Глава 15

Я ставлю еще две тарелки — для меня и Мэделин — на стол, и мы садимся. Мэделин передает мужу бутылки вина, и у меня неприятно стягивается узел страха в животе. В памяти, прямо как кинопленка, проносятся кадры вчерашней ночи, когда я отравилась чем-то. Или же отмена таблеток так повлияла, и я стала вести себя как психопатка: кричала на Дина, поливала грязью.

— Все будут? — осведомляется Ханс, наливая себе и жене белого вина.

Хотя бы не красное, как тогда. Но это, конечно, не меняло сути дела — в меня все еще вселяла страх продолговатая бутылка.

— Я откажусь, пожалуй, — ответила я, и Ханс снова взглянул на друга, сидящего перед ним.

Какого черта? Почему посла всего, что бы я не произнесла, Хансу обязательно нужно, как мне казалось, советоваться безмолвно с Дином?

— Я тоже откажусь. Мне еще забирать машину и вести нас домой, — объяснил свой отказ Дин и взял вилку. Начал ковыряться ею в запеканке.

— Да ладно, поведет Райли. Все равно она не пьет, — уговаривает Ханс, до сих пор не опустив светло-оливковую бутылку на стол. Мэделин тем временем выходит из-за стола и извиняется за это. Потом быстро убегает в гостиную. Говорит, мол, пойдет проверить детей, чем они там заняты наедине с собой. Обещает скоро вернуться.

— Нет, нет, откажусь. — Стоит на своем Дин.

— Так что, получается, мне пить на пару с женой? С Мэделин я могу выпить и потом. Наедине. — Ханс весело улыбается. — Давайте, прошу! Всего один бокал. Ничего не будет. Не дрейфьте.

Дин спешит отказаться, но я перебиваю его:

— Наливай. Так уж и быть.

Ханс оживляется, приятно удивленный моей резкой сменой решения.

Дин мельком оглядывает меня взглядом из-под бровей, но молчит. Ему не нравится, что я буду пить

— А наша итальянская девушка мне нравится все больше и больше, — хмурясь, заявляет Ханс.

Дин старается не реагировать, но я чувствую, что он так и хочет в очередной раз окатить друга недобрым взглядом. И я не подозревала, что Дин такой собственник. А ведь мы еще официально даже не в отношениях.

Надеюсь, будем. Скоро.

— Что? — восклицает Ханс — точно как провинившийся мальчонка, — замечая взгляд  друга на себе. Вздохнув устали, тянется к моему бокалу в тот же момент, когда и я. Мы врезаемся пальцами, но оба не придаем этому значения. А какое можно придать значение подобному? Но Дин так не считал: буравил взглядом то место, где соприкоснулись наши руки, задумавшись.

К нам вернулась Мэделин, отряхивая подол платья от чего-то и сверкая сердечной улыбкой. Дети из гостиной кто-то кричали ей вслед и хихикали. Она отругала из пальцем из кухни.

— Все нормально? — наконец решила задать я вопрос, который следовало задать уже давно.

Ханс возвращает мне наполовину наполненный бокал и ставит около моей тарелки.

Трогаю Дина за плечо, спускаясь к предплечью. Было так приятно прикоснуться к нему. Схоже с ощущением, когда возвращаемся домой после долгого, рабочего дня. И вот, ты наконец дома.

— Что? — отрывает невидящий взгляд от стола и переводит на меня. Медленно. В пальцах полная еды вилка, которую он уже долго не кладет в рот.

— Я спросила, все хорошо? Ты... какой-то ершистый. Тебя что-то тревожит? — я старалась говорить тихо. Но недостаточно, чтобы Мэделин и ее муж нас не слышали — их внимание было приковано к нам.

— Нет. Все хорошо, — Дин поднес вилку к губам и отправил еду в рот, о чем-то еще раз подумав в последнюю секунду. — Просто что-то вспомнил. — И подтверждает мои предубеждения.

Сначала я решаю, как обычно, не лезть к нему дальше с расспросами, но отказываюсь от этой мысли и все же спрашиваю:

— И что же это?

Дин пытается отделаться ухмылкой, продолжая есть. Вместо бокала с вином у него был стакан с водой.

— Это не важно.

— И все же?

Дин выпрямляется и начинает водить языком по верхним зубам. Рот его закрыт. Он всегда так делает, когда не хочет отвечать на что-то или удерживается от слов: «это не твое дело».

Я потихоньку стала изучать его привычки.

— Райли, перестань. Я же сказал, это не важно.

— Ну так расскажи мне, что такого неважного ты держишь в голове, что весь вечер пялишься на своего друга, как на знойную красотку в баре! — начинаю пылить я, стараясь не повышать тон. Что у меня, конечно же, не получается — мой голос заставляет всех за столом перестать есть.

Это сравнение заставляет Ханса прыснуть от смеха, а Дина это ничуть не веселит. Мэделин, в свою очередь, молча ест, прыгая по нам троим взглядом карих глаз.

— Райли, не говори глупостей, — предупреждает он, накалывая на вилку кусок жаренного помидора. — Успокойся и просто ешь.

— Не нужно мне говорить, что мне делать, — говорю я, не спуская его с мушки.

Дин хмурится сильнее и поворачивает ко мне голову с неодобрением в зеленых, пылающих глазах. Его пыльцы сжимаются на вилке.

Расстояние между нами начинает сгущаться и электризоваться, что кажется — сейчас взлетит вся металлическая посуда в воздух и повиснет в пространстве подобно пуху.

— Знаешь что думаю? Что тебе хватит этого, — Дин тянется ко моему бокалу вина, к которому я еще даже не притронулась.

Я отталкиваю его руку и бокал летит на пол, разбиваясь с громким треском под столом.

— Райли! — повышает голос Дин, оставляя свой ужин. Подскакивает из-за стола и извиняется перед хозяевами дома. Пытается выдвинуть мой стул вместе со мной. — Вставай, поедем домой.

— Отвали, я могу и сама встать, — отталкиваюсь руками от стола и поднимаюсь на ноги, цепляя капроновые колготки каким-то образом о стул, и они рвутся.

Плевать.

— Отлично. Я рад за тебя, — сухо и безучастно говорит Дин и берет меня за локоть, словно я нуждаюсь в сопровождении и не знаю сама, куда мне идти. Словно я умалишенная какая-то.

Дин благодарит за вкусный ужин и теплый прием Ханса и его жену, не убирая руки с моего локтя. Я грубо стряхиваю его руку с себя.

— Уже уходите? На десерт шарлотка, — говорит Мэделин, и мельком я замечаю у нее на ногах и внутренней стороне предплечья желто-красные гематомы. Я не замечала этого весь вечер.

— Нет, спасибо, придется отказаться от шарлотки, — Дин снова кладет руку мне на локоть, несильно сжимая. — Райли себя плохо чувствует. Иногда после таблеток у нее бывают приступы агрессии. Ей просто нужно отдохнуть.

Я нервно смеюсь, испепеляя его взглядом.

— Не надо говорить обо мне как о сумасшедшей, понятно? Не смей! Со мной все в порядке! — Я почти кричу. Замечаю боковым зрением, что в дверном проеме стоят детишки, с неподдельным интересом глазеющие на развернувшуюся перед ними стену: какая-то тетенька начала кричать и толкать дяденьку.

— Заткнись, Райли, — не выдержав, процедил сквозь губы Дин, не моргая. — Я вызову такси и мы сейчас же возвращаемся домой. Пошли.

Заткнись?

Дин попытался снова дотронуться до меня, и это стало последней каплей, которую могла выдержать моя потрепанная психика. Боль, обида, непонимание, паранойя, страх, скопились в одно единое стадо, а алкоголь в этом всем играл роль пастуха — подгонял яростно это стадо.

Я занесла руку и врезала Дину по щеке. В глазах скопились слезы. Слезы! Ноздри раздулись.

Мэделин ахнула, Ханс смотрел на меня как на интересный, занимательный проект, детишки убежали вглубь дома, громко плача и истеря.

Все вокруг замерло. Секунда шла за минуту. В кухне, некогда наполненная звуками вилок и ножей о тарелку, шутками и разговорами — воцарилась тишина. Зловещая, тягучая тишина.

Дин нанизывал меня острым взглядом, сжимая челюсти так сильно, что желваки, четко видимые на скулах, больше походили на что-то инородное под кожей — так они вздулись и окрепли.

— С кем не бывает, повздорили! — внес свою лепту Ханс, но Дин к этому времени сорвался с места и направился к выходу, стуча каблуками сапогов по по плиточному полу, а потом уже — по паркету в прихожей.

Послышался рык. Хлопнула дверь. Затем трезвон чего-то металического — монеток. Нет, нет, скорее всего, — ключей. Кухонное окно было приоткрыто, и каждое действие Дина нам было хорошо слышно. В окно, вдалеке, я увидела приближающуюся белую машину с полосатой шашкой такси на крыше.

Машина подъехала.

Дин появился в поле зрение. Сел в машину.

Водитель кивнул — никому иначе, как Дину — и машина стронулась с места, оставляя за собой газовые испарения в мягкой, беззвездной ночи.

— У тебя что, какая-то тайная месть? — Ханс наливает себе еще вина и ухмыляется. — Уже второй раз бьешь его за сегодня. И не жалко?

— Второй? — осведомляться Мэделин, но никто не собирается ей отвечать.

Попытки Ханса шутить не обвенчались успехом. Они лишь заставили меня лишний раз осознать — от меня одни беды. И как только я могла подумать, что у такой как я: сидящей на нейролептиках, вечно пьющей и ведущей деструктивный образ жизни «недоактрисы», может что-то получится с таким, как Дин.

Он увидел во мне свет, но не смог увидеть тьму. То плохое, с чем никто не хочет иметь дело. Даже я сама. Я стала актрисой для того, чтобы играть кого-то другого; жить чужими жизнями. Мне не нравится знать, кто я. Я хотела себя удалить.

У меня прекрасно получалось играть в театре, где мне всегда давали главную роль. Я с успехом проходила все прослушивания и кастинги. И получила приглашения для прослушивание в Лос-Анджелес в крупном проекте всего за год с лишним.

Я мастерски вживалась в чужую личность, но не могла ужиться со своей собственной.

— Присядь, успокойся, — советует Мэделин, усаживая меня на стул. Я с удовольствием поддаюсь. — Хочешь воды? Или чая? А потом Ханс отвезет тебя домой и вы дома поговорите, помиритесь. — Гладит колени. — Произошло недопонимание.

Я тру руками лицо, вздохнув.

— Чай, — отвечаю я сухо. — Если можно.

— Сделаю тебе с мятой.

Мэделин идет включать электрический чайник. Начинает греметь шкафчиками в поисках банки с травами. Когда она повернулась ко мне спиной, я заметила у нее на ноге шрам. Почти такой же, какой оставил мне на память ублюдок Честер, которого никто никогда не видел и не знал в Карсон-Сити.

В течение жизни мы получаем много шрамов. Как физических, так и душевных. И мы никогда не знаем, кто нанесет следующий удар: близкий или кто-то, кого ты еще даже не знаешь. Рано или поздно кто-то оставит в твоей душе след — личную подпись. Которая не сотрется временем. Будет с тобой до конца жизни.

— Спасибо, — благодарю я, когда Мэделин ставит передо мной чай. Пахнет и вправду мятой. — Вы тоже упали откуда-то? — Спрашиваю я и точно знаю, зачем. —  У вас на руках синяки.

Пригубила чашку и отпила немного.

Ханс перестал есть, поднимая на меня глаза, полные недоверия. Я словно спросила, сколько раз в неделю они ходят в туалет по-большому.

— Синяки? — Мэделин смотрит на мужа, — и все мы знает, почему, — взгромождая перед собой защиту в виде усмешки. Она явно не хотела отвечать.

— У тебя и вправду синяки, дорогая? — Ханс осматривает жену, но я ничуть не верю ему. Он, черт возьми, прекрасно знает, что они есть! — Расскажешь нам с Райли откуда они?

Я прожигаю ненавистным взглядом блондина, а он прячет глаза, делая вид, что не заметил подозрения в моем невербальном посыле. Он улыбался, вернувшись к ужину, который давно остыл.

— Я упала. Когда играла с детьми.

Голос Мэделин был таким же пластмассовым, как игрушки, которыми играют их дети. Она произнесла то, что первое смогла придумать.

Хорошая, попытка, Мэделин.

— Ясно, — я кивнула, больше не вдаваясь в подробности. Мне больше ничего не требовалось, чтобы знать: Ханс такой же мерзкий, жестокий, отвратительный человек, как мой отец. Мне все детство приходилось расти, наблюдая за домашним насилием. Я научилась различать, когда в семье разлад и процветает жестокость. Дети Ханса и Мэделин во всей этой ситуации слепые котята, от которых родители просто скрыли все «прелести» их супружеской жизни.

— Отвезу Райли домой, — готовит Ханс, то и дело посматривая на чашку в моих руках, словно не мог дождаться, пока она опустеет. — Поздно уже. Дин наверняка дождался свою итальянскую любовь. — Вытирает свои лживые губы и бросает смятую салфетку в тарелку, собираясь встать.

— Я доберусь сама, не утруждайся, — отодвинув стул, встаю. Чай и вправду подействовал на меня успокаивающе: я чувствовала себя хорошо. Не считая того, что меня воротило от Ханса.

— Зачем же? — Ханс развел руками и достал из кармана ключи. — Мне не сложно. Поздно уже на дворе, может быть опасно. Здесь местечко дивное, но ночью может быть много плохих парней на улицах.

Меня так и распирало выпалить: «Таких как ты?», но я прикусила язык. Мне не хотелось вносить в раздор в семью, где и так не все ладно. Вдруг я разозлю Ханса, а он позже выместит свой гнев на жене? Или... на детях?

Нет, дети слишком любили его. Они явно росли в любви и заботе. Их никто не обижал.

Желаю тебе смерти, Ханс. Смерти и ничего другого. Просто сдохни, сдохни, сдохни!

— Минуту, — я метнулась в прихожую, где оставила свою сумочку. Открыла ее и убедилась, что взяла с собой перцовый баллончик. Только так я могла согласиться на предложение Ханса. Больше никогда не сяду в чужую машину без средств самозащиты.

Еще у меня лежал там нож. Но знать об этом никому было не нужно. Даже Дину. Черт, он сегодня заглядывал туда! Скорее всего, теперь он знает. Ну ладно. Уверена, он бы не осудил.

— Ну, так что? Готова?

Я встрепенулась, услышав за спиной мужской голос. Сглотнула и воззрилась на Ханса: крутил в пальцах ключи с брелоком улыбающегося желтого смайлика. За ним стояла в робкой позе Мэделин — мялась на месте и гладила локти.

— Да, можем ехать.

— Тогда прошу, — указал руками на дверь и поджал губы в тонкую, скромную линию.

Я попрощалась с Мэделин, напоследок осмотрев ее с ног до головы — вдруг найду еще что-то — и удалилась из дома в сопровождении Ханса.

Пока мы шли к машине, я держалась на расстоянии, чтобы могла видеть каждое его действие. Вдруг что — сразу получит в лицо перец. Я не стану томить. Не буду бояться.

Уже нет.

Открываю дверь и сажусь сзади. Однажды я уже села на пассажирское место и чуть не лишилась жизни. На этот раз я буду осмотрительнее.

— Что, боишься, что я тот маньяк, который орудовал здесь недавно? — Ханс выруливает и съезжает задним ходом на асфальт. — Так его уже поймали, так что расслабься. — Переключает на другую скорость и мы начинаем движение.

— Да, благодаря мне, — срывается с моих уст.

Хочу, чтобы он знал.

Опускаю окно. Ночь была такой мягкой, словно ты плывешь в черном подслащенном кофе — в воздухе буквально витал запах жженого сахара и свеже сваренного кофе. Кому-то не спится, кто-то варит себе кофе, хотя сейчас уже за полночь.

— Что? — он не понял. — Благодаря тебе?

Голубые глаза Ханса мелькают в зеркале заднего вида. Мой ответ вызвал у него явный интерес.

— Я была последней жертвой этого ублюдка, — пояснила я, позволяя теплому ветерку ласкать мое лицо. — Хотел убить меня. Но не смог. Я выжила, а его поймали. — Каждое слово я произносила со сладостным удовольствием. Но было бы несправедливо не озвучить имя того, благодаря которому он был пойман. — Дин меня спас от него.

— Что? Не может быть! — удивлено. — Ты?

— А что тебя удивляет? — усмехаюсь я. — Чем моя персона отличается от предыдущих жертв?

— Ну... я не знаю даже, — он засомневался в своем ответе, шмыгнув носом. — Просто так странно, что именно ты... остановила его. Я слышал, что девушка выжила, но и подумать не мог, что буду с ней сидеть в одной, мать его, машине.

Он быстро прочищает горло. Нервничает?

— Я не кинозвезда. — произнесла я, и на душе стало грустно — а ведь могла быть! — Просто девушка, которой повезло. Удача была на моей стороне. А от него в этот день отвернулась.

— Да. Видимо.

Больше он не смотрел мне в глаза. Не считая странных вопросов по типу: не думала ли я никогда, что убийц могло быть несколько; уверена ли я, что человек напавший на меня, был тем самым убийцей, загубивший жизни тех нескольких девушек.

Я ответила, что уверена. Но всю дорогу думала над его вопросами. И все больше сомневалась в своем ответе. Но одно знаю точно — Честер хотел меня изнасиловать и убить. Это факт. И за это он понес наказание. Между убийцами проходило не больше недели. Значит, именно он убил тех девушек. Это моя теория. И мне она кажется логичной.

Когда мы приезжаем, я почти засыпаю. Всю дорогу больно щипала себя за ляжки, царапала ныне стриженными ногтями кожу — всячески заставляла себя держать глаза открытыми и не расслабляться. Нельзя.

— Доброй ночи, Райли Бертолуччи, — говорит в тихую ночь Ханс, высунув руку из опущенного окна и барабаня пальцами по двери Ниссана.

Стою на щебенке.

— Доброй, Ханс... — Вспоминаю, что не знаю его фамилию. — Как твоя фамилия?

— Циммер, — отвечает и расплывается в лисьей улыбке. Я картинно закатываю глаза. Он смеется, так и не сказав мне свою настоящую фамилию.

Я побрела на усталых ногах к дому, где меня ждал, но, скорее всего, — уже давно спал, — Дин.

Позади меня, с пробуксовками, зашумел Ниссан Ханса с белоснежными, сверкающими ободами колес. И рывком стронулся с места, вскапывая гравий на подъездной дорожке, уносясь прочь.

Тэлута залаяла, волоча за собой толстую цепь и выбираясь из красивой красной будки, что для нее построил Дин – хозяин любит ее. Но быстро затихла, завидев меня — одноглазое чудовище начинает ко мне понемногу привыкать.

Дома меня встречает тиканье часов. Этот звук благоприятно влиял на меня: мне становилось от него легче, аж плечи опускались. А запах... знаете, у каждого дома есть свой собственный запах. Прямо как у людей. Так вот, запах этого дома я могла вдыхать вечно. Запах этот, как и тиканье огромных настенных часов, как и сам Дин — успокаивали мою душу и тело. И потому мне не хотелось думать об отъезде. Никто ведь не захочет оттолкнуть от себя то, что делает его счастливее, верно?

Здесь я чувствовала себя... как не дома. Но именно здесь было мое место. Мой новый дом.

Снимаю обувь. Прохожу дальше и бросаю сумку на диван. Она отпрыгивает от подушки и падает на пол с малиновым ковриком. Мне все равно — уберу завтра. Я слишком устала для этого.

Не включая света поднимаюсь по лестнице, разминая затекшую шею. Добираясь до двери своей комнаты и замираю от увиденного. Сердце ушло в пятки, душа покрылась липкой пленкой страха.

На белой двери была кровь. Уже сухая. Много кровавых пятен, словно кого-то били об нее головой и не прекратили, пока не убили.

Попятившись, я ринулась бежать по скрипящему коридору. Звуки старого дома сопровождали каждый мог шаг, словно кто-то бежал за мной, намереваясь схватить и оттянуть за волосы.

Я всерьез задумалась о приведениях.

Существуют ли они? А если да, могут ли они физически навредить человеку? Могут свести с ума?

Я, не боясь разбудить Дина, открываю дверь его спальни и забегаю внутрь, закрывая за собой дверь. Отхожу от нее на несколько шагов, словно сейчас она распахнется и сюда ворвется шайка оскалившихся, громогласно ржущих демонов.

Пару минут стою неподвижно. А когда ничего не происходит, сглатываю скопившуюся в глотке вязкую слюну. Провожу руками по лицу не боясь испортить макияж — а смысл — и выдыхаю.

И делаю то, что всегда хотела, но никогда не решалась: иду и ложусь рядом с Дином. Он, кстати, не проснулся от шума, что я тут навела. Спал сном младенца, издавая гортанные тихие звуки. Изогнутые брови опущены. Даже во сне он не перестает хмуриться.

Я знала, что он будет злиться, когда утром обнаружит меня в своей постели, но то — утро. Сейчас ночь. И мне позарез требуется защита и утешение. А если спросит от чего, я отвечу: «от демонов. Или, возможно, от фей. Домового».

Улыбаюсь пьяной улыбкой самой себе.

Идиотка...

Шучу. Конечно, я шучу.

Скажу, что соскучилась по нему и много думала о том ужасном инциденте, что произошел между нами. Скажу, что очень сильно сожалею, что подняла на него руку. Скажу, что люблю его.

Пора бы признаться ему в своих чувствах.