Глава 10

Весь вчерашний день, — а точнее — его остаток, когда Дин спас меня от маньяка и привез домом, — я проспала. Сил не был даже встать и поесть. Дин мне в этом помог: принес мне утром большой йогурт, шоколадные вафли и стакан молока. На обед — сэндвич с куриным мясом. Говорит, мне нужно обязательно это сесть, ведь я потеряла много крови.

Как обычно, я ему доверилась и делала как он просит. И сейчас я действительно чувствую себя гораздо лучше. Благодарю мысленно Дина за заботу, переворачиваюсь набок и снова поддаюсь сну, оказываясь в блаженном небытие.

Распахиваю глаза. Опять лежу на кровати. От меня ужасно воняет. За окном темнеет. Цвет неба отлично сочетается с моим прикидом: такое же  грязно-голубое, как и мои джинсы, испачканные грязью после яростной схватки за жизнь.

Сажусь на кровати. Касаюсь пальцами лица. В мозг врезаются события вчерашнего дня, заставляя защуриться. Меня начинает тошнить от голода и злоупотребления сном — я так много сплю, что во рту вата, а голова тяжелая и вечно болит.

«С высокой вероятностью у тебя останется шрам» — нагло лезет в голову.

В ванной стою под ярким свечением люстры и отклеиваю осторожно от щеки пластырь, оголяя шов. Это было неприятно, не сказать — больно. Когда вижу уродливый порез зашитый нитью, в животе разрастается страх, становясь все больше, пока не заставляет меня взволновано заклеить рану обратно.

Я была похожа на монстра Франкенштейна. И ведь глупые даже не удосужились зашить кожу белой или бежевой ниткой, чтобы не было видно — зашили черной! Чтобы как можно больше людей обратили на меня внимание. Ведь я так это люблю!

Дина в доме не видно, поэтому сразу плетусь на улицу. Предварительно чувствую бегущее по низу живота волнение, боясь, что сейчас Дин снова наорет на меня и начнет как-то обзывать.

Нахожу его во дворе: чинит машину, позади него разгорается пламя в самодельном кострище из разномастных булыжников. На нем нет верхней одежды. Его руки в садовых сине-зеленых перчатках. Исполосованная шрамами спина поблескивает от пота, когда костер начинает дико приплясывать. Вся представшая предо мной картина напоминала индейский вечер, по завершению которого, каждый разойдется по своим вигвамам поговорить о дне насущном.

Интересно, присутствовал ли Дин когда-то на мероприятиях, что устраивают люди его племени. Дин из племени шайеннов — так он сказал, когда я поинтересовалась у него на днях, кровь какого племени течет в его крови. Между разговорами о том, что нам нравится в культуре других народов. А ведь так сразу и не скажешь, что он наполовину индеец.

— Привет.

Дин отвлекается от работы и смотрит на меня, вытирая тыльной стороной запястья пот со лба и под носом. Щурится и задумчиво жует уголок губы.

— Привет, — он дожидается пока я подойду к нему, и тогда возвращается к работе: крутит что-то в капоте гаечным огромным ключом, шмыгая носом и насупив нос. Мышцы перекатываются на мощных плечах и подрагивают, когда что-то не поддается его воле, и приходилось посильнее напрячься. Любая скульптура Лоренцо Бернини гасла по сравнению с его рельефным телом в тот момент. Даже статуя Давида ни годилась ни в какое сравнение. Только не говорите Бернини. Т-сс.

— Сломалась? — Оборачиваюсь на костер. Замечаю там низкий столик, на котором стояла тарелка с шашлыком из куриного мяса, а еще много тарелок с разными фруктами и ягодами.

— Да, типа того. Плевое дело. — Чешет большим пальцем бок и его сверкающая кожа пачкается — чуть выше ребра остается клякса машинного масла. — Это я собирался нести тебе, если бы ты себя плохо чувствовала и не смогла бы спуститься сама. — Устраивает руки на бедрах, немного оголяя зубы. Его улыбка была такая заразительная, что невольно хотелось ответить ему тем же. Смотря на него, мне всегда хотелось улыбаться. — Ты прости, что я начал без тебя... ужасно захотелось мяса и фруктов. Мне казалось, ты ко мне не присоединишься сегодня. Вот и...

Закусывает внутреннюю сторону щеки.

Я киваю, как бы говоря: «ничего страшного» и подношу пальцы к щеке — уже как привычка — чтобы почесать, позабыв о швах. Но Дин, как всегда, начеку — он успевает перехватить мою руку, не отрывая от меня цепкого взгляда.

— Осторожней, не забывай, что теперь там рана. По твоей глупости. — Напоминает Дин, уже в сотый раз, но уже доброжелательнее и шутливо. Но все еще с укором. Теперь я снова узнаю того Дина, который принял с радушием меня и моих друзей, притянув руку помощи, когда у нас заглохла машина посреди пустынной улицы, обрамленной отовсюду кукурузными полями.

— Да, знаю, — лениво ухмыляюсь и сажусь на один из стульев с болью в ноге. Волосы как пакли.

— Примешь душ или пока поешь?

Кажется, Дин чувствует, что от меня несет как от коровьего загона. О, еще бы! Пот, кровь, грязь... страх. Все это до сих пор лежало на моем теле и одежде. Всю одежду, которая сейчас на мне, я выброшу или сожгу прямо к этом костре — не хочется, чтобы хоть что-то напоминало мне о недавних событиях после моей вылазки в аптеку.

— Пока поем, — я улыбаюсь и притискиваю ладони меж колен, глядя на Дина снизу вверх. Ноги выпрямляю. Слышу хруст суставов. Это было приятно.

Беру кусок жареного куриного мяса и отрываю кусок зубами. Как всегда, стряпня Дина просто божественна. Пища богов, если хотите! С такой вкуснотой не страшно даже пожаловать к богам, заявив, что это наше им подношение.

Дин снимает перчатки, надевает на себя рубашку, что до этого висела на боковым зеркале пикапа и идет размашистой походкой ко мне.

— На тумбочке оставил тебе обезболивающее, видела? — Наклоняется над столиком и выбирает долго клубнику, словно колдуя над тарелкой.

— Не заметила. Но уже не так болит, все нормально, — отвечаю я, вытирая руки о себя — все равно скоро пойду принимать душ. Напротив носков моих тапочек, что выдал мне еще пару дней назад Дин, появляются сапоги Дина, когда он встал около меня; все мелких царапинах и потертостях.

Я поднимаю голову. Чуть не касаюсь носом его ширинки. Дин смотрит на меня сверху вниз. Пухлые губы изогнулись в дружелюбной улыбке. В пальцах у него сочный, ярко-красный плод.

— Тогда съешь клубничку, — протягивает мне, едва ощутимо касаясь влажной клубникой моих сухих губ.

Замираю, так и смотря на него как идиотка.

— Что? Не любишь? Давай, — просит он.

Я отвожу глаза, чтобы снизить градус смущения и отрываю рот. Подаюсь вперед, обхватывая губами мягкую клубнику и откусывая половину. Видимо, Дин недавно достал ее из холодильника: клубника была холодной. Так и хотелось есть и есть. Кисло-сладкий сок обволакивал рот. Не хватало только сливок, но и без того сойдет.

— И мне немного, — шутливо бормочет он и доедает за мной, выбрасывая хвостик прямо в костер. Ставлю сотку, он не долетел до огня.

Глотаю. Он садится на корточки. Ветер колышет его распахнутую рубашку, оголяя накаченный торс и четко очерченный пресс. От пупка тянется дорожка из коротких — видимо, недавно брился — волосиков, пропадающих из виду под ремнем. Заставляю себя не пялиться на него. Хочется нагло запустить пальцы под этот его чертов ремень с огромной жестяной бляхой и притянуть к себе.

Дин нежно берет мои руки в свои.

У него такая грубая кожа. Как текстура деревянного меча, который смастерил отец для моего брата, скончавшегося еще в детстве. Его сбила машина. С тех пор отец стал пить почти каждый день. В доме перестал быть наследник. Любимый ребенок.

«Папочка, оставь этот дом окутанный смертью и тайнами себе! Живи в нем. В нем же и помрешь».

Я ненавидела отца. И любила его. Так бывает.

— Слушай, Райли, — произносит он тихим, успокаивающим голосом. — Я знаю, что накричал на тебя сегодня. И выглядел как какой-то психопат, но поверь... — Вздох. — Я просто так сильно испугался, что ты погибла. Меня чуть не свело это с ума. — Взглянул на мой кулон на шее, который, хвала Богу, я не потеряла в схватке за свою жизнь; он мне очень дорог. А потом медленно проскользнул боязливым взглядом до самых моих глаз. — Скажу честно: помимо того, что ты умерла, я боялся, что ты уехала. Взяла и... сбежала — Он говорит серьезно. — Мне грустно на душе от мысли, что я больше не смогу найти тебя в своем доме. Говорю как есть, уж прости.

В его глазах бушевала подобно волнующимся волнам — вина и раскаяние. Нежность и боль. Раздражение и любовь.

—Я привык к тебе. И, думаю, ты заметила, что я не такой уж любитель людей и... компании. Но с тобой мне хорошо, — продолжал он, меняя позу — теперь он стоял на коленях. Меж моих ног. — Я хочу тебя защитить. Вчера ты могла убедиться, насколько опасен может быть внешний мир.

«Я давно в этом убедилась. И явно не вчера»

Дин тянется к моему лицу огромной рукой и обхватывает мою раненую щеку. Поглаживает пластырь большим пальцем и выглядит при этом как ковбой, потерявший свою любимую лошадь. Вот — он сидит перед ней и гладит по гриве в нежном, прощальном жесте.

— Ты хочешь уехать? Мне важно знать.

Ночной ветер запустил свои ласковые пальцы мне в волосы, развивая их. В лужицах блестела луна, почему-то навеивающая мысли о доме — о возвращении домой. К отцу. В Колорадо. К призракам прошлого, утаскивающие меня на илистое дно. А здесь, с Дином мне спокойно. Да, моя паранойя иногда сводит меня с ума, заставляет подозревать Дина в гнусностях, но даже так меня устраивает больше, чем медленно разлагаться изнутри в Денвере.

Я ненавидела Денвер.

— Я... Дин сглотнул, руки покоятся на моих коленях. Напрягает челюсти в ожидании вердикта.

— Я не хочу уезжать, — произнесла я.

Дин кротко кивнул. Будто ожидал услышать надменную усмешку и слова: «конечно же я шучу, идиот!» Но я была с ним крайне честна.

Когда я вскинула вопросительно бровь, Дин наконец заговорил, поверив мне:

— Хорошо, — Дин осмотрел мое лицо как недавно меня осматривала врач-травматолог, и поднялся с колен. Я думала, что он поцелует меня или обнимет, заключит в нежные объятия. Но ничего из этого не произошло — он просто отряхнул колени от пыли и направился к дому.

Я испытала тоску по нему. В последнее время я все больше тоскую по нему. Даже когда он сидит на диване и нас разделяет лишь декоративная полушка. Иногда он необходим мне как телефон по утру. Но вот вам факт: без телефона я могу обходиться, — я не брала в руки уже несколько дней, — а без Дина меня одолевают пустота и мрак, обходя со всех сторон. Нет, нет, я не стану говорить, что по уши влюбилась в него и готова выйти за него замуж всего после нескольких дней, как встретила его. Но то, что отныне лежит на сердце, пожалуй, я обнажу перед вами.

Я чувствую себя ненужной, когда его нет рядом. Словно сидишь за столом, на котором нет еды, а есть очень хочется. Его вечные, странные вопросы, которые меня бесили — теперь я в них нуждаюсь как в сигарете после завтрака. Его размышления насчет того, что каждый способен на зло ровно в той же степени, как способен на добро — мне близки. Это мои слова: я всегда твердила это себе, когда считала, что ни на что не гожусь, кроме как прожигать жизнь и сетовать на судьбу. Мы все властны над своей жизнью — это неоспоримый факт.

Я видела в этом мужчина отражение себя. Своей лучшей стороны.

Дин возвращается. С ведерком в руке. 

— Возьми тарелки и отнеси все в дом, ладно?

Беру тарелки и делаю как он просит. Дин замахивается и выплескивает воду на пылающий костер. Огонь сразу же тухнет, издавая шипение, словно под дровами и хвоей находилось гнездо ядовитых змей, готовых отомстить за ущерб.

Оставляю тарелки на столе, сразу иду в ванную. Когда берусь за блестяще-золотистую ручку двери, Дин заходит в дом, стряхивает ноги у порога. Смотрит на меня вопросительно, видя, что я не иду дальше. Уголки его губ дергаются, но назвать это полноценной улыбкой было сложно.

— Что? — Переносит вес на одну ногу. Между пальцев у него полупустая бутылка вина.

— Ты... можешь принести мне сменную одежду из моей комнаты? Не хочется лишний раз подниматься. Нога болит. — Смотрю на свою перебинтованную ногу, поджав губы в тонкую, робкую линию. — Тебе это не составит труда?

Предварительно открываю дверь ванной и жду, что он мне ответит. Ответ пребывать было не сложно.

— Да. — Пожимает плечами, чешет затылок. — Конечно.

— Одежду выбери какую хочешь, все равно в этом захолустье мне не перед кем красоваться, — шучу я, чуть сильнее приоткрыв дверь ванной, готовясь войти. Мне хотелось как можно скорее смыть с себя весь тот ужас, лежащий на моей коже последние два дня.

— Как не перед кем? А я что, не человек?

Улыбка Дина растягивается в ехидстве.

Он не сказал : «я что, не мужчина?» За это плюс балл в копилку причин, почему мне нравится Дин Хардинг — не городской, трудолюбивый парень с мизантропическими проявлениями.

Он не любил людей. Люди не любили меня. Мы идеально подходили друг другу. Надеюсь, он это понимал.

Обжигающие потоки воды — я любила купаться именно в такой — омывали мое изнеможенное тело. Снимали усталость с мышц и узелков под кожей. Лицо я старалась не мочить, а пластырь с ноги не снимала — купалась прямо с ним. Пары приятно пахли яблочным гелем для душа. Шум воды усыплял, веки тяжелели. Приходилось сопротивляться, чтобы не расслабиться через чур сильно и не сломать себе в придачу и шею.

Послышался стук в дверь.

Я сразу взбодрилась.

— Входи, — глубокий вдох. — Оставь на крышке унитаза.

Слышу протяжный скрип двери и то, как Дин заходит. Между нами висит плотная шторка — он никак не может видеть меня. Он прочищает горло, что эхом проносится по комнате. В эту же секунду весь воздух наполняется запахом пота и кожи, который, казалось, может источать только кожа Дина: запах был особенный, принадлежать мог только одному человеку — ему. И снова аромат его парфюма: древесный, с нотками сладкого персика. С каждым новым вдохом в животе образовывались дребезжащие клубки.

— Дин... — произнесла я, глядя на беспросветную  шторку с дельфинами. Я словно выжидала за кулисами: стою за шторой и чувствую в животе невероятное волнение как перед судьбоносным представлением. Вообще-то, это могло бы быть правдой, а не фантазией, если бы я поехала в Калифорнию несколько днями раннее и получила роль Аурелии Суон — героини фильма, на роль которой меня рассматривали. Девушка из светских кругов, чей отец был уважаемым судьей, а мать обыкновенной учительницей.

В конце фильма я должна была умереть.

— Да? — Он стоит где-то там. Не очень близко, если судить по отдаленности его голоса.

— Что, если ты выключишь свет и придешь сюда? — смело спрашиваю я, готовая услышать вздох или что-то вроде: «Райли, не сегодня».

С гулко бьющимся сердцем, жадно требующее прикосновений Дина, рассматриваю штору и жую мягкую от паровых масс губу. Сглатываю, так и не дождавшись ответа. Было ожидаемо.

Но вдруг выключается свет. Я замираю. Сквозь штору пробивается слабый, мутный свет. Поднимаю голову. Густой пар, окрасившийся в желтый свет, витает под потолком и разбивается о твердую поверхность.

Слышу жужжащий звук молнии.

Дин раздевается.

Большая тень ложится на полотно с другой ее стороны. Вижу руку. Огромную, длинную —  куда больше человеческой руки Можно подумать, пришло какое-то чудовище двух метров ростом.

Штора отодвигается.

Мускулистое, крепкое тело. Обнаженное. Черное на фоне света — Дин оставил дверь приоткрытой; оттуда лился желтый свет, окаймляя его ярким ореолом. Кубики на прессе под таким свечением выглядели как пышные, горячие булочки.

Дин перешагивает через бортик ванны и вскоре оказывается прямо напротив меня. Когда глаза привыкают к темноте, я могу видеть его лицо: испещренное сомнениями, возбуждением.

Никто из нас не произносит ни слова.

Я беру его за руку и осторожно тяну к себе. Струи горячей воды мгновенно мочат его всего, молотя безжалостно по коже. Он приоткрывает рот, не сводя с меня глаз. Ему горячо, но он стоически терпит. Не отводит глаза даже когда вода стала заливать ему лицо. Его красивое щетинистое лицо гипнотизирует. Его глаза — как два острых кинжала, которые норовили меня разрезать.

Тянусь к гелю с яблочным ароматом. Щелкаю крышкой и начинаю обливать его грудь и плечи белой жидкостью. Он подставляет руки, чтобы я налила ему немного и на руки. Боже, я кое-как держала себя в руках...

Стала растирать его, намыливать и мучиться от возбуждения. Никогда еще я не испытывала ничего подобного с мужчинами, а было их у меня очень много, чем я не горжусь. Это ощущение нельзя было назвать обычным возбуждением, нельзя было так же сказать, что Дин мне просто нравился. Нет, это было неописуемое, новое чувство, но я все же попробую объяснить: вы в парке аттракционов, уже пристегнуты к креслу. Вы навязчиво думаете, что оно в любой момент обвалится и вы полетите вниз. Вы переживаете, вас потряхивает. По ногам ползут паучки страха. Вы в минуте от панической атаки, но внизу вас ждет миллион долларов, которые вы получите по приземлению. Ваш приз за храбрость. Вот, как я себя чувствовала в этот миг рядом с Дином.

Дин становится ближе. Его орган упирается мне в пах, и я невольно издаю тихий стон, прикрывая глаза и подаюсь ему навстречу. Ударяюсь лбом о его каменную грудь. Его толстые пальцы скользят по моим ягодицам, иногда до боли сжимая их. Я чувствую животом пульсацию и подрагивание — его член. И он все сильнее возбуждается, крепнет. Из его рта вырывается тяжелый, томный выдох. Пальцы сжимаются на моей коже все сильнее. Возбуждение на пределе.

— Тебе хорошо? — спрашиваю я, покрывая его грудь короткими поцелуями. Мои руки творят магию ниже его пупка. Он сильно закусывает губу и издает звуки, какие издавал, наблюдая я за ним вчера с веранды, когда он пилил доски для будущего самодельного стола.

— Да, — он громко сглатывает, кадык скачет в глотке. Вверх-вниз. Как и мои руки, которыми я доставляю ему приятные ощущения — вверх и вниз. Вверх и вниз. — Мне хорошо...

Взгляд его затуманенный. Он сейчас не здесь.

Ладони Дина покоятся на моих бедрах, они не активны — лишь изредка сжимает мою талию и возвращает их на место. Дин словно пребывает в параллельной Вселенной — моргает как под воздействием лишней таблетки нейролептиков. Рот открыт и никак не желает закрываться.

Когда я понимаю, что Дин на исходе, медленно опускаюсь на колени, скользя ногтями по его ногам и делаю то, от чего Дину приходится зажмуриться и закусить снова губу. Смотрю на него снизу вверх. Он рычит и трет лицо. Его хватило на несколько секунду после этого — он кончает.

Придя в себя, Дин находит мою руку вслепую и поднимает меня резко за ноги. Прижимает к своей крепкой груди. Ладонь ложится на мой затылок. Я устала. Но это приятная усталость.

Дин хочет что-то сказать. Но замолкает.

Мы закончили принимать душ и разошлись по своим комнатам, пожелав друг другу спокойной ночи. Дин выглядел злым. Был не в настроении.

Я знала, что между нами что-то изменилось. Но что именно? После нашего «свидания» под душем, Дин стал вести себя более робко, словно его голову заполонили неведомые мне мысли, заставляющие его иногда абстрагироваться от реальности. Через пару дней все снова стало нормально.