Например?

Его руки опустились на мои бёдра, сжали их с такой силой, что я почувствовала каждый палец сквозь ткань юбки, и приподняли меня, усаживая на край стола. Дерево было прохладным даже через одежду, но тело пылало от его прикосновений. Он встал между моих ног, и его взгляд — темный, голодный — заставил меня сглотнуть.

— Например... вот так.

Его губы нашли мои с такой уверенностью, будто все эти годы были лишь паузой, а не концом. Первое прикосновение обожгло, как удар тока — резкий, неожиданный, заставляющий сердце бешено колотиться. Я вцепилась в его рубашку, чувствуя, как ткань мнется под пальцами, как напрягаются мышцы его спины под моими ладонями.

— Ваня... — мой голос прозвучал хрипло, почти чужим, прерываясь на каждом неровном вдохе.

Он не ответил, только глухо застонал, когда мои пальцы впились в его волосы. Они были мягче, чем я помнила — шелковистые пряди скользили между пальцев, пахнущие чем-то свежим, с оттенком цитруса, смешанным с его естественным запахом, таким знакомым и таким опьяняющим.

— Вот и... доказательство, — он выдохнул между поцелуями, цепляя зубами мою нижнюю губу, заставляя меня вздрогнуть от неожиданного удовольствия. Его руки скользили по моей спине, прижимая ближе, стирая последние остатки дистанции. — Теперь... сплетни... хоть немного... соответствуют действительности.

Я отстранилась, задыхаясь, чувствуя, как губы горят от его поцелуев. Его глаза потемнели, зрачки расширились, превратив карий цвет в почти черный, полный неутоленного желания.

— Ты... — я провела пальцем по его влажной губе, дрожа от осознания того, что сейчас происходит, — настоящий идиот.

Он поймал мой палец, прикусил, и волна тепла разлилась по всему телу, заставив меня сглотнуть. Его язык обжег кожу, когда он медленно провел им по подушечке моего пальца, не сводя с меня этого жгучего взгляда. В воздухе между нами повисло напряжение, густое, как мед, сладкое и липкое, обещающее так много большего.

Где-то в глубине сознания мелькнула мысль, что мы все еще в школе, что за дверью может быть кто угодно, но она тут же растворилась, когда его рука скользнула под мою блузку, обжигая кожу ладонью. Его дыхание смешалось с моим, горячее, прерывистое, и я поняла — точка невозврата уже давно пройдена.

И в этот момент мне стало совершенно все равно, кто что подумает. Потому что его губы снова нашли мои, и весь мир сузился до этого поцелуя, до его рук на моем теле, до этого сладкого, невыносимого напряжения, которое вот-вот должно было разрядиться.

— Ой...

Голос за спиной Вани прорезал воздух, тонкий, сдавленный — будто его обладательнице перехватило горло, и теперь каждый вздох давался ей с трудом.

Мы отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Мое сердце бешено колотилось, кровь гудела в висках, а губы еще горели от его прикосновений. Ваня едва успел отстраниться, но расстояние между нами все еще кричало о том, что здесь происходило секунду назад.

В дверях стояла Катя Сорокина из 10 «А» — та самая тихая, незаметная девочка, которая на уроках краснела даже от простого взгляда в свою сторону. Но сейчас ее лицо пылало таким густым румянцем, что казалось — еще мгновение, и кожа не выдержит, лопнет от стыда. Ее глаза, широкие и испуганные, метались между нами, полом и дверью, словно она не решалась, куда смотреть. В них читалось сразу все: шок, жгучее любопытство, панический ужас.

Я спрыгнула со стола машинально провела ладонью по блузке, будто могла стереть следы его пальцев, и почувствовала, как жар медленно поднимается от шеи к щекам.

— Я... я... — голос Кати дрожал. — Извините... я... забыла учебник...

Она сделала шаг назад, будто готовая тут же исчезнуть, но споткнулась о порог и едва не упала, судорожно ухватившись за косяк.

Ваня, чёрт возьми, выглядел спокойным, только губы его были слегка припухшими, а волосы — растрёпанными моими пальцами.

— На полке, — кивнул он в сторону шкафа, будто ничего не произошло. Будто мы и правда сидели здесь, мирно разбирая домашнее задание. Но уголок его рта предательски подрагивал — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от напряжения.

Катя кивнула так быстро, что прядь волос выбилась из хвоста и упала ей на нос. Она даже не попыталась ее убрать — просто шаркнула к полке, схватила книгу и прижала к груди, словно это был щит, способный защитить ее от неловкости.

— Я... я никому... — она задохнулась, не в силах закончить фразу, и вдруг резко повернулась к двери, но в этот момент ее рюкзак зацепился за ручку стула.

Тишину разорвал оглушительный грохот.

Катя ахнула, рванулась вперед — и учебник выскользнул из ее дрожащих рук, шлепнувшись на пол.

— О боже... — она прошептала так трагично, будто на ее глазах рушился целый мир.

Ваня медленно подошел, наклонился, поднял книгу, аккуратно сдул невидимую пылинку и протянул ей.

— Держи. И дыши.

Катя взяла учебник, и я заметила, как дрожат ее пальцы. Она даже не подняла глаз — будто если она посмотрит на нас, то тут же испарится от стыда.

— Спасибо... — выдавила она, и голос ее звучал так, словно она вот-вот разрыдается.

— Катя, — я сделала шаг вперед, но она тут же отпрянула, будто я протянула к ней раскаленный металл.

— Я ухожу! — выпалила она и, резко развернувшись, шлепнула себя плечом о косяк. — Ой! То есть... я уже ушла!

Ее лицо пылало таким румянцем, что казалось — сейчас пойдет пар. Она дернула дверь, но в панике дернула не в ту сторону, и та только громче скрипнула, не открываясь.

— Вот же... — она застонала, и в ее голосе слышалось настоящее отчаяние.

Ваня, черт его дери, рассмеялся.

— Влево, Сорокина, — подсказал он, и в его голосе звенела та самая хулиганская усмешка.

Катя дико взглянула на него, потом на ручку, дернула влево — дверь наконец поддалась.

— Спасибо! — выдохнула она и тут же зажмурилась. — То есть... я...

Она захлебнулась собственным дыханием, судорожно подхватила тетради, уже начавшие вываливаться из ее рук, и выскочила в коридор. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стекла в окнах.

Я медленно перевела взгляд на Ваню.

Его глаза, еще секунду назад темные от желания, теперь искрились озорными искорками. Солнечный луч, пробившийся сквозь пыльное окно, золотил его ресницы и играл на слегка припухших губах — тех самых, что только что жгли мою кожу.

— Ну... — Ваня повернулся ко мне, и в его голосе заплясали те самые нотки, от которых по спине пробегали мурашки. — Теперь у нас есть свидетель.

Я ощутила, как жар снова подкатывает к щекам, и машинально прикоснулась к своим губам — они все еще горели.

— Она чуть не умерла от стыда. Ты видел ее лицо? — мой голос звучал чуть хрипло, будто пересохло горло.

Ваня рассмеялся — низко, глухо, и этот звук заставил мое сердце сделать сальто в груди.

— Зато молчать будет, как партизан. — Он лениво провел пальцем по моему запястью, и кожа под его прикосновением вспыхнула.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, как смех, паника и что-то еще — сладкое, щемящее — борются во мне.

— Ничего страшного не случилось, — Ваня шагнул ближе, и его дыхание коснулось моих пальцев, прежде чем он мягко убрал мои руки от лица. — Просто теперь кто-то еще знает, что ты мне небезразлична.

Его слова повисли в воздухе, густые и теплые, как мед. Я вздохнула, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли, но мои пальцы уже сами сплелись с его — будто имели свою собственную волю.

— Ты невозможен, — прошептала я, но в голосе не было ни капли упрека — только та дрожь, что осталась после его прикосновений.

А он только ухмыльнулся — той самой хищной, бесстыдной ухмылкой, от которой подкашивались колени.

***

Учительская была переполнена. Яркое полуденное солнце пробивалось сквозь жалюзи, рассекая воздух золотистыми полосами, которые ложились на стопки бумаг передо мной.

Я сидела, сжимая ручку так сильно, что пластик трещал под пальцами, и старалась не смотреть в сторону Вани. Но периферией зрения все равно видела, как солнечный свет играет в его волосах, как расслабленно лежит его рука на столе .

— Коллеги, есть вопрос вне повестки, — вдруг раздался голос Людмилы Сергеевны, учительницы химии. Её тонкие губы сложились в недовольную складку. — Я считаю, нам нужно обсудить вопрос профессиональной этики. В последнее время среди учеников ходят... определённые разговоры.

Её взгляд — холодный, оценивающий — скользнул по мне, потом по Ване, и у меня в животе похолодело, будто проглотила кусок льда. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль казалась такой далекой по сравнению с тем, как бешено застучало сердце.

— Дети видят, дети обсуждают. И я не думаю, что подобное поведение...

В комнате резко стало душно. Я почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки, а горло сжалось так, что стало трудно дышать. В ушах зазвенело, и я лишь смутно осознавала, как моя нога под столом начала нервно подрагивать.

— Какие именно отношения вас смущают? — спокойно, почти лениво спросил Ваня, откинувшись на стуле. Его голос звучал ровно, но я знала это напряжение в его челюсти — едва заметное, только для меня.

Людмила Сергеевна вспыхнула, как спичка — её щёки покрылись некрасивыми красными пятнами:

— Вы прекрасно понимаете! Дети всё видят, они обсуждают. Это подрывает авторитет педагогов.

И тут Ваня медленно поднялся со стула. Его движения были обманчиво спокойными, почти ленивыми, но в глазах — та самая хищная уверенность, которая когда-то заставила замолчать даже Рауля с его вечными подколками. Он опёрся ладонями о стол и слегка наклонился вперёд, и в этом движении было столько скрытой силы, что у меня перехватило дыхание.

— Интересно, — начал он спокойно, но в каждом слове звенела закалённая сталь. Его пальцы медленно постукивали по столу, будто отбивая такт невидимой мелодии. — А обручальные кольца на пальцах половины педагогов в этом кабинете — они тоже подрывают авторитет? Или это другое?

Людмила Сергеевна вспыхнула, как спичка. Её шея покрылась некрасивыми красными пятнами, а тонкие губы задрожали.

— Это совсем не то! Ученики...

— Ученики видят ваши кольца. — Ваня перебил её, и в его голосе зазвучала та самая опасная мягкость, от которой по моей спине побежали мурашки. — Они прекрасно понимают, что у вас есть семьи, личная жизнь. — Он наклонился вперед, и солнечный луч скользнул по его резкому профилю. — И, кстати, они точно знают, откуда берутся дети. Потому что у многих из вас эти самые дети учатся в нашей же школе.

В углу кабинета кто-то сдержанно фыркнул. Я сжала руки под столом, чувствуя, как капельки пота выступают между пальцев. Моё сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всей комнате.

— Родители могут начать возмущаться! — встрял учитель физкультуры, и его мясистое лицо покраснело от напряжения.

Ваня повернулся к нему с театральным удивлением:

— Ах, родители! — его голос звенел язвительной сладостью. — Те самые, которые жалуются, что в школах нет молодых учителей? Которые удивляются, почему выпускники не хотят идти в педагогику? — Он развёл руками, и его рубашка натянулась на плечах, обрисовывая мышцы. — Но как только у этих молодых учителей появляется личная жизнь — о ужас! — сразу же начинаются вопросы.

В его голосе прозвучала горькая усмешка:

— Личная жизнь, которая, кстати, не касается ни учеников, ни родителей, ни, простите, даже вас, уважаемые коллеги.

В углу кабинета скрипнул стул — это поднялась Татьяна Михайловна, учительница географии. Её руки дрожали, когда она поправила очки.

— Но дети обсуждают! Они же...

— Они обсуждают всё, — Ваня перебил её, но в его голосе не было злости, только усталая уверенность. — Кто с кем дружит, кто кого ненавидит, чьи родители разводятся. Наша личная жизнь — просто ещё одна тема в их списке. Но это не значит, что мы должны её отменять.

Я сидела, не дыша, чувствуя, как его слова висят в воздухе — тяжелые, неудобные, но такие правильные. Солнечный луч, падающий на мои руки, вдруг показался обжигающе горячим.

— Мы не обсуждаем на собраниях, кто с кем развелся. Кто выпивает по выходным. Кто спит с кем в своих спальнях. — Ваня обвел взглядом комнату, и его глаза на секунду задержались на мне — тёплые, защищающие. — Почему тогда моя личная жизнь вдруг стала темой для педсовета?

— Иван Александрович, вы переходите границы, — прошипела Людмила Сергеевна, но её голос дрожал.

— Границы переходят те, кто лезет в чужую жизнь с нравоучениями.

Тишина в кабинете стала такой густой, что можно было резать ножом. Я видела, как у Маргариты Петровны дрожит ручка в руках, как нервно ёрзает на стуле молодой историк.

Только учитель математики, Борис Сергеевич, как-то загадочно улыбался, глядя на Ваню.

— Мы не приносим свои отношения в класс. Не обсуждаем их с детьми. Не позволяем им влиять на работу. — Ваня медленно произнёс каждое слово, будто вбивая гвозди. — Чего ещё вы от нас хотите?

Маргарита Петровна, до этого молчавшая, вдруг кашлянула. Её голос, когда она заговорила, звучал устало:

— Достаточно. Этот вопрос не входит в повестку.

Но Людмила Сергеевна не сдавалась. Её пальцы вцепились в край стола.

— А если они увидят, как вы...

— Как мы что? — Ваня наклонился вперёд, и его голос стал тише, но от этого только острее. — Как мы передаём друг другу журналы? Как я приношу ей кофе по утрам?

В его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который я любила — вызов и упрямство.

Маргарита Петровна, тяжело вздохнула и подняла руку, прерывая нарастающий гул.

— Коллеги, давайте не забывать, что мы здесь ради детей. А не ради обсуждения чьей-то личной жизни.

Её взгляд скользнул по мне, и я увидела в нём не осуждение, а что-то похожее на... понимание? Возможно, даже одобрение?

— Если нет профессиональных нарушений — нет и темы для обсуждения.

Комната затихла. Ваня сел обратно, его плечо на секунду коснулось моего, и это крошечное прикосновение сказало больше, чем любые слова.

Когда педсовет закончился, и мы вышли в пустой коридор, холодный воздух школьного коридора обжёг мне лёгкие после душного кабинета. Солнечные блики дрожали на полированном полу, как будто и они нервничали. Ваня шёл рядом, его плечо иногда касалось моего, и каждый раз от этого прикосновения по моей коже пробегали крошечные молнии.

— Если кто-то и должен краснеть — так это они, — тихо сказал он, и его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал чуть хрипло от сдерживаемых эмоций. — За то, что лезут не в своё дело.

Я чувствовала, как взгляды коллег цепляются за мою спину — колючие, любопытные, осуждающие. Мои пальцы непроизвольно сжали папку с бумагами так сильно, что картон прогнулся.

— Ты не должен был так...

— Я должен был, — он перебил меня, намеренно не снижая голоса, чтобы слышали все. Его глаза, когда он повернулся ко мне, горели тем самым упрямым огнём. — И сделал бы это снова.

Мы свернули за угол, где коридор делал резкий поворот, и вдруг он резко прижал меня к стене, заслонив своим телом от посторонних глаз. Его руки упёрлись в стену по бокам от моей головы, создавая маленькое убежище, где было только мы двое и учащённое дыхание.

— Ты слышала, что они там говорили? — он прошептал так близко, что его губы почти касались моих, а дыхание, тёплое и неровное, обжигало кожу. — Как будто мы совершаем преступление.

Я подняла дрожащую руку, провела пальцами по его щеке, ощущая подушечками лёгкую щетину. Он резко вдохнул, прикрыл глаза, будто мое прикосновение было единственным, что удерживало его от взрыва.

— А мы? — прошептала я, чувствуя, как его сердце бьётся где-то рядом с моим — быстро, неровно, бешено.

— Мы просто живём, — он наклонился, коснулся лбом моего, и в этом жесте было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. — Разве это преступление — любить тебя?

За углом раздались шаги — чёткие, методичные. Ваня не отстранился, только прикрыл меня собой ещё больше, его тело напряглось, как у хищника, готового защищаться и защищать.

— Ваня...

— Пусть видят, — он прошептал, и в его голосе звучала та самая дерзость, которая когда-то заставила меня влюбиться. — Пусть все видят, как сильно я...

Шаги приблизились. Я закрыла глаза, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим — один ритм, одно безумие.

— Всё в порядке?

Голос Маргариты Петровны прозвучал прямо за спиной Вани. Он медленно отстранился, но не отпустил мою руку — его пальцы сплелись с моими так крепко, что кости слегка заныли.

— Всё прекрасно, — ответил он, не отводя от меня глаз и в его взгляде читалось обещание — яростное, нерушимое.

Директор вздохнула, поправила очки. В её глазах, когда она смотрела на нас, не было осуждения — только усталая мудрость и что-то ещё... понимание?

— Иван Александрович, Елена Николаевна... — она сделала паузу, и в тишине коридора её слова прозвучали особенно весомо. — Будьте осторожнее.

Она ушла, оставив нас одних в пустом коридоре, где солнечные пятна на полу теперь казались ярче, а воздух — легче.

Ваня повернулся ко мне, поднял мою руку к своим губам. Его поцелуй на моих пальцах был нежным, но в нём чувствовалась уверенность.

— Я не буду прятаться, — сказал он, и каждое слово звучало как клятва. — Ни от кого.

Я сжала его руку в ответ, чувствуя, как дрожь наконец отпускает меня.

— Я знаю.

***

Дом встретил меня тёплым запахом жареной картошки — этот знакомый, уютный аромат обволакивал, как старое доброе одеяло, а из гостиной доносились взрывы смеха. Я замерла на пороге, прислушиваясь к этому домашнему хору, наблюдая, как Гена с комичным отчаянием пытается втолковать Тане правила шахмат.

— Нет, ты не можешь так ходить! — он схватился за голову, словно его мир рушился, а Таня заливалась звонким смехом, передвигая фигуры с вызывающей беззаботностью.

— Почему? Это же мои солдатики!

— Это ферзь!

— Ну и что?

Я не сдержала тихого, счастливого смешка, и они обернулись одновременно, как в слаженном дуэте.

— О, наша беглянка вернулась! — Гена потянулся, его позвоночник хрустнул, и ухмыльнулся. — Как там, в эпицентре скандала?

Таня, не долго думая, швырнула в него пешкой — точной, как снайпер.

— Не смей!

Я плюхнулась на диван, чувствуя, как тяжёлый груз последних дней потихоньку сползает с плеч, растворяясь в этом хаосе тепла и смеха.

— Всё в порядке.

— Да? — Гена приподнял бровь. — А почему тогда у тебя лицо, как у кота, который сливки украл?

Таня захихикала, закрыв рот ладошкой, но глаза её сияли как два маленьких солнца.

— Она целовалась! — выпалила она с торжеством первооткрывателя.

Я накрыла лицо руками, но поздно — мои уши пылали, как два сигнальных огня, выдавая все мои секреты.

— Ого, — Гена присвистнул, словно увидел нечто впечатляющее на аукционе редких вещей. — Наконец-то.

— Гена!

— Что? Я пять лет ждал этого момента! — он ухмыльнулся. — Кстати, а где мой зять?

— Твой... кто?

— Ну, он ведь собирается на тебе жениться, да?

Таня фыркнула:

— Ты совсем рехнулся.

— А что? — Гена развёл руками с драматизмом шекспировского героя. — Он же пять лет ждал.

Я вскочила, делая вид, что смертельно оскорблена, и направилась к выходу.

Дверь захлопнулась за моей спиной, но их смех всё ещё звенел в ушах, как самый дорогой сердцу перезвон.