Глава 13

Всю утро я не выходила из комнаты, думая над произошедшем накануне. Закрылась дверь на щеколду. Мало, чем поможет, если Дин придет меня убить, но хоть что-то.

Я не спускалась поесть, не пила воды даже воды — а после вина хотелось очень сильно — и даже не выходила в туалет, терроризируя мочевой пузырь. В какой-то момент человеческие потребности притупились, — позывы в туалет прекратились, — уступив все свободное время панике и паранойе. Но продлилось это недолго: уже в час дня я сидела на унитазе и писала. Все это под аккомпанемент урчащего живота. Так хотелось есть... а пить и того больше, язык был как в песке.

Выхожу из ванной и оглядываюсь.

Дина дома не было. Он оставил на стола записку, что будет через несколько часов. Я не знала, что означает «несколько часов», ведь не знала, когда именно была написана эта записка. Если утром — он уже скоро вернется. Если недавно — у меня был шанс собрать быстро вещи и бежать куда глаз глядят. И, в какой-то момент я уже даже ринулась к лестнице, вбежав по ней. Но у двери резко замерла, словно ступни прилипли к полу. Меня пробила стрела сомнения: я осознала, что мне страшно хоть что-то предпринимать. Мне некуда было идти. Возвращение домой в таком состоянии для меня шло вровень с тем, если бы я самовольно наступила на мину, но заранее была предупреждена о ее местонахождении.

Но я не могла оставаться здесь! Это еще хуже!

Пока я размышляла, на улице послышался рокот мотора. Хлопок двери. Далекий стук каблуков.

Я замерла, смотря в оба на парадную дверь со второго этажа. Глаза чуть не вылезли из глазниц.

Дверь распахнулась. В дом вошел Дин, закрывая ее за собой задницей. Бумажные пакеты громко шелестели у него в руках при каждом движении.

— Дин? — громко выпалила я зачем-то, почти снизойдя на крик. В голосе звучала паника. Все тело и разум напоминали оголенный провод во время сильного ветра. Одна секунда — и во всей округе выбьет пробки и погаснет свет. Так и я: мне казалось, скоро я потеряю сознание от стресса, который ненасытно пожирает меня все утро, забирая все важную, жизненную энергию.

Дин щурится и смотрит на меня вверх, проходя глубже в дом. На его лице никаких эмоций.

— Да? — он старается улыбнуться, но у него это плохо выходит. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Я ничего не отвечаю. Расслабляю челюсть, боясь как бы не треснули зубы. Дрожь бьет по ногам.

— Райли, ты можешь мне ответить? — приставил ладонь козырьком ко лбу, чтобы лучше меня видеть: днем весь первый этаж всегда сильно освещен светом. — С тобой все нормально? Вчера вечером ты себя... странно вела, и мне нужно знать, что теперь все хорошо. — Он ждет. Потом вздыхает, понимая, что я не собираюсь ничего говорить и уходит на кухню. — Спускайся вниз. Мы серьезно с тобой сейчас поговорим.

Я понимала, что выпутать из ситуации уже никак не получиться — все равно придется столкнуться с ним лицом к лицу.

С каждой новой ступенькой, с каждым скрипом, ноги становились все слабее. Голова надулась как воздушный шарик, и, казалось, — скоро лопнет.

— Давай, присаживайся, — заметил меня Дин из кухни, разбирая пакеты. Солнце лилось из окна на стол, освещая ведерки с мороженым и банку с кофе «Нескафе» Кухонный остров наполнялся едой, что накупил Дин. — Думаю, тебе есть что рассказать мне.

«Мне? Мне есть что рассказать?»

Я встала как вкопанная в дверном проеме, не решаясь подходить к столу. С подозрением глядела на него: Дин в любой момент может схватиться за нож и перерезать мне глотку. А почему нет? В свете последних событий, мне казалось это не таким уж и невозможным поворотом.

— Я слышу и отсюда. Начинай говорить, — проговорила я как робот, вздернув подбородок.

Дин хмурится. Вскидывает бровь и хохочет.

— Ты что, боишься? Боже. — Дин аккуратно сворачивает пакет, открывает шкафчик под раковиной и бросает в мусорное ведро. На его лице висит тень пренебрежение. — Как раз об этом я и хочу поговорить. — Достает что-то из кармана и ставит на стол. — Вот. — Это были таблетки. Мои таблетки. Одна из тех множества пластинок, что я потеряла. — Нашел в ванной. Ты все еще принимаешь их?

Хочу засунуть все их себе в глотку. И наконец-то отсоединится от станции: «тремор и паранойя».

— Да, — отвечаю безмятежно я, смазывая ответ жирным слоем лжи. Смотрю на пластинку и испытываю облегчение, что у меня теперь есть хотя бы одна пластинка.

— Да? И ты не врешь? — Скептично смотрит на меня. Подхватил серебряную платнику двумя пальцами и читает название. — Я спрашиваю, потому что вчера ты вела себя очень странно. Выхватила у меня дневник из рук и стала читать странные, очень... личные вещи из него.

Снимает с головы коричневую шляпу и кладет на стол. Чешет бровь.

Ага! Так, значит, он читал мой дневник!

— Ты читал его? — я была готова защищаться. Я не сдамся без боя, если он нападет на меня.

— Да, ты сама мне дала почитать, — говорит он оборонительным, мягким тоном. — Про отца. А потом я спросил тебя, можно ли мне почитать дальше, — он жестикулировал руками, — ты сказала — да. Дальше читать я не захотел. Как никак, это твоя личная вещь. А ты стала просить и кричать, чтобы я читал и не останавливался. Я снова отказался и ты выхватила у меня его из рук и стала читать сама. Тебя было уже не остановить.

В памяти прорезались сцены, где я сжимаю в руках блокнот и проливаю на него слезы. Дин хлопает меня по щекам ладонями и взывает ко мне.

— И что было дальше?

Все еще стою в дверях, скрестив руки на груди и стараюсь ни о чем не думать в данный момент. Слушать только его.

— Ты попросила меня отвести тебя наверх, — Дин кладет ладонь на тулья шляпы и смотрит вниз, поглаживая пальцами шероховатый материал. — Я отвел. Но ты попросила меня тебя... — Дин чешет затылок, убирая руку от шляпы, словно она обожгла его. — Ну...

— Трахнуть меня? — спросила я прямо, не чувствуя при этом ни грамма стеснения.

— Да, — говорит он.

— И ты сделал это?

В глазах Дина вспахивает беспокойство.

— Нет, — выпаливает тихо он, — Нет! Конечно же нет! Ты была пьяна. И черт пойми чем. Да и вообще... — Не договаривает, переступая с ноги на ногу. И продолжает: — Ты стала драться со мной, говорить, что я тебя не люблю, — взгляд забегал по сторонам — ему было непросто об этом говорить. — В общем, мне пришлось тебя насильно уложить в постель. И вскоре ты уснула. Я пошел спать к себе. Тебя больше не проверял. Оставил отсыпаться.

— Это правда?

Я сглотнула — горло сухое, неприятно глотать — и задействовала все свои навыки различать блеф, но ничего не смогла выявить в его выражении лица. Он либо искусно лгал, либо я была слепа.

— Что? — морщина прорезала его переносицу, когда Дин недоуменно свел брови вместе. — На кой черт мне врать тебе? У нас что, сегодня день дурака? — Дин фыркает от смеха. Он раздражен.

— Можно мне забрать эти таблетки?

Ноги обретают способность идти и я делаю шаг вперед. Но все равно жду, что дойдя до стола, Дин может схватиться за что-что острое и ударить меня этим в лицо. Или схватить за волосы. Но ничего из этого не происходит; я просто беру свои таблетки. Он даже не смотрит на меня, позволяя мне свободно передвигаться.

Дин крутит крышку минеральной воды.

Пшик.

— Ты точно принимаешь их? — спрашивает он, осушая за несколько глотков стакан с ледяной минералкой. Вытирает рот полотенцем и бросает его на столешницу. — Ну, вот это штучки. — Указывает пальцем на таблетки в моих руках.

Я не знаю, что лучше ответить: правду, и тогда он начнет думать, что без нейролептиков я бешеная психопатка, или же сыграть в карту: «ложь», и тогда все останется как прежде. Мы забудем о вчерашнем дне и продолжим как ни в чем не бывало. Если только он не позвонит сегодня же в клинику и не вызовет их сюда.

Я выбираю второе.

— Принимаю, — выуживаю из пластинки одно белое колесико и иду налить себе воды. Воду наливаю в тот же стакан, из которого пил Дин. И запиваю у него на глазах «лоразепам».

Таблетка провалилась в пищевод — я это физически почувствовала — и мне на душе стало так спокойно: скоро во мне начнет растворяться действующее вещество этой беленькой пилюли, и мои мысли снова укомплектуются в голове, а симптомы расстройств притупятся. И Дин снова начнет видеть во мне нормального человека. Мы снова сможем сидеть вечерком во дворе; ходить куда-нибудь (я все же его уговорю); курить одну сигарету за другой, не задумываясь о том, что это вредно; и чокаться, заливая в себя вкусное пиво.

— Ты хотела сходить куда-то вечером? Ты все еще хочешь? Или до ужаса меня боишься, и я вместо этого могу пойти и поработать в огороде? — Дин расфасовывает по холодильник продукты. Он улыбается — я вижу его ямочки, хотя большая часть его лица закрыла дверцей морозильника. По его тону, он все еще не хочет никуда идти.

Дин бросает в морозильник мясо.

— Нет, я все еще хочу куда-нибудь сходить, — твердо отвечаю я. Сажусь за стол, чувствуя наконец почву под ногами: весь вчерашний вечер до поздней ночи и все сегодняшнее утро, я чувствовала себе приведением, бродящим по дому. У тебя нет ни веса, — ведь ты мертв, — ни оболочки. Ты просто порхаешь подобно пуху одуванчика, не имея никакого понятия, зачем вообще существуешь. — Как видно, судя по вчерашнему дню, мне срочно нужно развеяться. Не могу больше сидеть здесь, умирая от скуки.

— А я думал тебе нравится здесь. Со мной. — Дин поворачивает голову ко мне, лукаво улыбаясь. — Или компания маньяков и насильников тебе уже не по душе?

Я пристыжено опускаю голову и глупо улыбаюсь, понимая насколько ужасно звучит то, в чем я обвинила Дина. Но ведь видения были такими реальными! Я никогда не чувствовала все настолько осязаемо. Даже под веществами.

Думаю, он не виноват. Как дело в моем сумбурном разуме и отмене лекарств, что мне прописали. Теперь знаю , что доктор Анета Власак — мой психотерапевт — не просто так наставила на том, чтобы я пересмотрела свой отказ начать курс антидепрессантов. Мне все хуже. Теперь я, оказывается, вижу то, чего нет.

Ура! Отпразднуем новую главу в моей жизни — вяло текущую шизофрению. Ура! Ура! Ура!

— Да, и ты не ошибся. Мне нравится тут, — отламываю кусочек бисквитного лимонного коржа и кладу в рот. Наконец-то мой желудок получил важные организму микроэлементы и калории. Я самостоятельно готовлю себе чай, уже привыкая ко всей кухонной утвари: где лежат ложки, вилки, ножи — знаю, где взять сменный пакет для мусора — знаю, куда его потом отнести — знаю. Тоже самое касается и всех остальных комнат в этом доме. Кроме, конечно, комнаты самого Дина. Там я никогда еще не была. Только вчера вечером, когда, еле стоя на ногах, глядела на спящего, моего предполагаемого насильника и жестокого психа.

Между ног, кстати, не болит. Не жжет. Ведь должно, когда тебя всю ночь кто-то насилует.

Проверю это потом еще раз.

На всякий случай.

***

— Ты уверена, что стоит? Ты, кажется, себя не так хорошо чувствуешь пока что, — Дин отключает от розетки машинку для стрижки бороды и выходит. На мне надето вечернее, черное платье ниже колен. Ноги обуты в замшевые туфли на невысоком каблуке. Осталось только привести в порядок волосы, которые я не стала мыть — на сегодня сойдет. И «надела» — как говорила Маг всегда — на себя мой любимый парфюм «Black Opium». — Не станешь снова кидаться на меня и говорить, что я такой же урод как твой отец?

Господи...

— Я правда так сказала? — стало стыдно, что я сравнила его с одним из самых ненавистных мне людей в жизни. Протискиваюсь мимо Дина в ванную и занимаю место у зеркала. Пшикаю несколько раз, и мягкая россыпь духов оседает на моих длиннющих волосах. Этим ароматом нельзя злоупотреблять — он мог задушить вас и людей вокруг вас. Да. Как самый настоящий Чикагский душитель, убивший по меньшей мере около пятидесяти женщин. Чертовы маньяки...

— Ага. Но я не обижаюсь, — подает голос Дин, смотря на меня с дверного проема, уперевшись предплечьем о дверную коробку. Подкрашиваю губы, отвлекаясь — начинаю разглядывать Дина через отражение в идеально вымытом зеркале: черная, сексуальная рубашка, чуть не по размеру в плечах; черные шамбри джинсы и, как всегда, ковбойские, бархатные сапоги. Сегодня он начистил их, зная, что придется появиться на людях. Мы решили, что пойдем в боулинг. Точнее, я решила. А он сдался и согласился.

— Извини, если вчера ты узнал из моего дневника что-то, что тебя разочаровало или... даже, может, напугало, — оборачиваюсь на него и выбрасываю тяжелые волосы за спину.

— Я не услышал ничего такого, что не мог бы понять, — заверил он, покапывая ногтем отходящий лак на двери. А затем продолжил, уже смотря на меня; понимающим, добрым взглядом: — Каждого человека можно понять если захотеть, верно?

Я сделала шаг вперед, остановившись в метре от него. Он не двинулся с места, лишь опустил глаза на уровень моего лица. И пристально глядел.

— Да, верно. Каждого можно понять. Если сильно захотеть. Если это того стоит.

Дин кивнул, кадык задвигался под щетинистой кожей. И неспешно отступил, давая мне пройти. Я воспользовалась этой возможностью и покинула ванную, задевая плечом пуговицы на его рубашке. Важное объявление: если стоять слишком близко к Дину и вдыхать исходящий от него запах — чревато чересчур сильно захотеть его. Так сильно, что начинает мучиться. Очень сильно мучиться. Его запах просто сводит с ума.

Огни Карсон-Сити проносились мимо нас, когда мы все больше отдалялись от дома. Дин сильно нервничал — это было не так трудно выявить в языке его тела: он то и дело бросал шустрые взгляды в боковые зеркала, кусая щеку изнутри. Мне не хотелось бить по его зоне комфорта, но я была уверена — ему это пойдет на пользу. Ему, как и мне, нужно было сменить обстановку и выйти в свет, развеяться. Хотя бы чуть-чуть.

Это явный факт.

— Ты сегодня пила свои таблетки? — спрашивает он и я удерживаюсь, чтобы не закатить глаза и не упрекнуть его в том, что он лезет не свое дело. Но нет — теперь это было его дело. Он имел полное право дать настороже и переживать, что я снова начну болтать лишнего и наброшусь на него, обвиняя его во всех бедах этого гребаного мира.

— Пила, — прислоняюсь виском к прохладному стеклу и смотря на склоны, прячущиеся за сине-розовыми облаками. Указатели с названиями улиц оповещали, что совсем скоро мы прибудем на нужную улицу. Я сама не знала — так сказал Дин. Я тут знал только где находится аптека и дом самого сексуального жителя этого городка — Дина Хардинга.

Чувствую себя паршиво, когда думаю о Дине в таком свете, а несколько часов назад считала его насильником. Диссонанс, Райли. Диссонанс!

— Хорошо, — говорит с опаской Дин, и вскоре мы прибыли к месту назначения, скрипя тормозами. Пикап перестал дребезжать, мотор резко заглох.

Дин посмотрел на меня, молча мне говоря, что мы можем идти. Жевал жвачку. Я ответила ему молчаливым согласием и вышла из машины.

Погода была теплая, но не жаркая. Солнце уже ушло на покой и вернется только завтра. Воздух пропитан покорном, кафе и магазины сверкали огнями, приглашая в гости. Запах выхлопных газов переплетался с ароматом еды и свежестью скошенной травы. Жужжающие разговоры мимо проходящих, спешащих куда-то людей и тихой музыки, летящей из бара переместили меня на короткое время в Денвер, где я обзавелась всеми различными пороками и вредными привычками. В город, в котором я морально умерла и сбежала, чтобы начать новую главу в своей жизни.

Мы перешли дорогу. Смело беру Дина за руку. Он делает вид, что не обратил внимания, но я знала — он точно посмотрел на наши руки и был этому рад. Его пальцы сжимали мою ладонь. Он насупился, с враждой и неприязнью оглядывая людей. Ему было некомфортно находиться в живом потоке, но терпеть ему пришлось недолго.

Открываю дверь и мы оказываемся в светлом холле. Боулинг-клуб наполняла легкая музыка и звуки кеглей под натиском тяжелых шаров. Смех и радостные вопли. Стены переливались яркими, неоновым красками. Пол приятно гудел под ногами.

— Здесь не так много людей, не беспокойся. Мы отлично проведем время, — отпускаю его потную руку. Он никак не мог успокоиться и если бы я предложила ему сейчас же развернуться и уйти, он без лишних слов подхватил бы меня на руки и отнес в машину.

— Не сомневаюсь, — сглотнув слюну сказал он и направился к девушке, сидящей за кассой. Она спросила нас вежливо о размере нашей обуви и мы арендовали две пары. Размер ноги Дина был на 3 размера больше моего — восьмого. (39 российский)

— Удачной вам игры! — дружелюбно бросает нам вслед молодая девчонка с буквально белыми волосами, ярко подведенным глазами и розовой татуировкой над бровью в форме сердечка.

— Ага. Прямо Эффи Бряк. — Бурчит Дин, когда мы ретируемся к основной зоне для игры, и я заливаюсь смехом, прикрывая рукой рот. Мне стоило всех усилий, чтобы не пустить слезы и не испортить макияж: Дин сравнил девушку с персонажем из голодных игр! О, Господи! Это меня так рассмешило, что позже — всю игру — эта еще много раз посещало в голову. Я улыбалась как идиотка, прогоняя эту нелепость.

Дин натягивает перчатку без пальцев на свою лапищу и смотрит на меня. С широкой улыбкой гляжу на него, заметив его хмурое выражение лица: он хотел бы сейчас смотреть телевизор, попивая пиво; починить что-нибудь; поработать в огороде. Он улыбнулся мне в ответ, но сделал это так нехотя и сдержанно, что я снова невольно хихикаю. Дин закатывает глаза. Он милашка.

— Смотри, что у меня для тебя есть, — игриво произношу я, подходя к нему максимально близко. Поправляю платье и показываю ему содержимое моей кожаной сумки Гуччи старой коллекции. Мне ее подарил один богатый мужлан, — именно мужлан, — который хотел, чтобы я вышла за него замуж, была мамой его детям и бла-бла-бла. К слову, у него была жена.

— Ты шутишь? — улыбка становится все шире, пока он смотрит на две банки пива, лежащие на дне сумки. В компании кошелька, губной помадой и ключами от дома, в которой больше ни за что не вернусь. — Здесь нельзя. Штраф будет. — Качает головой, щипает переносицу и осматривается.

— А здесь и не будем. Можно пойти в туалет, когда будет хотеться сделать глоточек, — моя напудренная щека трется о его черную рубашку пока я говорю шепчу на ухо. Стряхиваю белую пыльцу с черного хлопкового материала. — На минуту представим, что я на несколько лет моложе, мне, скажем, восемнадцать. А ты... — пожимаю плечами, делая невинную мордашку, — что моложе лет так на десять, двенадцать!

Дин вскидывает вопросительно бровь и пихает меня плечом. Довольно сильно, что заставляет меня расхохотаться. Смотрит на дорожки перед нами и щурится с ухмылкой. Так хорошо с ним, когда его ничего не расстраивает. Думаю, Дин не так уж и виноват, что иногда ненароком обижает меня. Совладать со мной трудно. А он привык к размеренной, спокойной жизни вдали от города: в объятиях тишины, пения птиц и кукареканья петухов на рассвете. Я же ворвалась в его жизнь, внесла смуту, обнажая перед ним все прелести разгульной жизни городской девушки. Вылила на него содержимое моей души, полное гадостей, травм и расстройств. Он не заслужил этого. Это не его проблемы; я должна была быть более ответственной.

— Вот это да! — восклицаю я, хлопая в ладоши и глядя в таблицу очков. — Первый бросок и все кегли разлетелись в разные стороны! Вот так! — Руками пытаюсь изобразить взрыв. — Эй, а ты хорош в этом! Ты что, меня обманул и ходишь сюда бросать шары на дню по десять раз?

Дин чванливо благодарит, закатывает глаза и выбирает для меня шар. Его выбор остановился на ярко-фиолетовом. Вкладывает его мне в руки, погодив его гладкий рельеф как милого щеночка.

— Думаешь, я смогу повторить твой успех?

— Вряд ли, — язвительно отвечает он. Я обиженно охаю и засовываю пальцы в отверстия. Мускулы сразу приходят в боевую готовность.

Подхожу к дорожке. Упираюсь лакированными ботинками — подобно клоунским — о паркет и завожу резко руку за спину, размахнувшись. И вдруг чувствую, что пальцы больше ничего не держат, а держать руку навесу слишком легко.

Шар куда-то исчез!

В ужасе оборачиваюсь, чтобы посмотреть, куда подевался шар. Нахожу его в руках у Дина. На фиолетовую поверхность что-то капает. Кровь! О, Господи! Из губы Дина хлыщет кровь: течет широкой струей, расползаясь по щетинистому подбородку. Ставит осторожно шар на пол и вытаскивает — как фокусник — из заднего кармана джинсов платочек. Второй рукой старается удерживать кровь, чтобы не заляпать весь пол — собирает в ладошку как подаяние.

С рухнувшей в пятки душой бегу к нему на помощь, цокая каблуками по яркому паркету.  Кости, мышцы, тело завибрировала как если бы я засунула язык в розетку. Вдруг я сделала его инвалидном на всю жизнь? Я себе не простила бы этого.

— Эй! Эй! — беру его лицо в свои ладони. Зубы в крови, — как и мои руки теперь, — губа разбита. Несколько капель крови срывается с подбородка, теряясь где-то под ногами.

Дин сплевывает кровь перемешанную со слюной в платок, озираясь стыдливо по сторонам.

— Порядок, — успокаивает он.

— Прости. Даже не знаю, как это получилось!

Дин отмахнулся от моих извинений и улыбнулся сквозь боль. Садится на скамейку, касается пальцами губы, скрывая боль. Зубы все на месте. Я с облегчением выдыхаю — хотя бы не выбила ему зубы. Уже что-то!

— Беру свои слова назад, — говорит он, водя языком по внутренней стороне нижней губы. Оголяет зубы, надавливая языком. — Твой бросок куда более охриненный. Ты все-таки смогла затмить меня. Это я тебе дам!

— Перестань, — с виной произношу я.

Он сворачивает кровавый носовой платочек в несколько раз и поднимается со скамейки для отдыха. Наклоняется и хватает мою сумочку с пола. Показывает мне и склоняет голову набок.

— Кажется, для этого в самый раз, — касается еще разок платочком губы. Я смотрю на него и понимаю — он хочет пойти и выпить. Еще бы! — Можно? Обещаю вернуть в кратчайшие сроки.

Я растеряно киваю и делаю глубокий вдох.

На этот чертов фиолетовый шар даже смотреть не могу. Надеюсь, я не стану виновницей того, что теперь на его губах появится еще один шрам.