Глава 14

Дин возвращается, когда я сижу и грызу ногти от нервов. Несет мою сумку. Ремешок намотал на кулак как поводья для коня. Прижимает мокрый платок к нижней губы. Демонстрирует мне свои зубы, мол они все целы, весело фыркая. Губа распухла — это видно невооруженным взглядом. Как и боль, которую он бесспорно испытывал, но пытался скрыть. Не хотел казаться слюнтяем. Я бы и не подумала так. Дин настоящий мужчина, он это много раз показывал мне. И несколько слезинок не сделали бы его слабее в моих глазах. Все мы люди, каждый из нас непременно заслуживает краткие моменты слабости.

— Все нормально? — я хочу дотронуться к его губе, но что-то мне не дает этого сделать. Меня всего еще гложет чувство вины. Не могу смотреть на его губы, превратившиеся в уродливое месиво.

— Нормально, — он кивает и смотрит на меня, открывая рот, чтобы еще что-то сказать, но не успевает — я выхватываю у него из рук свою сумочку и ухожу в сторону уборных комнат.

Моя очередь сделать глоточек для расслабления.

Закрываю дверь на шпингалет. Бросаю сумку на столешницу около раковины и расстегиваю молнию. Серо-голубая и все еще холодная банка пива стоит в вертикальном положении в самом углу — тесно прижатая остальным содержимым сумки, — чтобы ничего не разлилось.

Дин — сама аккуратность! Как всегда.

Достаю уже открытую банку и делаю глоток. Терпкий вкус хмели и спирта обволакивает рот и я глотаю. Делаю еще глоток. Затем еще один.

Смотрю в зеркало, чтобы проверить все ли в порядке с макияжем и застываю, подавляя крик: на долю секунды, вместо собственного лица я увидела лицо матери: ее милую, греющую душу улыбочку, вечно накрашенные серыми тенями веки, густые коричневые волосы, достающие до плеч и взгляд... он был таким напуганным, таким печальным.

Дышу. Стараюсь дышать ровно.

Поднимаю банку восьми процентного пива над головой и присасываюсь, выпивая все до последней капельки. Жму носком туфли на педаль мусорного контейнера и бросаю туда смятую жестянку. Хочу выйти из туалета, но останавливаюсь. Снова лезу в сумку. Открываю вторую банку и начинаю жадно заливать в себя. Горло обжигает, из уголков губ стекает немного на платье. Я расставляю ноги, чтобы капало на пол, а не на меня.

Вытираю осторожно губы — чтобы не красить снова — и выметаюсь, оставив банку на раковине. По пути вырываю из железного диспенсера пару бумажных платочков.

Дин стоит и разговаривает с кем-то, когда я оставляю за спиной уборную. Мужчина. Примерно его возраста, с зализанной прической а-ля шестидесятые. Ростом с меня. Громко смеется, хлопая Дина по животу, а затем и вовсе кладет обе руки ему на плечи, как мамочка, что никак не может нарадоваться возвращению сына домой с дальнего, мучительно долгого плавания.

Подхожу поближе, и мужчина со светлыми волосами и голубыми глазами замечает меня.

— Здравствуйте, — говорю я, ощущая, что пиво делает свое дело: мои плечи опускаются, ноги больше не трясутся. Страхи улетучились.

— Эм... — Дин оборачивается, указывая на меня кивком. — Это Райли. Райли Бертолуччи. — И теперь указывает на него. — А это Ханс, мой старый друг. Мужчина вставляет горделиво: «самый старый и лучший друг во всем мире!»

Музыка в зале затихла и с новой мощью забилась в колонках. Запела Шер. Я обжала ее бархатный, низкий голос. Особенно эту песню — «Strong Enough».

— Бертолуччи, — повторяет блондин и смотрит на меня с восхищением. — Приятно познакомиться. Вы, значит, итальянка? — Тянет ко мне руку, вскинув брови во флиртующем жесте.

Я пожимаю по руку.

— Наполовину, — смотрю в его ярко-голубые глаза и вижу в них то, что мне совсем не нравится: они словно были изо льда: такие холодные, бесчувственные. — Только по отцу.

— Дин мне многое рассказал о вас, — говорит блондин, ощерившись и засунув руки в карманы светлых джинсов, которые удерживал на его массивных бедрах — темно-бордовый ремень.

— Нет, не рассказывал. — Сразу осекаю я, что могло прозвучать излишне дерзко. — Не успел бы. Меня не было всего пару минут.

Ненавижу все эти устоявшиеся выражения типа: «Хорошо выглядишь», «Как делишки?», «Что нового?» и прочую белиберду, который люди привыкли друг друга спрашивать, когда на самом деле им глубочайше наплевать на тебя. 

Бездействие и эгоизм соседей, на улице, где я всю жизнь росла — убили мою мать. Они тоже все спрашивали маму о ее самочувствии, хотела знать, как у нее дела и все ли у нее хорошо. Мама всегда отвечала «все нормально», но каждый из них знал, что она живет с тираном. И ничего не сделали. Ничего не сделала тетя по линии отца, ничего не сделала бабушка — мать моей мамы.

Всем. Всегда. Наплевать.

— Да-а, — тянет мужчина и кивает, смиряя меня оценивающим взглядом с долей надменности. — Не успел бы. Но одно успел сказать точно! Что пришел сюда с восхитительной, невероятнейшей красоты барышней в черном платье!

Закатываю глаза под ярко выкрашенные черным веки — сегодня решила сделать «смоки айс» — и вынуждено улыбаюсь. Улыбка  – еще одна автономная функция человека, которая довольно часто используется просто для того, чтобы не воссоздавать конфликты или же избегать их.

Улыбка — дешевая шлюха нашего общества.

— Не часто Дина встретишь в людных местах, — смотрит на друга Ханс. — Ты постаралась?

— Можно и так сказать, — Взглянула на Дина, чтобы понимать по выражению на его лице, не болтаю ли лишнего.

Его губа больше не кровоточила, но кожа вокруг рта стала приобретать багровый оттенок.

— А это? — указывает на лицо Дина, смеясь. — Тоже ты? Я так слышал, по крайней мере.

— Нелепая случайность.

— А может не нелепая? — изгибает бровь.

— Я уже сказала, что это случайность, — перебила я, пытаясь улыбаться, но на самом деле я хотела ему вмазать, чтобы эта лисья ухмылка слетела с его ехидного лица.

Ханс напирал на меня своими шутками, которые я не желала слышать. Человеческое тело странный механизм: с одними тебе легко и даже самые глупые шутки — в радость, а бывает, все твое нутро против того, чтобы тот или иной человек даже спросил у тебя сколько времени. Тебе неприятно и ты ничего не можешь с этим поделать. Тело велит: «Уходи. Просто уйди».

С Дином такого не было.

— Ладно, сдаюсь, — говорит блондин, поднимая руки в защитном жесте, но при этом нанизывая меня — как свежее мясо на шампур — своим холодным, ледяным взглядом. — Не больно то хочется получить по лицу как мой дружочек!

Ханс шмыгает носом, проводит пальцами под ним и несколько мгновений смотрит себе под ноги. Дин, пользуясь этим моментом, пока его друг не смотрит, кивает головой в сторону шаров для боулинга, намекая, чтобы я шла за ним.

Я сделала это с пребольшим удовольствием.

Шаг.

Еще шаг.

Блондин остается за моей спиной.

— Эй, возьмете меня с собой играть? С Дином я еще успею поболтать, покутить. Я же вернулся! И уже надолго! — Кричит нам вдогонку мужчина. Я не знала, о чем он и куда он вернулся. Но мне было все равно.

Оборачиваюсь

У него в руках ключи от машины. Замечаю фирму — «Ниссан». И меня аж передергивает, как если бы кто-то показал мне дохлую мышь на ладони. Такой же бренд автомобиля, в которой я недавно села и чуть не стала ужином для свиней, к которым Честер запросто мог бы меня бросить для уничижения следов и тела, которой стали бы искать. Но у него не вышло! Я победила! Я!

— Почему бы и нет? Давай. — На выдохе говорит Дин у меня за спиной. Я оборачиваюсь на него, будучи не в восторге от мысли, что мне нужно будет торчать еще какое-то время с этим его другом, жесты и манеры которого так и кричали: «Эй! Я тот еще мудак и бабник, скажу я вам!»

— Верно. Втроем будет интереснее, — заставляю себя соврать я, чтобы не обижать чувства Дина. — Присоединяйся. Мы все равно скоро уходим.

Ханс, как я поняла, — его давний хороший друг. «Вернулся уже надолго!» — вспоминаю сказанное им недавно, и прихожу к выводу, что он долго где-то жил и теперь вернулся в родные края. Ладно. Единственное, надеюсь, что он не живет по соседству с Дином. Это было бы ужасно.

Поправляю платье, чуть оттягивая его вниз. Смотрю на Ханса, а он на меня, попивая воду из пластиковой бутылки и глядя на меня из под лба. Ему словно было меня жаль. Казалось, думал над чем-то, оглядывая меня как экспонат в музее.

Я прервала наш зрительный контакт и отошла к Дину, чтобы он выбрал для меня новый шар. И предупредила, чтобы не смел притрагиваться к фиолетовому. Ненавижу этот цвет отныне.

***

— Ах ты, сукин сын! — с восхищением вопит Ханс, засучив рукава своей белой рубашки по локоть. — Трижды подряд выбить страйк! Все десять кеглей! — Он, как и я, в восторге от игры Дина. У Дина такой меткий глаз, как у ястреба.

Дин смеется, почесав бровь большим пальцем.

— Она уже второй раз выбивает больше тебя! На это лучше обрати внимание! — Дин указывает на меня пальцем, улыбаясь мне и молча говоря, что я — отличный игрок. — Я то что? Тебя уделала Райли, которая пару часов назад мне расквасила губы по неопытности. И которая в жизни никогда не брала в руки шар для боулинга. — Указывает на разноцветное шары, стоящие в ряд на дорожке.

Лоб Дина, как и все его лицо, испещрен, крупными кристалликами пота. Несколько капель скатываются ему под воротник черной рубашки, ставшей из-за пота стала еще чернее.

Проходя мимо меня, чтобы взять новый шар, я чувствую запах свежего пота: едва уловимый аромат морской соли и естественный запах его тела. От парфюма почти не осталось и следа: только отдаленно можно было почувствовать запах персикового ликера, но это все.

— Ладно, пора бы уже закругляться, — Дин хлопает по шару как при покупке арбуза и ставит его на место. Расстегивает еще одну пуговицу — уже третью за вечер — и я вижу, что ложбинка его тоже сильно потная.

Иду искать свою сумочку, пока они беседуют.

— Да, друг, ты прав. — Ханс вытирает ладони о бедра и хватает свою бутылку воды со скамейки. — Заедем ко мне? Мэделин была бы рада тебя видеть. Вы давно не виделись. Да что там, — он взмахивает руками. — Ты со мной виделся в последний раз когда? А? Несколько лет назад!

— Мы разговаривали по телефону, — смущено отвечает Дин, вытирая рукой пот с шеи.

— Это другое! — театрально восклицает он и улыбается. Этот Ханс такой взбалмошный и энергичный. — Ты ранишь мои чувства, друг!

— Бывали дела, — говорит Дин, косясь в мою сторону, словно проверял, слушал ли я.

Ханс прыскает со смеху, закатив глаза.

— Эти что-ли дела? — Имеет в виду меня. Мне посылает глазами сигнал: «я шучу. — Брось, ты перестал мне звонить сразу после... — Ханс ищет слова — это ясно. Те, что он хотел сказать — было явно что-то серьезное. Чешет светлую щетинку и наконец произносит: — После того, как у тебя случилась фигова депрессия. Или что там у тебя было. Когда ты с головой ушел в эти дурацкие свои вышитые картинки! И засел окончательно дома. Со своей собачкой этой. Ю

Дин смотрит на меня, а я на него. В его глазах стыд и раздражение. Это Ханс так обдумывал, прежде чем произнести?

Почему Дин не рассказал мне, что тоже стал жертвой психических расстройств? Стеснялся? Хотел казаться сильным? Хочется встряхнуть его и дать понять: «Ты сильный! Ты имеешь право чувствовать боль! Ты имеешь право на чувства!», если вдруг он не стал мне об этом говорить снова из-за того же самого — боязни быть слабаком.

— Ханс, не лучшая тема для обсуждения.

Дин отводит глаза. Дышит ртом. Его грудь все еще вздымалась от нескольких шикарнейших, блестящих бросков по кеглям.

— Депрессия? Правда? — Вешаю сумочку на плечо и равняясь с Дином, когда мы втроем пошли сдавать специальную обувь обратно.

— Я бы так это не назвал, — Соединяет губы в ровную линию, снимая с ноги сначала один ботинок, потом второй. — Просто тяжелые эпизоды в жизни. Сейчас все нормально, уже все прошло. Не беспокойся.

Дин открывает стеклянную дверь и пропускает нас с Хансом вперед себя, придерживая ее, пока мы не вышли.

— Вот так джентельмен, а! — говорит Ханс, когда мы оказались на улице. Дверь за нами захлопывается и музыка, несколько часов подряд не переставая звучащая внутри боулинг клуба затихает, оставаясь за дверью, как брошенный в темнице пленник.

Ночью здесь было тише. На улице почти никого. Везде тишина, и только звук редко проезжающих по дороге машин. Ни звучания цикад, как дома у Дина, ни тебе уханья совы. Я уже соскучилась по всему этому. Хочу домой. С Дином. К Дину.

— Ну так что? — Ханс вставляет сигарету меж губ и щелкает зажигалкой у лица, прикрывая пламя воскового цвета ладонью от ветра. — Что решил? Не против на часик заскочить ко мне со своей... итальяночкой?

— Не знаю, не уверен, — бесстрастно отвечает Дин и сует руки в карманы джинсов, глядя на асфальтированную темную дорогу перед собой.; на небольшую бензоколонку, расположившуюся на той стороне.

— Я не против, — поспешила  вмешаться я. — Если вы давно не виделись, то я могу потерпеть еще часик, ничего страшного. — Я знала, что Дин отказывается из-за меня. И я не могла этого допустить, хоть и не горела желанием провести еще какое-то время в компании его дружка.

— Потерпеть? — смеется Ханс, выпуская дым вверх, как цирковой дельфин, плюющийся водой. — Да ты просто еще не пробовала стряпню моей женушки! Захотела бы остаться еще на три часа!

Я искренне улыбаюсь — впервые над его шутками, — и Ханс довольно хохочет. Ему очень нравится производить впечатление на людей, он аж сияет, когда кто-то смелется над его шутками.

Протягивает сигарету Дину. Тот отказывается. И тогда Ханс предлагает раковую палочку мне. Я не отказываюсь. С большим удовольствием беру и прикуриваю с его рук. Очень хотелось курить.

— Спасибо, — говорю я на выдохе и мысленно благодарю Ханса отдельно, что он не один из тех олухов, которые предлагают сигарету только мужчинам.

— Не благодари, в этих штуках мало хорошего. — Ханс сводит брови в переносице и щериться от дыма. Его зубы такие белые, что можно было освещать ими путь и не включать даже фары. Он бы без труда нашел дорогу и так!

— Запеканка с ветчиной, брокколи, помидорами, сыром и сладким перцем, — вкрадчиво говорит Ханс шепотом. У него хорошо бы получилось озвучивать сказки для детей. — И все это полить сверху соусом «бешамель». — Прочеркивает в воздухе невидимую линию пальцами, как бы подчеркивая сказанное им, поджимая губы в восхищении.

Дин качает головой и не удерживается от слабой улыбки. Упирает руки в бока, смотря под ноги.

— Дин, смирись, — говорю я, выбрасывая окурок в урну. — Он победил. Он слишком аппетитно это рассказал, что у нас нет выбора. У меня аж рот слюной налился.

— О-о, вот он, итальянский аппетит! — радостно восклицает Ханс, кладя руку мне на предплечье.

— Что? — Я смеюсь, не обращая внимание на его руку. — Что за еще итальянский аппетит? Даже такое бывает? Мне казалось, аппетит зависит немного от другого! — Так приятно смеяться. Прежде я мало смеялась. Почти никогда.

— Ну, конечно! Ты никогда не слышала? — Ханс не прекращает паясничать. Замечаю, что когда смеюсь, Дина лицо озаряется теплом и любовью.

Ханс много лет назад уехал жить в Нью-Йорк и прожил там пять лет. И теперь вернулся в Карсон-Сити — в родной дом, где провел все детство и юношество. У него было двое детей: мальчик и девочка. Говорит, для детей будет полезен свежий воздух, с которым по его словам, в Нью-Йорке проблемы. Полезно прочувствовать все прелести жизни в малонаселенных городках. То есть — здесь. Ханс твердо заявляет, что Невада куда лучше, чем Нью-Йорк. Но все так скажут о месте, где родились и выросли, верно?

— Итак, чем занимается наша итальянская девица в свободное время? — Ханс смотрит на меня в зеркало заднего вида и щурится от света фонарей, проносящиеся над крышей машины.— Работа? Хобби какое?

«Да, пытаюсь выжить и не сойти окончательно с ума. Вот мое хобби уже несколько лет. Что-то еще?».

— Она актриса, но решила остаться, — отвечает за меня Дин, вытаскивая из кармана длинную пластинку жвачек. Протягивает одну Хансу, когда зажевал сам. Затем протягивает мне на заднее сиденье.

Я беру.

— Спасибо, — складываю пластинку надвое и отправляю в рот. Посла первого же укуса, во рту взрывается яркий, виноградный вкус.

Дом Ханса представлял собой небольшое, но красивое, белое строение с таким же белым крыльцом. Настоящее семейное гнездышко. Даже и не скажешь, что дом пустовал несколько лет. Ханс с семейством заселились сюда неделю назад. И все время провели, разгружая коробки.

Это был дом его отца. Обоих родителей у него уже нет.

В окнах первого этажа горел свет, когда мы подъехали к подъездной дорожке из брусчатки. Внутри кто-то носился. И этот кто-то был явно ребенком. Делаю ставку — это был его сын.

— Проходите, гости дорогие! Чувствуйте себя как дома, — провозгласил Ханс, заходя внутрь. А мы за ним.

Дин косо взглянул на Ханса, задержав взгляд на его лице чуть дольше, чем требовалось. Ханс это заметил и поджал губы в миленькой улыбочке, смотря на него в ответ, но ничего не говоря.

Что это было? Дин ревновал меня? Или Ханс сказал что-то, что было неуместно? Или он до сих пор злится на него за то, что он поведал мне о его депрессивных эпизодах и времени, когда он жил затворнической жизнью? Ох, Дин. Все тебе не то. Лучше проведи вдоволь время с другом!

— Милый? — послышался голос из кухни, а за ним последовал смех детишек. — Ханс? Это ты?

К нам вышла девушка среднего возраста в белом платье до колен: рукава-фонарики, вишенки украшали платье от подола до плеч. Выглядело это довольно мило. Я бы и сама купила такое. Шатенка, волосы аккуратно заколоты на затылке. Стройная. На ногах молочного цвета туфли. Хотя, весь день, скорее всего, она пробыла дома. Леди, ничего не скажешь.

— Ты не сказал, что у нас будут гости, — сначала она заметила меня. Но при виде Дина расцвела. — О, вот это да, Дин! Какими судьбами? — Она подошла к нам и приобняла его. Со мной же поздоровалась кивком головы, одарив доброй улыбкой. Эта девушка выглядела как героиня «отчаянных домохозяек», другого сравнения не подберу.

— Я Мэделин, — сказала она.

— Райли. Райли Бертолуччи, — ответила я, чувствуя себя лишней в кругу старых друзей. Дин сказал, что Мэделин была их общей подругой в детстве. И они все знакомы уже очень давно.

Может, стоило отправить Дина с Хансом, а мне вернуться домой? Но было уже поздно что-то менять.

— Обожаю Италию, — говорит добросердечно она, растягивая губы-бантики, крашенные в красный, в улыбке.

Я скромно фыркаю и отвечаю:

— Я не из Италии. Мой отец оттуда. Я родилась в Штатах, — смотрю на Дина, заручаясь в его лице поддержкой. — И вообще никогда там не была.

— Не патриот, — бурчит шутливо Ханс.

Усмехаюсь и качаю головой.

— У меня гражданство США.

Ханс добивается своего — капельки остроты — и смеется. Кажется, он нашел в моем лице того, с кем можно пошутить. Кто всегда тебе ответит.

Мэделин сопроводила нас всех на кухню. По пути спросила Дина, что такое с его губой. Он что-то пробурчал и она отстала от него, похлопав по спине.

За большим светлым столом сидели два малыша лет шести. Белокурый мальчик пощипывал своими маленькими пальцами кусок пиццы, а девочка что-то рисовала. Девочка была похожа больше на отца, а мальчик на мать. Но у обоих были светлые, золотистые волосы.

— Робин, что я сказала о пицце? Ты уже съел два куска. Тебе хватит, не считаешь ли ты так? — С укором говорит Мэделин, уперев кулаки о талию. Коричневая бровь взлетела ко лбу.

Каждое движение этой женщины было сложено точно как из мыльной оперы восьмидесятых.

— Ну мам! — Противится мальчик, а видит отца, встает ногами на стул и тянется с восторгом обниматься с Хансом. — Папа!

— Ух ты! Ты что, так соскучился? — Ханс успевает сгрести мальчика в охапку до того, как он чуть не падает со стула. — Осторожнее, эй!

Ханс пытается его отчитать, а тот хихикает. Я была уверена, что Ханс дерьмовый отец и муж, но, кажется, — ошиблась. Дети любили его, а редко когда встретишь детей, которые бы так яростно тянулись к своим родителям, если бы те лупили их, обижали, кричали. Мэделин тоже выглядела счастливой. По крайней мере, стоя передо мной. Здесь и сейчас.

— Мама не разрешает мне кушать! — жалуется Робин. Я запомнила его имя. Оно ему подходило.

Мэделин охает качает головой и закатывает глаза, одаривая меня красноречивым взглядом, мол: «Посмотри на этих негодников! Нет, ну ты просто глянь!»

— Прямо так? — Ханс театрально удивляется и смотрит на сына, стукая его пальцем по носу. — Морит тебя голодом? Не дает есть? Правда, мама? — Переводит взгляд с мальчика на жену, все еще не выходя из роли. Мальчик тем временем тыкает пальцем отца в грудь, играя с крестом, висящем на его шее.

— Ну... — он сомневается в ответа, не зная как ответить. Такой милый. — Не дает есть пиццу!

— Потому что ты уже поел пиццы. Верно?

— Верно, — отвечает мальчик, закусив губу.

— Значит, тебе хватит. — Ханс опускает сына на пол и тот бежит прочь из гостиной с словами: «ладно, папа, ладно!»

Ханс вздыхает, подходит к жене и быстро целует ее в щеку. Предлагает нам сесть за стол.

Дин выдвигает для меня стул. Я сажусь, пытаясь скрыть тот факт, что в моей крови бушует градус. Не хотелось предстать перед друзьями Дина в таком виде: алкоголичкой, не знающей меры. А с другой стороны — мы ведь отдыхали. Могу себе позволить.

— А что у вас с лицом? Вы что, сегодня все с кем-то подрались? — шутит Мэделин и достает для нас еще две тарелки, что-то шепча своей дочке на ухо, после чего та кивает и тоже покидает кухню. — Вот, прямо на щеке. От чего это?

Дин и Ханс переглядываются, но я успеваю засечь мимолетный взгляд Ханса на себе.

— Да, можно и так сказать, — трогаю щеку. Каждый раз забываю, что у меня на щеке до сих пор швы. Пластырь еще не сняла. — Неудачно упала на коробки в сарае. Лопата... я напоролась на нее. Приняла удар лицом. — Вру и не краснею.

— О, звучит довольно жутко, — говорит она, со скрипом открываю дверцу печи и вынимая оттуда противень с дымящейся запеканкой.

Я ничего не отвечаю и просто молча сижу, то и дело, кожей чувствуя, как Ханс бороздит по мне взглядом ледяных, голубых своих глаз. Его пальцы отбивают ритм по столу с золотистыми узорами, обрамляющие весь стол по краям.

Не смотрю в его сторону.

Делаю вид, что не замечаю как он пялиться.

— Может быть, вам помочь? — встаю из-за стола и подхожу к девушке. Не могу могла больше выдерживать присутствие Ханса — мое тело все еще не принимало его. Хоть и убедилась, что он хороший отец двух замечательных, а главное — счастливых малышей. И, возможно, хороший муж. Сказать точно я не могла.

— О, это было очень кстати, Райли. Спасибо, — накладывает на шестиугольные тарелки сытной, хорошо пропеченной запеканки и передает мне, чтобы я отнесла на стол. — Ты ведь не против, что я перешла на «ты»? Если ты против, то...

С Мэделин мы были одного роста. Но если бы она сняла каблуки — непременно стала бы мне по подбородок.

— Нет, — беру две тарелки. — Конечно нет. Все нормально. Будем на «ты». Мне это подходит.

Улыбаемся друг другу. На самом деле, Мэделин мне понравилась. Хорошая, спокойная девушка. С манерами, умеет себя вести. А голос такой приятный, что хоть слушай и слушай весь день.

И снова ситуация возвращает меня к Хансу.

Ставлю тарелку перед ним, а затем перед Дином. Оба меня благодарят кивком, и вдруг происходит ужасное: мои волосы спадают с плеч и оказываются в тарелке одного из них — Ханса.

— Боже, прости! — сразу среагировала я, убирая волосы за спину и выискиваю лихорадочно на запястье резинку. Завязываю волосы в низкий хвост и еще раз приношу ему свои извинения, проверяя кончики своих волосы на наличии в них еды.

Господи, позор.

— Да ничего, всякое случается, — Ханс поворачивает тарелку так, чтобы на нее падал свет. Проверяет , нет ли в тарелке волос. Когда не находит, а я плавлюсь в это время от стыда, он просто откидывается на спину стула и ждет, пока стол будет готов для ужина. — Пустяки, пустяки. — Протяжно пропел он, переводя взгляд в окно, выходящее на освященный фонарями газон.