Глава 12

Весь дом наполнял запах жареного лука, мяса и томатного соуса, когда я зашла внутрь, затушив сигарету о переполненную пепельницу и закрыв за собой плотно дверь.

Перед тем, как вновь столкнуться лицом к лицу с Дином, я решаю прогуляться вдоль длинного забора, чтобы проветрить голову. День был хороший, аж настроение поднялось: на небе ни облачка, солнце уже садилось. Небо было умиротворено..Просто идеальный день для посиделок на веранде с чашкой орехового кофе. Я бы попросила Дина приготовить коржи, что он просто божественно пек. Он согласился бы. И мы... нет смысла дальше продолжать — мы немного повздорили и теперь Дин злиться на меня. Вряд ли захочет со мной сегодня говорить.

Срываю ромашку и засовываю за ухо. Полной грудью вдыхаю влажный вкусный воздух. Да, здесь определено мне куда лучше, чем дома.

Дин что-то готовил на кухне, гремя посудой и стуча дверцами шкафчиков. Резал и долбил огромным ножом о деревянную доску. Высыпал нарезанный чеснок в сковородку и принимался мастерски нарезать пучок пышной зелени.

На столе царил хаос: ошметки от мяса, яичные скорлупки, лукавая и чесночная шелуха. Лужицы после мытых овощей, кожура картошки и много всего еще, что оповещало — Дин готовит что-то посерьезнее, чем запеканку или омлет.

— Ужин еще не скоро будет готов, пойди пока посмотри телевизор. — Не отвлекаясь от дела, говорит Дин. Стоит ко мне спиной. Крутит ручки на плите и убавляет газ. Каждое движение выражало высокую сосредоточенность, четкость, словно он много лет проработал шеф-поваром.

Ищет на полках подходящую приправу. Хватает  бутылек с зелеными травами, высыпая немного в тарелку с жидкой смесью.

Закатываю глаза, понимая, что он все еще злится и плетусь в гостиную. Ищу пульт. Плюхаюсь на диван, обложенный декоративными подушками из крепких ниток, когда включаю телевизор.

Переключаю каналы и решаюсь остановиться на  новостном канале. Там говорят о возгорании на южной стороне Эль-Пасо; о катаклизмах, но ни слова о маньяке. Я ликую внутри — теперь этот ублюдок задержан и убийства прекратятся. И, как бы тщеславно не звучало — это все благодаря мне! Я чувствовала себя полезной, и мне доставляло это невероятное удовольствие. А не вечно поганящей все вокруг и проживающей попросту жизнь девкой. Я оказала большую услугу этому городу, спасла, вероятно, много жизней. Но без Дина ничего бы не получилось, Честер бы просто меня убил и утопил мой труп где-нибудь в болоте.

Дин всегда помогает мне.

Стыдно за свое сегодняшняя поведение.

По телевизору ничего интересного. Я выключаю телевизор и иду за блокнотом, который не брала в руки уже несколько недель. Он служит мне и личным дневников и холстом для вдохновения: в него я иногда записываю сочиненные стихи и идеи. Чаще всего пишу в алкогольном опьянении, когда душа рвется на части и хочется повторить попытку ухода из жизни. Творчество меня ни раз спасало от непоправимых действий.

Поджимаю колени в груди, устанавливаю блокнот на ногах и подношу ручку к бумаге. Из меня начинает литься яростный поток мыслей, страхов, сомнений, любви, радости, боли. Всего, что рвалось наружу; я давала волю любым своим эмоциям и чувствам показаться миру через строки. Пусть руководят моей кистью, моими пальцами. Пусть говорят. Говорят и говорят.

— Что пишешь?

Низкий, грудной голос выдергивает меня из бездны подсознания и возвращает в реальность. 

Гляжу на него: в руках ложка, щеки розовые.

— Да так, — верчу ручкой меж пальцев. — Стихи. Я же рассказывала тебе, что иногда пишу.

— Ага, да. Я помню. — Дин скользит ладонью по подбородку. Чешет челюсть и указывает в направлении кухни. — Ужин уже готов. Пошли поедим пока горячий? Уверен, тебе понравится.

Я благодарно киваю и говорю, что скоро приду. Захлопываю блокнот с черной, бархатной обложкой. Вскакиваю на ноги и иду  на кухню. Дин ждал меня как швейцар в кухонном проеме. Даже руку подал. Это было забавно. Блокнот я взяла с собой. Не хватало еще, чтобы Дин в него заглянул, если вдруг забуду его там. Там столько всего, что если кто-то захочет буквально стать мной, то внимательно прочитав его содержимое — у него это непременно получится.

— О, Господи! — Я закатила глаза в притворной раздражительности. — Как всегда, пахнет просто восхитительно! — Сажусь за стол. Дин даже отодвинул для меня стул, как самый настоящий джентльмен. Мы оба смешливо фыркаем. Что это он задумал? Чувствует себя виноватым после сценки в огороде?

На столе стоят уже наполненные бокалы вина и бутылка «Montefalco Rosso» в центре, окруженная разноцветными салфетками и цилиндрической вазой с букетом живых роз.

Когда он успел это раздобыть?

Я не разбираюсь в названиях вин, да и не было в этом особой нужны: я пила любой алкоголь. Все, что забирало с собой тревоги и расщепляло их в моем желудке. Алкоголь был моим соратником.

— Что настряпал на этот раз?

— Говяжьи отбивные, тушенные со сметаной и луком, — садится сам, указывая на наши тарелки. — Так же там чеснок, зелень, кинза и помидоры.

Я не знала, какого это было на вкус, но аромат был даже вкуснее, чем все, что он готовил до этого. А ведь его предыдущие блюда еще нужно постараться переплюнуть! Ох. Мужчина мечты.

— Ты мастер. Посмотри, еще и так быстро, — я взяла вилку и нож. Режу. Нож с легкостью входит в нежное, сочное мясо.

— Добавил еще туда приправ по своему усмотрению. Надеюсь, тебе понравится.

— Мне все понравится, что готовится в этом доме, — говорю я, сморщив носик. Он смущено закатывает глаза под веки и поджимает губы, стираясь не улыбаться. Кажется, он краснеет.

— Спасибо, Райли, — говорит он и отправляет  кусок мяса в рот, противно скользнув вилкой о резцы. Жует, кладя локти на стол, и в моей памяти вспыхивает воспоминание: мама велит мне убрать локти со стола, мол это некрасиво, а отец хлопает ее по спине с такой силой, что мама давится. У меня от страха уходит земля из под ног, пальцы немеют, а он смеется и громогласно заявляет, что это все полная чушь. Что у меня нормальные манеры. Говорит, чтобы она больше не смела указывать его дочери, как ей есть.

Его дочери... так звучит, словно моя мать не участвовала в зачатии. Мерзавец. Урод. Алкаш.

— Вино итальянское. Оно долго ждало своего часа в холодильнике, — сообщает он. — Оно родом оттуда же, откуда и ты. Вы подружитесь.

Жую, наслаждаясь вкусом. Параноидальные мысли снова включились, и я стала саму себя спрашивать: «а я говорила ему свою фамилию?»

«Заткнись, Райли! Конечно же говорила! Ты уже здесь больше недели! Замолчи, просто замолчи!»

— Откуда ты знаешь, что у меня итальянские корни? — я натягиваю улыбочку, не сдерживаясь. Вот идиотка! На языке взрываются невероятные вкусы: сметанный соус с зеленью и соленными огурцами. Шикарный соус. Нужно спросить у него потом рецепт. Он идеально подходил для жаренной говядины.

— Ты говорила. Не помнишь? — Дин наклонятся немного и отправляет вилку в рот. — А что? Это большой секрет? – Уголок губы подпрыгивает вверх. На нижней губе зелень, которую так и хочется вытереть. И не салфеткой...

— Да, верно. Я вспомнила, — вру я.

Делаю глубокий вдох и прогоняю из сознания все тревоги и смуты, которыми мои больная голова меня обкладывает каждый день. Велю себе думать в данный момент лишь о шикарном ужине с шикарным мужчиной.

—  Ты не хотел бы сходить сегодня куда-нибудь? Может, у вас здесь есть какие-нибудь места, где можно расслабиться. — Перевожу тему и, не дожидаясь его отказа, который бы несомненно последовал, спешу добавить: — Знаю, ты не любишь людные места, да и самых людей тоже, — усмехаюсь, отрезая еще кусочек мяса с самым вкусным соусом, что ела в жизни. И это ничуть не преувеличение. — Поэтому, выберем место, где не будет большое скопления людей. Хотя лично я считаю, что куда бы мы не пошли в этом вашем Карсон-Сити, людей там будет меньше, чем у тебя в сарае в любом случае!

Дин смеется, вытирая рот большой салфеткой и откидывается на спинку стулу. Он начинает обдумывать то, что услышал — его взгляд блуждает по потолку. Я в это время беру свой бокал и делаю большой глоток. Приподнимаюсь и приоткрываю кухонную, хилую форточку над нашими головами. Вечерний, свежий ветер повалил внутрь, делая наш ужин еще более приятным.

— Ладно! — сдается он и закатывает глаза. Указывает в меня грозно пальцем, хитро прищурившись. — Но завтра! Сегодня уже нет. Мне нужно еще принять душ, привести себя в порядок. Я воняю как свинья! — Оттягивает пальцами футболку, в которой перепотел после огородных работ и провонял едой. — А потом уже будет поздно куда-то идти.

— Поздно? Тебе что, пять?

— Шесть, — колко отвечает он.

Я смеюсь.

Улыбка, которую я всегда с вожделением жду, долго не пропадет с его лица. В этой улыбке хотелось закутаться и уснуть, как в тепловом одеяле знойным зимним вечером. Когда на душе плохо и ты не знаешь, удастся ли тебе пережить сегодняшний день; удержишься ли от дурного, непоправимого шага. Я могла смотреть на его губы вечность. На каждый изгиб, на шрам, на любое, даже самое мизерное движение. 

— Ты мог бы принять душ сейчас, — предлагаю я, чувствую, как голова становится легче. Моргаю, но в глазах становится все светлее и мутнее. Я уже испугалась, что сейчас упаду в обморок, но этого не произошло. Видимо, переутомилась.

— Все хорошо? — Дин замечает, что я часто моргаю и хмурится, переставая жевать.

— Да, да, — я отмахиваюсь и смеюсь. Смех сам вырвался из меня — без моего позволения. Я начинаю нервничать. Опуская глаза в тарелку и насаживаю мясо на вилку. Мясо стало ярче — как из фальшивых реклам, когда продукты красят обувным кремом или всякой хренью для сочности. — Просто что-то попало в глаз. — Для правдивости протираю подушечкой пальцем уголок глаз, стараясь не размазать тушь.

Дин сглатывает. И я слышу это очень громко.

— Ладно, — Дин продолжает есть, не сводя с меня стального взгляда. — Налить тебе еще вина?

Я морщусь от этого слова. Вино! С таким туманом в голове это слово звучало для меня как смертный приговор. Хотелось воды. Простой.

— Воды. Можно? — Меня отпускает и вдруг становится так хорошо и легко, что хочется плакать. — Холодной. — Добавляю я на выдохе.

— Конечно, Райли. Все, что хочешь. — Дин с улыбкой встает из-за стола. Проносится мимо моего лица, касаясь пальцами щеки. Моя голова невольно отклонилась туда, откуда тянулся шлейф его духов. Тело совсем не слушалось меня. Делало то, что считала нужным. Вопреки моим приказам.

— Ты могла бы и умереть, знаешь ли. Но тебе повезло, — говорит Дин и холодная стрелка страха пронзает мои внутренности. Живот сдавливает спазмом и стягивается все сильнее.

— Что? — выпаливаю я, поворачиваюсь на стуле и кладя локоть на спинку стула. Смотрю на него — протягивает мне запотевший стакан воды.

— Ты могла бы и умереть, — повторяет Дин таким голосом, словно желает мне доброго утра. Я смотрю на него в неверии. — Если бы села в то утра в машину своего дружка. Ты могла бы сейчас быть мертвой. Правда странная жизнь?

Дин ухмыляется и занимает место передо мной. Смотрит на меня, упираясь локтями о стол.

— Да, это верно, — я пью воду так жадно, что она стекает по подбородку и тонкой струйкой льется мне на колени. Я чувствовала кожей, как платье там становится мокрым и очень холодным.

— С тобой точно все хорошо?

Вытираю подбородок тыльной стороной ладони и поднимаю на него глаза. Скрещиваю ноги от приятных ощущений в мышцах. Мое тело было возбуждено. Я понимала почему так присходит.

— Да, все нормально. Вино крепкое оказалось, — вру я, хотя даже не могу сказать точно, ложь ли это. Я не знала причины, почему чувствовала себя как под наркотиками. Все предметы на столе увеличивались в размере и стали ярче; красота мужчины напротив — еще более ясной.

— Ты часто думаешь о смерти? — Дин берет без спроса мой дневник и открывает его. Я хочу запротестовать, но почему-то не делаю этого. Мне с горячностью хотелось, чтобы он прочитал его. Чтобы знал все о моих страхах; знал обо всех моих тайнах и желаниях. Чтобы он нагло влез в него и узнал, какая Райли Бертолуччи на самом деле. Хотела обнажить перед ним свою душу.

— Довольно часто, — признаюсь я, сжимая края стола до боли в ладонях. С невероятным трудом удерживалась, чтобы не схватиться за бокал и не выпить все до дна. Мне дико хотелось ощутить на языке кисло-сладкий вкус вина. Но я знала, что после — мне станет еще хуже.

— И ты хотел бы умереть? Прямо сейчас. Сегодня.

Слова Дина больно ударились об ушные перепонки. Казалось, он говорит мне прямо в ухо. Но он спокойно сидел напротив и листал мой блокнот. Его рука была такой большой.

— Нет, я бы не хотела, — честно ответила я, не чувствуя в этот момент ни совести, ни стыда, ни блоков: подсознание всплыло на поверхность как бутылка с посланием, и Дин мог читать меня как хотел. Спрашивает что-то — я честно отвечаю.

— Я желаю смерти отцу. Я желала смерти и матери тоже, — читает вслух Дин, воля пальцем по бумаге и отпивая вина. — Потому что она слабая. Она виновата! Она уничтожила нас! — Дин читает драматично, с эмоциями — прямо как написано там. — Мне стало легче, когда она умерла. Она отняла мое сердце. Моя любимая мама! Я так любила ее. Мамочка! Но я наконец-то я почувствовала свободу, когда она вышибла себе мозги. А отец... — Дин смотрит на меня. Я жую губу как жвачку и смотрю в стол, словно выжидаю вердикта суда. — А отец пусть сдохнет в муках. Я желаю ему самого плохого. Сукин сын.

Голос Дина мягкий как растаявшее мороженое. Не обвиняющий. Он не ненавидит меня. В его глазах нет осуждения, только любовь и жалость ко мне. Он меня понимает, я точно это знаю.

Я все-таки беру бокал и делаю глоток. Дин дает мне это сделать, но потом забирает у меня его из рук и поднимается со своего места. Выливает в раковину и моет бокал, оставляя на столешнице.

Тянусь со стоном через стол. К блокноту, хочу взять. Тяну за ляссе, но палец Дина, подобно выстрелу из арбалета, вонзается в бумагу, не давая ни единого шанса его заполучить. И я оставляю попытки вернуть себе то, что мое по праву.

Он облокачивается бедром о стол. Я поднимаю на него глаза и смотрю на его сосредоточенное лицо — он снова пялиться в блокнот. Читает его. Взгляд такой, что кажется, — там указана дата, когда произойдет второе пришествие Иисуса.

Представлю, как отец небесный спускается к нам, к грешным, грозно прорезая поднебесье.

— Можно мне прочитать еще? — спрашивает ласковым тоном он, пододвигая ко мне стул. На кой черт он спрашивает, если уже делает это?Садится очень близко ко мне. В одно мгновение я вижу на его лице зловещее, дьявольское выражение, но в следующую секунду — на его лице настороженность и взгляд, полный заботы.

Голова кружится.

— Так можно?

«Нет, нет!» — хочется воскликнуть мне, но я киваю, позволяя ему и дальше копаться у меня в голове. Расковырять мне душу. Зачем я ему это позволяю — не знаю. Просто не могу сказать ему «нет». Никак не могу. Дин — первый человек, не считая меня, коснувшийся этого дневника. Его имя, его голос, крепко ассоциировались у меня с безопасностью, защитой. Заботой.

— Весь мир для меня — большое злое нечто, где каждый день нужно выживать, — его губы прямо около моего виска. Одна его рука покоится на спинке моего стула. Пальцами едва касался моей кожи, от этого хотелось этого еще больше. Было так приятно... — С этим я с тобой согласен. Мир — зло. Ты на сто процентов права. — Прочищает горло и переворачивает с приятным шелестом плотную страницу. И читает дальше. Но я его уже не слышу. Его голос теряется на фоне всех остальных голосов, возникающих в разуме.

«Я хочу убить отца»

«Сучка! Шлюха! Проститутка? Псих!»

«Мама! Зачем ты взяла пистолет?!» — у этих слов мой голос. Я никогда не слышала свой голос со стороны. Это было странно.

«Ты никогда не станешь актрисой! Только через мой труп! Не смей перечить отцу! Не смей!»

Все эти слова звенят в ушах. У каждой мысли есть свой голос. И они перекрикивают друг друга. Я закрываю уши руками. Изо рта вырывается сдавленный вопль и я начинаю громко рыдать.

— Райли? — слышу встревоженный голос. Дина. Господи, помоги мне, Дин! Он хлопает меня по щекам, нависая надо мной. Я открываю глаза и вижу, что сжимаю в руках свой блокнот, чуть не ломая его надвое.

— Ты в порядке? Зачем ты это читаешь? Тебе не обязательно читать все это, — мозолистые руки Дина обхватывают мое лицо, но лица я его не вижу. Я не могу открыть глаза, они словно были склеены монтажной пеной. — Закрой блокнот!

Что он несет? Это ведь он читал мой дневник!

— Отведи меня в комнату! — выпаливаю я, вставая из-за стола так резко, что чуть не переворачиваю стол. Тарелки и приборы подпрыгивает и звякают. Бутылка вина падает и ярко-красная жидкость окрашивает скатерть.

Кровавые пятна. Теперь останутся опять пятнышки от вина. Нет, это была кровь! Там, наверху. Нет, это не кровь... Не кровь. Вино!

Голова разрывается от бредовых мыслей.

Вижу лестницу. Белую дверь. Стену с узорами, что рисует голубой лунный свет из окна.

Кровать.

— Поспи. Ты перебрала с вином. Или что-то приняла, я не знаю, — Дин укладывает меня на кровать, не снимая с меня платья. Снял только обувь. — Поговорим завтра, ладно?

Дин вздыхает.

— Ладно, — я поворачиваюсь набок, а кажется, словно кто-то толкнул со всей силы ногой в плечо — так ощущалось каждое телодвижение. Я закрываю глаза, постанываю от тошноты. Краем уха слышу скрип несмазанных дверных петель.

Дин ушел.

Проваливаюсь в черное, вязала ничто. Там звенит тишина. В ушах стоит тревожный свист.

Просыпаюсь от того, что меня трясет. Точно если бы я оказалась на борту корабля, что только что налетел на крепкую волну. Сквозь сон прорезаются глухие деревянные стуки.

Тык-Тык.

С трудом разъединяю веки и вижу над собой лицо Дина: он тяжело пыхтит, лицо испещрено гневом и злобой. Я хочу что-то сказать, но он впивается мне в губы жестким поцелуем, что я почувствовала как соприкоснулись наши зубы. Он облизывает мою губу, что мне приходится зажмуриться. Ни на нем, ни на мне нет одежды. Его огромное тело вбивается в меня так яростно, что кровать нещадно бьется о стену. А голова моя — о кровать.

Он — молот, я — накаленное железо.

— Ты не ценишь себя! — плюются ядом Дин, вжимая мои запястья над головой. — Ты опустилась на дно так сильно, что тебе уже плевать на себя! Грязная, грязная шлюха.

Стены сжимались, дико пульсируя и двигаясь волнами. Как нечто живое. Казалось, сейчас стены дадут трещину и в комнату прорвется мощный поток крови, в котором мы с Дином захлебнемся.

Пытаюсь его скинуть с себя, но руки слишком слабые. Я все еще находилась в полубреду: я то видела лицо Дина перед собой, то перед глазами вспыхивали картинки со дня самоубийства матери. Глаза Маг, высокий смех Феликса. И свое собственное лицо: безжизненное, отрешенное, глупое. Словно я смотрела в зеркало, подойдя к нему вплотную.

— Вот так ты хотела? Тебе это нравится? Быть грязной шлюхой, которую используют? — рычал мне на ухо он, а затем схватил больно за волосы и перевернул на живот. Корни волос так тянуло, что уже даже и не чувствовалась боль между ног, когда Дин грубо в меня вошел. — Хватит вести себя так! Полюби себя! Начни себя ценить! — Ладонь Дина сжимала мою шею спереди. — Ты никому не нужна, кроме меня! Никого! Никого!

«Никого!»

«Никого!»

С каждым «никого», голос Дина превращался в голос толпы. Осуждающей, злой толпы. Из глаз брызнули слезы, а уже в следующий миг я сидела на прохладном полу, зажавшись в угол и схватившись в панике за волосы. На мне не было одежды. Ребра болели интенсивных вздохов и рыданий, глаза засохли.

Я посмотрела на свои руки. В пальцах запутались черные длинные волосы. И было их много.

Это были клочки моих волос.

На трясущихся ногах поднимаюсь, держась за стену и надеваю первое, что попадается на глаза — ночную сорочку. С дико колотящимся о грудь сердцем, словно тигр, бьющийся о клетке в надежде вырваться, открываю дверь и выхожу в коридор.

Везде тихо. Слышно только тиканье часов на первом этаже. Руки трясутся, ноги трясутся.

Я с трудом переставлю ноги и добираюсь до двери Дина. Мне не было страшно. Не после того, что мне пришлось недавно пережить.

Открываю дверь и распахиваю ее достаточно широко, чтобы увидеть кровать. Дин лежит на животе, обняв крепко подушку. Одна нога торчит из-под скомканного одеяла. Вид его был таким спокойным и безмятежным. Было невозможно поверить, что некоторое время назад он меня жестоко изнасиловал и причинил боль. Кожа лица сияла от лунного света, из приоткрытого рта выпархивало сбивчивое сопение. Дин был несомненно погружен в глубокую фазу сна.

Может ли быть такое, что весь прошлый вечер мне приснился? Или что еще хуже: может ли быть такое, что отмена моих таблеток сделала меня сумасшедшей? Как объяснить то, что я рвала на себе волосы, забившись в угол как раненная гиена после неудачной вылазки за добычей?