Глава 16

Солнечные, яркие лучи солнца обжигали кожу, слепая меня даже через закрытые веки. Во рту сухо, рот, казалось, набит ватой. Похмелья не было, что не могло не радовать. Мой бокал вина, что я собиралась вчера выпить, потерпел, как мы знаем, за ужином крушение. И, кроме пива в боулинг-клубе я ничего больше не пила.

День был знойным, солнце баловалось, отражаюсь от всевозможных поверхностей, что желание выходить на улицу выветрилось как спирт. Хотелось оставаться в полумраке и прохладе. Выпить кофе со льдом и посмотреть телевизор. Какой-нибудь заурядный фильм, выпрямить ноги и... извинится перед Дином.

Дин.

Пощечина.

Ханс и его жена.

Синяки на ее теле.

Вторая часть кровати пустовала. Белые простыни были немного влажными, словно во сне, ночью, Дин сильно потел. Подушка пахла им. Это был поистине возбуждающий, прекрасный запах.

Обнимаю сильно как могу его подушку, запускаю глубоко в легкие аромат мужчины, в чьи чары попадаю все сильнее с каждым днем, и даю себе еще несколько минуток поваляться.

Пригладив растрепанные волосы выхожу из дома и сразу же нахожу Дина — стоит на небольшом холмике, граничивший с густыми зарослями и деревьями. В руках фотоаппарат.

Стала идти к нему с двумя кружками кофе, в которых болтался лед. Я точно знала, что Дин не откажется от подобного презента в такую адскую жару. Ветер накален до предела; дышать было тяжело. Как подумаю о том, чтобы закурить сигарету, так сразу начинает тошнить. В такую жару закурить — граничило с садомазохизмом.

— Привет, — тихо произношу я, протягивая ему кружку. Выглядело это нелепо. Я напоминала себе семиклассницу, которая впервые в жизни, на перемене, заговорила с самым популярным парнем в школе, от которого все без ума.

Дин нажал на кнопку и фотоаппарат щелкнул. Я не могла понять, что он сфотографировал.

Пригляделась, но кроме мертвой птицы, вороха веток и обыкновенных, совсем неприметных кустиков, ничего не увидела. Ничего красивого, что можно было запечатлеть и добавить в свою коллекцию.

— Привет, — Дин опускает фотоаппарат, оборачивается и недоверчиво смотрит на кружку в моей руке. Но берет. Фотоаппарат повесил на плечо. Футболка взмокла на подмышках и спине.

— Что фотографируешь? — спрашиваю я, так и не понимая, что стало объектом его внимания.

— Птицу, — отвечает он. — Но уже мертвую. — Отхлебывает из кружки. Налетел ветер, растрепав его русую челку, до этого аккуратно лежащую по двум сторонам лица. Эта прическа так подходила ему. Добавляла степенности.

— Мертвую? — я посмотрела еще раз на голубя, лежащего в безобразном виде на горячей траве среди пивных бутылок и прочего хлама.

— Бродячий, голодный кот притаился в кустах, целых двадцать минут выжидая момента, когда сможет напасть на голубя, — стал рассказывать серьезно, смотря вдаль и не моргая даже когда ветер обрушивался на лицо. — Голубь видел хищника, но ничего не предпринял, чтобы спастись. Продолжал клевать и не желал признавать опасности, сосредоточившись на своем деле. — Взгляд Дина резко упал вниз, а затем вскарабкался к моему лицу. Он улыбнулся. — Да, я понимаю, что голубь глуп. Но именно это и загубило его. Странно, правда? Такая мелочь загубила целую жизнь.

Я смотрела в его глаза, обрамленные длинными ресницами. Сжимала пальцами излишне сильно ручку кружки. В воздухе пахло куриным пометом, и я не понимала: тошнило меня от этого запаха или от мерзких картинок, которые благодаря Дину воспроизвелись моей голове.

— Ты мог напугать голубя, — сказала я, упиваясь отвратительной смесью ароматов: испражнениями животных (предположительно из ранчо неподалеку) и древесно-сладким парфюмом Дина, который навсегда отпечатался в моей памяти с подписью: «Дин Хардинг».

— Я пробовал, — спокойно сказал он, не сводя с меня взгляда стальных глаз. — Не вышло.

Я воззрилась на него как на древнегреческую статую. В голову пробиралось много всяких мыслей, которые, как термиты, стали выедать светлые, безопасные мысли. Разговоры о голубе пробудили во мне непонятное, поганое чувство, словно я напилась кофе с восковой присыпкой.

— Может, пошли домой? Думаю, хватит этого высокого искусства, — попыталась пошутить я над бедным голубем, который подобно жертве на месте преступления, стал объектов всеобщего внимания и съемок. — Покажешь мне фото, которые ты сделал? — Я отступила от склона и направилась в сторону дома, защищаясь руками от потока теплого ветра. — Только без мертвых животных и всего... странного.

Я обернулась, чтобы посмотреть, идет ли он за мной.

Идет. На лице его ни тени улыбки.

— Ты случаем не таксидермист? — спросила я, когда мы вошли в дом и теперь были защищены от солнечных, жарящих кожу лучей.

— А что? Для тебя это слишком? — Дин прошел за мной, снимая с плеча фотоаппарат. Его взгляд бороздил по всему моему телу, пока я готовила нам кофе.

— Да, — честно призналась я. — Мне не нравится, когда издеваются над дохлыми животными.

Дин рухнул на стул и выпрямил ноги под столом. Сканировал меня, подавшись вперед.

— Да, я тоже считаю, что с животными поступают несправедливо. Их жизнь не ценится так сильно, как человеческая, да? — Он закусил губу.

Кухня стала наполняться пряным аромат кофе, за окном тихо напевали песню птички. Я сунула вилку от радио в розетку и оно ожило — начало невпопад лепетать. Но затем этот лепет стал приобретать смысл и последовательность, и я встрепенулась, замерев с красной туркой в руках.

«Новое убийство! Последователь? Или убийца все же до сих пор не пойман? Почерк все такой же: сожжение после изнасилования! Это уже 6 жертва за пару месяцев в Карсон-Сити! Такого не бывало прежде, как говорят местные жители»

Я сглотнула скопившуюся в горле слюну. Руки задрожали, что пришлось положить турку на деревянную доску для резки хлеба в виде рыбы.

— Какого... — Дин нахмурился, выпрямившись.

Его, как и меня, ошарашило услышанное.

— Но ведь... — мой голос звучал так, словно я только что проснулась. — Мы поймали его. Ты поймал его! Я думала, что Честер — это и есть тот самый маньяк. Разве не так сказала полиция? — Мой голос переходил на крик, легкие налились песком. Голова стала надуваться как гелиевый шарик.

— По видимому, нет. – Дин трет пальцами подбородок. Взгляд приклеен к портативному радио на подоконнике.

Резвый женский голос сочится из динамиков, все сильнее будоража меня и заставляя ринуться искать свой скудный запас таблеток, что недавно нашел Дин.

— Где мои таблетки? — Хватаюсь за голову, будто она может упасть и ретируюсь в гостиную, где вчера бросила на пол свою сумку. В ней были мои таблетки.

— Эй. Ну прекрати, — Дин стал ходить за мной, пытаясь успокоить. Я не слушала его. Рылась в содержимом сумки. И вдруг меня ослепил яркая, слепящая вспышка. Я выронила сумку из рук и вздрогнула, словно услышала грохот пистолета.

Вижу стекло фотоаппарата.

— Посмотри на себя. — Говорит Дин, подходя ко мне с горькой усмешкой. Наклоняет ко мне экран фотоаппарата и показывает. Вижу свое искаженную страхом и паникой физиономию с  пластырем на щеке. Волосы взъерошены как после сушки феном. И дикий, ошарашенный взгляд.

— Какого черта? — отталкиваю эту черную штуковину от себя, не в восторге от того, что он фотографирует меня без спросу. Я ненавидела когда так делали. — Удали это дерьмо!

— Но на фото ты, — напоминает шутливо Дин. Его глаза горят озорством, хоть он и не смеется.

— Не смешно! — выпаливаю я, пытаясь держать себя в руках. Хватаю с пола сумку и вытряхиваю содержимое на диван. Ищу таблетки, расталкивая пальцами все, что не похоже на пластинку. Не нахожу их. И чуть не начинаю рыдать как дитя малое, теряя остаток надежды, что смогу отыскать их.

Я снова потеряла таблетки.

Нет. Нет. Нет.

— Где они? — гневно спрашиваю я его.

Он молчит, приоткрыв рот.

— Где они? Где мои таблетки?

— Райли, — только и успевает сказать Дин до того, как я буквально ударяюсь о его грудь как заплутавший ворон и стекло, и разверзаюсь отчаянным плачем. — Ох, иди сюда. Эй, Райли, все будет хорошо. Мы дома. Ты со мной. Тебе ничего не угрожает. Верно?

Прижимается щетинистой щекой к моей макушке, обтираясь о мои волосы. Я стала невольно представлять, как они, скорее всего, наэлектризовались и торчат во все стороны антеннами.

Я всегда думаю о своей внешности. Контролирую каждый взгляд человека на меня, анализирую каждое слово. Я так привыкла. С самого детства мне приходилось учиться понимать язык тела и ориентироваться по нему, чтобы не провоцировать агрессию отца и не замазывать потом синяки желто-белой гуашью — думала, что так смогу воссоздать цвет человеческой кожи, — надеясь скрыть (по детской глупости) синяки на теле.

Мама замазывала гематомы тональным кремом, а соседям врала, придумывая каждый раз что-то новое. Никто, конечно, ей не верил. Но никто так же не пытался ей помочь. Они бездействовали.

— Наплюй на маньяка, его все равно остановят, — шепчет Дин мне в волосы, глядя по голове. Я чувствовала биение его сердца, когда положила ладонь ему на грудь: как всегда равномерное и спокойное. Он почти никогда не нервничал. Вот бы мне так. — Мы будем здесь, в безопасности. Сюда никто не сунется. А если сунется, то горько пожалеет. Это я тебе могу обещать точно. Ладно, милая?

Милая? Мне нравится.

Дин отстраняется от меня, но ровно настолько, чтобы видеть мое лицо. Поднимает пальцами мой подбородок и впервые в жизни накрывает мои губы своими сам — по собственной воле. Так нежно и осторожно, словно деактивирует бомбу. 

Я зажмуриваюсь и киваю как кукла болванчик. Горячие слезы несутся по моим щекам. Страх разъедает изнутри. Не успевают слезы сорваться с подбородка, как Дин подбирает их костяшками пальцем.

— Теперь мы вместе. — Смотрит на меня как сокол, мягко улыбаясь. Его большой палец скользит под глазам, смахивая очередную партию слез, пока они не намочили швы и пластырь. — Я понимаю твою боль. — Целует меня в подбородок. — А ты понимаешь мою. — Целует в шею, скользя мягкими губами вверх.

— Да, — соглашаюсь я с ним, хотя даже не помню, что именно он говорил. Что-то про нас. О том, что он понимает мою боль. Большего мне не требовалось. — Да... — Повторяю тихо я.

— Райли, ты никогда меня не обидишь? — спрашивает он. Между нами возникает тишина, которую нарушает нарастающий звук дождя на улице Слышу стучащий, умиротворяющий стук капель над головой — на крыше. Парадная дверь внезапно распахивается, сметая стоявшие перед ней — в прихожей — несколько пар обуви.

Я прижилась к Дину, затаив дыхание. В голове пронеслись тысячи мыслей, каждая из которых страшнее предыдущей.

Всего лишь ветер.

Маньяк бы не смог вот так ворваться

Мы не в чертовом слэшере.

— Я... не обижу тебя, — прошептала я, касаясь пальцами его алых, мягких губ. — Я останусь здесь. Рядом с тобой. Останусь с тобой.

На улице завывал шквалистый ветер, от солнца не осталось и следа. Оно уступило место грязным грозовым тучам. Стало холодно, что казалось странным, учитывая, что еще часом ранее я умирала от жары. Уличный ветер наполнил дом ароматом тревоги и беспокойства, проносясь как древнее приведение под занавесями и шторами.

С небес обрушился мощный ливень. Дверь сама по себе захлопнулась, словно невидимое нечто прошвырнулось по дому и, не найдя для себя ничего интересного, улетело восвояси.

Дом снова погрузился в тишину.

Дин прижимает мою ладонь к лицу, целуя каждый палец по отдельности. Глаза закрыты, дыхание согревает мои онемевшие пальцы.

— Могу ли я сказать, что люблю тебя?

— Нет, — я покачала головой, прижимаясь лбом о его каменную грудь. — Эти слова лишены смысла. Кто только не говорит этого дерьма друг другу. Эти слова больше не имеют ценности. А потому, лучше скажи, что я важна тебе. Если это так. — Добавляю я, выжимая из себя улыбку.

Объятия Дина заменили мне таблетки. Конечно, глупо сравнивать — нет ничего лучше мои белых колесиков, — но теперь я хотя бы не хочу биться головой о стену, а сердце не рвется наружу.

Скребу ногтями неопознаваемый принт на его футболке — выцвел, уже и ее понять, что там было изображено.

— Ты не представляешь, насколько, — шепчет мне на ухо он.

Весь вечер я сидела как на иголках, не чувствуя себя в безопасности ни минуты. Даже рядом с Дином. Любой треск или шум за дверью отдавался в животе колющей болью. А Дин, сердечно переживая о моем самочувствии, с жалость поглядывал на меня, когда я делала малейшее движение и клал руку мне на ноги.

Приносил мне чай с травами — наподобие тех, что заварила для меня Мэделин. Предлагал свою грудь в качестве пристанища. Гладил как котенка и утешал как мог, заверяя, что ничего плохого со мной не произойдет, пока он рядом со мной.

Пока мы вместе.

Я верила ему. Этого уже было много, ведь без него я давно могла бы уже сойти с ума. После того, как меня пытались изнасиловать и убить, меня не покидает навязчивое чувство, что это может повториться.

Ночью раздался звонок, выдернувший меня из сладкого сна. Я спала на диване, скрутившись калачиком. Дин скрылся в ванной, плотно закрыл за собой дверь и поднял трубку. Мычал и отвечал короткими фразами. Проговорил он довольно долго.

Ночь была теплой, безоблачной. Прямо как в тот день, когда отошла в мир иной моя мать.

Когда Дин вышел из ванной, я прочитала на его лице боль, смятение и раздражение. В воздухе повис запах смерти. Я была готовы услышать все, что только можно представить: что наступил конец света; что люди по всему миру стали превращаться в зомби. От всех этих мыслей разболелась голова, пока Дин не сказал мне, что случилось на самом деле.

У Дина умер отец.

Ему сообщила об этом тетя, которая живет в Швейцарии. Она прилетела как только узнала.

Теперь Дину нуждался в помощи и утешении больше, чем я. Он сказал, что нет нужды, мол все хорошо, но я знала — он врет. Старается быть храбрым и мужественным. Снова, черт возьми! Однажды он сказал мне, что не заслуживает ни жалости, ни права грустить.

Я не понимала, почему он так суров к себе. Дин был таким замечательным, добрым мужчиной.

«Уверен, ты поймешь меня. Но сейчас об этом рано говорить» — мы тогда курили из окна моей комнаты, смотря как заходит солнце. На что я только кивнула. Не стала уточнять, что именно мне нужно понять. Я уже приняла его.

Я была готова.

— Эй, Дин, — я потянулась руками к его лицу, но он перехватил нежно мои запястья, не позволяя одарить ему капелькой нежности. Он улыбнулся мне горько, прижав меня крепко к своей груди.

— Не надо, Райли, я справлюсь, — говорит он, шумно выдыхая. Его сердце наконец-то стало биться быстрее, чем обычно. Гулко. Сильно.

Я вырываюсь из его объятий, собираясь ему доказать обратное. Он должен понять!

— Эй, мы теперь вместе, помнишь? Ты сам сказал, — предпринимаю повторную попытку дотянуться до него. И на этот раз он позволил мне: опустил глаза, руки повисли вдоль тела. — Ты принял меня с моей болью, которая из раза в раз делает больно тебе. Создавала тебе проблемы. Но ты не отказался от меня. Теперь я хочу отплатить тебе тем же. — Отвожу прядку волос от его бровей. — Мы теперь заодно, Дин.

Вероятно, мои слова где-то отозвались у него в сердце, и он поднял на меня глаза. Полные любви... озабоченности. Он слышал то, что хотел всегда от кого-то услышать.. Вопреки своим предубеждениям.

— Заодно, — прошептал он. Слезы скопились в его красивых глазах, но так и не пролились. Кадык дернулся в горле.

Я притянула его в жаркий, влажный поцелуй, который, возможно, в тот момент выглядел немного непристойным — ни к месту. Ведь умер его отец, которого Дин очень любил, но которому всегда было не до сына. Но губы Дина недавно стали мне наконец доступны, и я никак не могла напиться этим сладостным нектаром. Мне было мало. Я хотела целовать эти губы всегда. Губы, которые произнесли столько нужных мне слов, заставив меня остаться.

Встречаясь с кем-то, мы сразу узнаем свою родственную душу. И думаю, я не ошиблась.