Глава 17

Дин отказался ехать в Айдахо вчера и позавчера тоже, ссылаясь на то, что ненавидит своих родственников, а они его. А еще потому, что не хотел меня оставлять без присмотра ни на минуту.

Даже тогда, когда холодное тело его отца лежала в гробу, дожидаясь сына.

Я была благодарна ему за заботу, но долго уговаривала его поехать в Покателло, чтобы он мог увидеться  напоследок с самым родным его человеком. «Увижу на похоронах, мне и этого хватит» — ответил он, и мы никуда не поехали в первые два дня со смерти Соломона — так звали отца Дина. Его отец был индейцем, а мать белой американкой из Кентукки.

Мы оба были не чистокровные американцы.

Наступил день похорон. Небо заволокло тучами, но дождя не намечалось. Пока что. Птички пели траурный марш, собираясь стайкой на суку.

Собралось не так много людей, как мне казалось. И я не могла не считать это большим плюсом.

Дин сегодня надел черный строгий костюм и черные лакированные туфли вместо привычных ему ковбойских сапогов. Волосы аккуратно уложены (в этом ему помогла я, воспользовавшись дорогущим лаком для волос). Он не хотел, ворчал, но я настаивала на том, что это ему нужно, мол защитит от ветра и не даст прически превратится в безобразное нечто.

Мероприятие проходило в небольшом доме из красного кирпича. Во дворе палисадник с розами и еще множеством цветов. Отец Дина, кажется, любил цветочки.

Внутри все выглядел очень красиво: бревенчатые стены; много красивых, дорогих на вид вещей; закрученная лестница в два этажа, с множеством фоторамок на стенах; длинные столы с белоснежными скатертями; горы еды и море выпивки. Особенно выпивки: алкоголя было так много, что, казалось, пришла на ярмарку, где дегустируют разные сорта пива, коньяка, водки, вина.

— Вы родственница Соломона? Впервые вас вижу здесь.

Отвлекаюсь от огромной золотой вазы, что привлекла мое внимание и поворачиваюсь. В голове крутятся шестеренки, пока я придумываю наилучший ответ.

Передо мной стоит блондинка, на вид чуть за пятьдесят. Напудренное белое лицо, огромные пышные ресницы. Фальшиво улыбается мне, а глаза ее напоминали мне рептилию. Ящерицу. Или змею какую.

— Нет, я не...

Моей талии касается чья-то рука.

— Она со мной, Дженна, — Дин возникает у меня за спиной, словно вырос из-под пола. Его голос твердой. Поднимаю на него глаза, благодарная, что он, как всегда, спасает меня. — Я попросил ее приехать со мной. Для поддержки. Она моя старая подруга. Шарлотта. — Шарлотта? Дин знакомит меня с ней выдуманным именем, глядя на женщину в упор.

Блондинка задумчиво кивает, теребя жемчужные бусы на груди. Ногти крашеные в ярко-розовый.

Я вежливо улыбаюсь и протягиваю ей руку. Она отвечает мне взаимностью, скептически сканируя мое лицо.

— Твоя девушка? — интересуется она. Она была удивлена этому. Словно у Дина не может быть девушки.

Хлопнула дверь. Кто-то занес в дом ящики с фруктами. По дому пронеслась очередная волна гула: кто-то болтал, кто-то пил, а кто-то рыдал.

— Нет, — заявляет железно он.

Чувство обиды раздулось до размера булыжника и рухнуло в желудок.

Дин посылает мне безмолвный ответ одними лишь глазами, как бы говоря: «Не бойся, милая, просто доверься мне», и поправляет галстук, озираясь по сторонам. Так непривычно видеть его с выбритыми под ноль лицом. Стал моложе на несколько лет точно.

— Дин, почему ты не приезжал столько лет? — Дженна — кем она являлась ему я не знала — сжимает в руках какой-то конверт. Ее голос выражает крайнее сочувствие. Но не покойному, а Дину. Ее светло-голубые глаза сияют подобно лазурному берегу на солнце, на который вечно набегают волны. Поджимает красные, тонюсенькие губы. — Отец бы простил тебя, Дин. Он же твой отец как никак. Эта собака ничего не значила! А теперь время не воротить. Соломон мертв. Разве тебе не жаль потерянного времени?

«Собака?» — задумалась я, не понимая, причем тут вообще собака. Отец Дина прекратил с ним общение из-за собаки? Что за нелепость?

— Отец не хотел меня больше видеть! Он сказал это прямым текстом, — сказал Дин, балансируя между спокойно и гневной речью. — Ты знаешь не хуже меня. И я не буду это обсуждать снова!

Дин двигает челюстью, рассматривая гостей.

— Дин, прошло столько лет! Ты был ребенком! Ты не понимал, что делаешь.

— Зато он знал, что делает. Он меня выгнал.

— Дин...

— Нет, — перебил он. — Давайте просто проводим папу в мир иной, и я поеду домой? Буду за это премного благодарен. — Дин хватает меня за руку и уводит куда-то, лавируя между скоплением людей и их монотонных голосов.

Женщина смотрит нам вслед с раздосадованным выражением лица.

— Дин, что за собака? Объяснишь? — Я не могла идти так же быстро, как Дин — на мне была черная юбка карандаш, сковывающая движение. Весь прикид был траурный. Я нашла пару вещичек, что почти никогда не носила, который идеально подошли для данного мероприятия.

— Не сейчас.

«Это собака ничего не значила!» — вспыхнули в памяти слова той женщины и нахмурилась. Мне было интересно узнать, что это за собака такая.

Дин вывел меня на улицу и остановился под большой длиннорукой ивой. Сквозь мрачное, серое небо пробилось несколько лучиков солнца, разрезая землю ярко-золотыми полосами. Птицы не переставали чирикать, резво играя друг с другом наперегонки; перелетали с одной ветки на другую. Пахло на улице едой ничуть не меньше, чем внутри. Всевозможные запахи перемешались, и я поморщилась: на дух не переношу этот запах — запах смерти. Особенный, страшный запах, который витает только вокруг домов недавно усопших.

Так пахло на похоронах мамы.

— Плохая была тебя сюда приезжать, — говорит Дин, потирая переносицу и выдыхая. На лбу выступил пот. Он быстро сметает его пальцами.

— Нет, не плохая. Это ведь похороны. Не свадьба и не день рождения. Ты не мог отказаться. Мы должны были здесь быть. — Сжимаю его руку.

На нас пялились несколько человек, и моя паранойя стала набирать обороты: в горле встал комок страха. Мне мерещилось, что каждый из пришедших может оказаться маньяком, терроризирующий Карсон-Сити уже как пару недель.

Он до сих пор не пойман. Ханс оказался прав: маньяком оказался не Честер. И эта мысль каждый раз подбивала почву из-под моих ног, думая об этом. А думать приходилось часто.

— Он сказал, что видеть меня не хочет даже когда умрет. — Дин смотрит себе под ноги и покусывает губу. Он все так же нервничал и злился.

Я пока не стала спрашивать, что стало причиной тому, что его отец смел сказать подобные слова родной сыну, своей крови. Прежде мне нужно было успокоить Дина и объяснить ему, что все нормально. Теперь мы вместе. Он больше не один.

— Скоро все закончится, — убираю скрюченный листочек с его плеча, — и мы поедем домой. Приготовишь нам какую-нибудь вкусняшку по рецепту из интернета, а потом мы с тобой сядем и выпьем во дворе.

Дин взглянул на меня, и на его лице появилось что-то похожее на улыбка. Но глаза все еще были полны раздражения и грусти.

— Ты чудо, — чуть помедлив сказал он, стараясь не улыбнуться сильнее.

— Ты тоже, — по лицу расползается улыбка, но я останавливаю себя. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь подумал, что мне весело на похоронах его отца. Судя по всему, у Соломона и так был повод ненавидеть сына. Какой — я не знала, но знали, по видимому, многие его родственник. Дженна, к примеру. Его тетя, как он мне объяснил. И усугублять его положение мне не хотелось. Вдруг родственники не любили Дина. Я была намерена узнать, в чем дело. Ему придется все объяснить.

***

Похороны прошли отлично. Если такое слово можно употребить. Дождь не пошел, тучи так и остались висеть на небе. Гроб вынесли и понесли к катафалку. Отец Дина велел при жизни, чтобы похороны прошли в его собственном доме, и никак иначе. Его просьба была выполнена.

Отец Дина был настоящим индейцем — я бы сразу так подумала, встретив его на улицу. Но длинной, черной косы у него не было — так я всегда представляла людей с индейцев. Думала, так выглядят все они. Дин, видимо, посчитав меня дурочкой, объяснил, что все куда сложнее, и, скорее всего, я даже встречала уже несколько индейцев, но те были настолько «белого» типа внешности, что мне и в голову бы не пришло, что они могут быть индейцами.

Дин и сам был наполовину индейцем, но совсем был не похож: у него были зеленые глаза, не настолько смуглая кожа, как у его отца, и волосы — у Соломона были темно-коричневые, а у Дина русые. И все же, что-то от отца в нем явно было.

Мне определенно нравятся индейцы. А точнее, один из них.

Мы поехали на кладбище вслед за «машиной смерти», и за это время начался дождь. Полило как из ведра. Настолько мощно, что дворники не справлялись со своей задачей как полагалось.

Чтобы бросить горстку — влажную, конечно — земли на крышку гроба Соломона, нам пришлось стоять и мерзнуть под зонтом, дожидаясь конца отпевания. Дождь косо обрушивался на всех пришедших проводить старого индейца в последний путь. Из-за яростных порывов ветра почти никто не смог остаться сухим.

Дин смотрел невидящим взглядом на гроб, когда его сунули в яму и стали закапывать. Вода лилась по его лицу: губам, глазам, ресницам. И потому, было трудно определить, плакал он или нет. Его лицо было каменным, лишено эмоций и чувств. Из него словно вытащили душу и развеяли на сыром ветру.

Нащупала его ладонь и переплела наши пальцы.  Дин не сжал мои пальцы в ответ, как всегда это делал. Мы вместе. Мы заодно. Воды стекала по нашим сцепленным и замерзшим рукам, щекоча кожу.

Через минуту он оживился: часто заморгал и спешно развернулся, сжав до боли мои пыльцы. Мне пришлось подавить стон. Повел меня прочь из кладбища, вытирая рукавом пиджака, хоть он и был мокрым насквозь, раскрасневшееся лицо.

— Мы не вернемся туда? Будет фуршет, — говорю я; следуя за ним. А у меня был выбор? Дин буквально волочил меня за собой, как мешок с картошкой. — Думаю, твои родственники хотели бы с тобой поговорить. — Каблуки протыкали мягкий грунт и застревали, что несколько раз я чуть не лишилась своей любимой пары туфель.

— Не может быть и речи, — бурчит Дин, резко открывая скрипучую дверь пикапа со стороны пассажира и ждет, пока я сяду. — Мы уезжаем.

— Эй! — Выдергиваю руку из его стальной хватки. — Успокойся. Не нужно так заводится!

Дин вонзает меня острый взгляд зеленых глаз, но затем успокаивается. Делает глубокий вдох через нос, возносит голову к плачущему, грозному небу, упираясь ладонями в бока.

— Прости, — говорит он уже более спокойным тоном. — Просто идет дождь... и я бы не хотел, чтобы ты заболела, Райли. О моих родственниках и фуршете можно поболтать и в машине. Но я все равно туда не вернусь. — Смотрит мимо меня, засунув руки в карманы строгих черных брюк.

Пришедшие почтить память Соломона стали потихоньку расходиться. Женщины спотыкались, их спутники помогали им, придерживаясь за плечи. Кладбище стало пустеть. Лишь одинокие каменные ангелы, сложившие руки в молитве и вороны остались среди усопших.

Машины за оградой по одной уезжали, оставляя в прохладном воздухе выхлопные клубы газа.

— Ладно, — я сдаюсь и залезаю в машину. Радуюсь, что сиденья кожаные — так они не отсыреют и не будут вонять, как мокрый пес.

Дин обходит машину и занимает водительское место, громко хлопая за собой дверью, что я аж вздрогнула.

Он поджал губы и посмотрел на меня.

— Плохо закрывается дверь. Поэтому хлопнул так громко. Со мной все хорошо. Я спокоен. — Пояснил Дин, видя, что я насупилась. — Прости за грубость, Райли. — Шумно выдыхает.

Да, из-за тебя я чуть не сломала ногу. Хорошо бы тебе извиниться за свои выпады, Дин.

— Порядок, — говорю я.

Достаю из своей небольшой кожаной сумочки пачку сигарет. Открываю и вижу — все содержимое мокрое. Дерьмо. Благо, там не было ничего важного: паспорта или других каких документов. Но намокла пачка сигарет, а я так хотела покурить! Мне была необходима одна сигаретка. Эти белые палочки уже долгое время мои лучшие друзья: всегда помогут, не станут тебя обсуждать, всегда рядом. Да, они медленно убивали меня, но и даровали необходимое мне спокойствие...

— Возьми там, — Дин указывает кивком на бардачок, выезжая задним ходом, а затем резко толкает вперед рычаг на коробке передач.

Открываю и достаю оттуда пачку сигарет. Из-за тряски волосы выпадали из-за уха. Сигареты «Pall Mal». Никогда не курила такие, но грех сейчас думать об этом. Сейчас сойдут и эти.

Мы выбираемся на ровную асфальтированной дорогу и я немного успокаиваюсь. Машину перестает укачивать на ухабах и желудок, в котором сегодня оказалось только кофе, перестает ныть.

Впереди долгая поездка под дождем, а после — дом. Наш дома. Единственное место, где мне на сегодняшний день комфортно и безопасно.

— Расскажешь, почему ты не общаешься с родственниками? И почему отец, по твоим словам, тебя ненавидит? — Выдыхаю дым вместе со словами. Я решила спросить самое главное, когда залом на его переносицу выпрямляется — признак, что злится Дин уже не так сильно. — Да, и что это за история про собаку?

Мои плечи опустились: стресс и волнение медленно стати покидать мое тело с каждой новой затяжкой. По прибытию нужно выпить таблетку лоразепама и немного вздремнуть.

Дин какое-то время молчит. Глядит зеркало заднего вида, сжимая челюсть и хмуря брови. Язык его тела говорит: «Отвали от меня, ладно?», но нет, я не сдамся. Я хочу знать о нем как можно больше. А желательно — все. Он обязан мне открыться. Раз мы заодно, значит у нас не должно быть друг от друга секретов.

Дома я расскажу ему о том, как умерла моя мать. Кто стал причиной ее смерти. Я поделюсь с ним всей болью, что жгла долгие годы — как паяльником — мою душу и сердце. Я знаю, что Дин поймет меня и примет все, что бы я не сказала. Тоже самое я была готова подарить и ему.

— У отца была собака. Сучка. Звали ее Сиху, что по-индейски означает «цветок», — начал свой рассказ с этого Дин, и пока все шло довольно замечательно. — Отец очень любил ее. Заботился о ней, даже покупал ей еду, которую она больше всего любила. Баловал ее. — Взглянул на меня, продолжая держать руки на руле. Задержал на мне свой взгляд, затем отвел и продолжил: — А про меня часто забывал, считая, что мальчик, которому семь лет — уже почти мужчина! Мол, я сам могу о себе позаботится. И должен учиться быть самостоятельным!

Я внимательно слушала его, закурив уже вторую сигарету. Первая потушилась, когда я стряхивала пепел из окна.

Щелк, щелк, и я готова слушать дальше.

— Мама моя умерла про родах. У меня не было матери. Только отец. Вот тебе первый факт обо мне.

Я киваю. Дин оценивающе оглядывает меня.

С каждой минутой Дин все больше и больше открывался мне, вручая мне одну за другой ключи от потайных мест его души.

У него, как и у меня, не было матери. Его погибла намного раньше моей, но сути дела не меняет. Теперь еще и отец. Бедный Дин, остался совсем один. Сестер и братьев у него тоже нет.

— Продолжай, — попросила я, затягиваясь сигаретой. След губ отпечатался на фильтре.

— Сиху. Собака. Однажды она заболела. — Дин перекрутил руль, свернул с дороги и вскоре мы покинули город, в котором родился и рос Дин — Покателло, штат Айдахо. Из которого его сослал Соломон. — Отец вечером приехал с работы, — мы выехали на проезжую часть. — Работал он прорабом. У него была своя строительная бригада. Не суть! — Дин нервно махнул головой, сжав пальцы на руле сильнее. Брови подрагивали. Это можно было увидеть, если присмотреться. — Приехал с работы, значит, и всполошился, когда нашел Сиху, лежащую на пороге дома в собственной рвоте и дерьме.

Что?

Дин на минуту замолчал. Слышны были только рев двигателя и барабанная дробь дождя по крыше. В салоне пахло розой — ароматизатор на зеркале — и сигаретным дымом. Резкие запахи били в нос. Как бы у меня не заболела голова.

Дин шумно сглотнул слюну, до сих пор ничего не говоря. Я представила это бедное создание в рвоте и виде и меня аж передернуло. Мне было жаль ее. Я надеялась, что собака выкарабкалась. Но чтобы узнать, мне нужно было услышать всю историю.

— И что было дальше?

— Отец стал винить меня. Кричал. И избил. Как он всегда делал, когда ему что-то не нравилось. — Дин горько усмехнулся. — Он весь вечер провел в ветеринарной клинике, пытаясь ее спасти. Но ничего не вышло. Сиху умерла от отравления. Я в это время ел свои губы от боли, рассматривая в зеркале спину. — Дин закусил губу. — Она вся была исполосована порезами от провода. Отец бил меня им.

Пропустив часть, от которой у меня встал в горле ком злости, я спросила:

— А собака...Она что-то съела не то?

Напротив мчащийся грузовик осветил фарами лобовое стекло.

— Крысиный яд.

Я изумленно свела брови вместе.

Мне было тяжело это слышать. Восприняла это как свою личную боль. Я проработала в приюте для животных полгода. Это было позапрошлым летом. И за это время делала для друзей наших меньших все, что могла: кормила их из собственного кармана — часто не хватало средств, чтобы должным образом позаботиться о всех наших подопечных, — искала им хозяев, развлекала их, дарила любовь. А когда уволилась, сразу откликнулась на вакансию и стала волонтером в доме престарелых — я стала помогать старикам.

Все это я делала из чувства никчемности. Да, в основном из-за этого. Мне тогда было особенно погано. Я только вышла из клиники после попытки самоубийства. Поэтому, мне нечем гордиться. У меня нет права назвать себя человеком добросердечным, ведь делала я все это только потому, чтобы не чувствовать себя мусором; призраком общества; бесполезной мясной грудой. Но я рада, что смогла помочь тем, кто не мог помочь себе сам. Тем, от кого все отказались. У кого никого не было.

Мне есть что вспомнить; чем себя тешить.

— Как она достала его? — поинтересовалась я, возвращаясь к истории с собакой Соломона.

— Я скормил ей его.

Сердце ухнуло в пятки от признания Дина. Его острый взгляд буравил меня, проделывая во мне дырку. Он явно ждал ответа, но я не знала, что на подобное ответить. Я пребывала в полном недоумении.

— Скормил? — вкрадчиво переспросила я в надежде, что у Дина найдется какое-то веское объяснение сказанному. У Дина ведь у самого собака. Он должен понимать, какого это — лишиться друга. Но тогда он был ребенком. Может, в этом и дело — в детской дурости?

— Верно, — подтвердил он. — Я убил Сиху. Потому что хотел сделать больно отцу. Лишить его объекта воздыхания. И я сделал это. Мне стало легче. Сиху захоронили, и теперь у отца остался только я один. Я думал, что теперь у нас все будет хорошо. Что теперь все внимание будет уделяться мне одному, но.. — Дин сжал челюсть. Ноздри расширились, трепетали. В глазах вспыхнул огонь, черты лица ожесточились. — Ничего подобного не произошло. Отец выгнал меня из дома, обозвав жестоким, садистским ублюдком и отправил к дедушке. Мне тогда было восемь лет. И сказал, что...

«Что больше не хочет тебя видеть» — мысленно закончила я за него, прервав его следующим вопросом:

— Он узнал, что это ты отравил собаку?

— Я признался. Я всегда был честен. И не мог врать отцу, — по щеке Дина прокатилась слеза. Глаза его были как из стекла. Нечеловеческие. — И тебе врать на хочу. Поэтому рассказываю все сейчас. Я знаю, что ты меня поймешь. И знаю, что сможешь принять и то, что я расскажу тебе скоро.

— Что? Что именно?

— Узнаешь. Чуть позже.

Дин потянулся к моему лицу и положил трясущуюся, вечно горячую ладонь мне на щеку. Шершавый, грубый палец очерчивал голые швы на моей щеке — пластырь я сняла вчера, он мне дико надоел, вечно мешался. Хоть я и считала, что с ним куда лучше: так мое лицо выглядело менее уродливым. Дин сказал, что я прекрасна с этим шрамом — что это мой отличительный знак. Некое напоминание, что я боролась за свою жизнь и выжила. Напоминание о том, насколько отравительный и опасный может быть наш мир; насколько мерзко человеческое существо.

— Ты мне важна, Райли, — с искренней улыбкой говорит Дин, помня, что я попросила его не говорить: «я люблю тебя». Слеза сорвалась с его гладко выбритого подбородка — перед сегодняшним мероприятием он сбрил свою трехдневную щетину — и упала на его брюки, впитываясь в ткань, как червь в черный погост.

В полночь мы остановились в Солт Уэлс — еще один город в Неваде, где я была впервые. Сняли номер, чтобы переночевать. Дин представил нас фейковыми именами. Уже второй раз за сегодня.

Почему? К чему такая скрытность?

Дин, конечно, ни за что бы не признал этого, но иногда его желание не иметь с людьми ничего общего переходит границы и он начинает вести себя как самый настоящий параноик. Словно мы вражеские агенты, за которыми охотятся ЦРУ, и нам нужно скрывать все, вплоть до наших имен.

Спали мы на разных кроватях.

Всю ночь я ворочалась от удушающей жары и не могла уснуть. Считала линии на потолке, которые рисовал лунный свет, проникающий через жалюзи в номер. На улице послышался вой полицейской сирены и чей-то высокий смех.

Я напряглась, сжав кулаки.

Но затем вспомнила, что мы не в Карсон-Сити, и здесь мне мало что может угрожать. «Чтоб ты сдох! Кто ты такой? Кем себя возомнил?» — проклинала я безгласно убийцу, столько раз заставивший меня волноваться и трястись от страха. Того, кто до сих пор орудует близь дома Дина. Кого до сих пор не поймали. Иногда мне кажется, что он ждет меня — хочет заполучить именно меня. И пока не убьет, не сожжет мой труп, не остановиться.

Но это был бред. Паранойя. Маньяк не знал меня. Не мог знать. Иначе бы давно убил.

Я не лучше Дина. Мы оба параноики.

Мне хотелось тихо пробраться и лечь с Дином. Ощутить себя в безопасности. Прижаться к его широкой спине и крепко обнять, уткнувшись носом меж его лопаток. Спорю, что от него как всегда божественно пахнет. Это теперь был мой любимый запах. Древесно-персиковый аромат. 

Но пока я размышляла о Дине: вспоминала его черты лица, его смех и милую улыбку со шрамом, я задремала. А проснулась уже на рассвете, когда солнце только-только появлялось в небе.

Дина нигде не было. Кровать заправлена, хотя после нас, в любом случае, сменят простыни. Эх, только за это можно любить его — он всегда старается всем облегчить жизнь; как-то помочь.

Я стала думать, что он бросил меня здесь, в этом захудалом мотеле, ведь кому нужна такая психичка, как я: вечно создающая проблемы и глотающая горстями разнородные таблетки. Но мои опасения рассеялись, когда входная дверь со щелчком распахнулась и на пороге возник Дин с бумажным пакетом еды на вынос и огромными стаканами капучино.

Я потерла сонные глаза и улыбнулась, щурясь от ворвавшихся в номер июльских лучей. Пальцами ног касалась теплого пола. Дин улыбнулся мне в ответ, подняв на уровень груди все то, что принес для нас.

Я не знала, могу ли влюбиться в него сильнее.

Кажется, нет.

Больше уже просто невозможно.

С парковки выехала красная машина — я видела через окно, наш номер был на первом этаже — и, стирая резину, с визгом рванула прочь под песню «Wonderful life» — британской группы «Black», громко льющейся из салона.