Глава 8

Запах кофе манил. Я тихо спустилась вниз и сразу прошмыгнула в ванную. Мне пока не хотелось встречаться с Дином. Он, должно быть, ненавидит меня после вчерашнего. Считает дешевой городской девкой, которая только одного и надо. Особенно, после свежей гибели друзей. Считает меня подлой, неразумной и жестокой. Нет ни совести, ни жалости.

Я бросаю одежду, пропахнувшую костровым дымом, в розовый тазик для грязного белья и быстро купаюсь. Чищу зубы тоже прямо стоя в ванне. Мою голову и выхожу чистая.

Хотя бы снаружи...

Когда я возникаю на кухне — была готова столкнуться со стальным, полным ненависти и неуважения взгляд. Но когда Дин увидел меня, то лишь улыбнулся мне и поднял над головой дымящуюся крышку. На нем белая футболка. И он такой же чистенький, как я — волосы до сих пор были влажные. Но, отличие от меня, Дин был чисти и внутри, духовно.

— Доброе утро, пьянчуга, — говорит бодро Дин, возвращаясь к завтраку. — Садись есть. Все уже готово.

— Я не пьянчуга, — попыталась оправдаться я, нехотя ухмыльнувшись. — Знаешь, просто...

— Да шучу! — Дин качает головой и предлагает мне сесть напротив него уже во второй раз.

За окном щебечут птички. Одну из них я видела на расстоянии вытянутой руки — она сидела на подоконника, за окном. Ее туманно-серые перья поблескивали на солнце. Сегодня был жаркий день: измеритель температуры, висящий на дверной перекладине, показывает 32 градуса по Цельсии.

Я сажусь за стол, а Дин встает. Сначала мне кажется, что он хочет уйти, оставив меня одну, но потом понимаю, что он вскочил за кружкой для меня.

Ставит на стол и наполняет чаем, а не кофе, как я люблю. Я хмурюсь. Робко поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня в ответ, замерев с  заварочным чайником в руках. И перестает наливать:

— Ой, извини, ты хотела кофе? — спрашивает Дин, все так же держа посуду над темно-красной кружкой. Из носика перестает литься бурая жидкость.

Почему-то мне кажется, что он сделал это нарочно. Или меня снова посетили навязчивые мысли и паранойя? Но таблеток у меня нет!

— Нет, все нормально, — я поджимая губы в нейтральной улыбке. Тогда Дин захлопывает рот, который до этого был приоткрыт, и продолжает лить. А потом разбавляет черную заварку крутым кипятком. Не спрашивает меня, сколько мне положить кубиков сахара, поэтому это делаю я сама.

— Знаешь, вчера ночью я долго думала, — начала я, поправив мокрые волосы, что завязал в хвост, — и пришла к выводу, что поступила неправильно.

Я поднесла кружку к губам и сделала мизерный глоточек обжигающего чая. Пить чай в такую жару — мазохизм, но я не могу отказаться – слишком люблю выпить после пробуждения чего-нибудь горяченького.

Дин жует и смотрит на меня в упор. В его взгляде нет осуждения, но так же и нет радости.

— И мне жаль. Не стоило мне целовать тебя, не спросив предварительно, нет ли у тебя никого.

— Дело не в этом, — Дин откусывает от сэндвича с курицей, оставляя на хлебе узор от зубов. Тарелку с оставшимся сэндвичем пододвигает ко мне мизинцем. — Дело не в поцелуе, Райли. Ни в том, что ты напилась. И точно ни в том, что ты поддалась чувствам. Нет, конечно, нет. — Снова вонзается ровными зубами в хлеб и продолжает: — Больше всего меня расстраивает то, что ты сказала после. О том, что это просто секс, и к этому нужно относиться легче. — Его тон ясно дает понять, что он так совершенно не считает.

Я молчу.

Он разглядывает меня и кулон, покоящийся на моей груди: серебряное сердце с розовым обрамлением. Внутри, если открыть — фотография мамы. Чтобы она всегда была рядом. Отец, когда узнал об этом, всячески стал пытаться заставить мня его снять. Говорил, что это идиотская идея и чтить память матери надо иначе. Кто бы говорил! Он осуждал меня, вешал моей тетя — своей сестре, — что его жена умерла из-за меня. Якобы, я вечно доводила маму и не слушалась. И она убила себя, не выдержав. И знаете что? Тетя действительно стала осуждать меня. Она поверила ему. Это было больно...

Плевать. Теперь мне плевать. Люди всегда будут осуждать вас, что бы вы не сделали: блондинка — вы тупая шлюха, рыжая — ведьма, жирная — чревоугодница и так далее по списку. Забейте. Просто будьте собой. Живите по совести. Если правда на вашей стороне — вы уже победили.

— Да, за это мне жаль больше всего, — говорю я, отрывая кусок сэндвича и отправляя первую за день пищу в желудок. Живот издал благодарный звук. «Не за что» — мысленно отвечаю я.

— Это правда? — Дин вкрадчиво глядит на меня. Я чувствовала себя провинившимся ребенком, который пытается не получить люлей. — Ты это говоришь потому что действительно сожалеешь или просто потому что хочешь закрыть тему?

Задумчиво смотрю на него:

— Правда.

— Правда что? — голос Дина благоприятный, но почему тогда мое тело реагирует совсем иначе?

— Действительно сожалею, — отвечаю я.

Дин понимающе кивает, отцепляет от меня взгляд зеленых глаз. Выдергивает салфетку из металической коробочки и вытирает блестящие от жира пальцы. И быстро допивает свой кофе.

— Хорошо, — Дин кладет свою горячую ладонь на мою. Встает из-за стола и уходит, убирая руку. Пространство посла него запахло свежестью и сладковато-древесным парфюмом. Я бы сказала: переспелый персик, томящийся несколько дней в кокосовом ликере.

— Хочешь, я возьму тебе чего-нибудь? Буду ехать в магазин скоро, — кричит с улицы Дин. Я слышу как он что-то забрасывает в кузов своего пикапа.

Я не ответила ему. Размышляла над тем, что мне могло бы понадобиться. И подпрыгиваю, когда прямо около моего лица раздается громкий стук в окно.

Дин улыбается за пыльным стеклом, поля шляпы защищают его глаза от солнца. На израненных губах висит веселая ухмылка.

— Я уже еду, думай быстрее! Ведь телефона у тебя нет. Написать не сможешь. — Голос Дина глухой из-за разделяющего нас стекла. Но он говорит громко, и я отчетливо его слышу.

Я благодарно улыбаюсь и качаю отрицательно головой. Упираюсь щекой о ладонь, щурясь от палящих лучшей солнца, проникающих через стекло и создавая эффект лупы, что делает жару еще более несносной и разъяренной.

Когда Дин уезжает, я внезапно вспоминаю, что у меня в сумке валяется рецепт от врача на отпуск нейролептиков. Но Дин уже уехал! Черт. Можно было попросить его заехать в ближайшую аптеку, чтобы он купил мне несколько препаратов.

Я иду в прихожую и снимаю со стены трубку. Но, чувствуя себя настоящей идиоткой, с досадой понимаю, что не знаю его номера сотового. «И куда ты собиралась звонить, дура? Как? Ох!» Перед тем, как повесить трубку, прислушиваюсь: никаких звуков. Тыкаю на кнопки с циферками. Снова тишина. Мой взгляд падает на саму трубку к меня в руках и я вижу, что провод перерезан посередине.

Еще пару дней назад телефон работал. Я сама слышала как он звенит. Ладно, хрен с ним.

Но ведь здесь ездят такси, верно? Я могу дойти до первой попавшейся машины такси и поехать сама.

Допиваю чай на кухне и бегу за рубашкой и рецептом, которой нахожу в скрытом кармашке чемодан. Спускаюсь по лестнице уже готовая и выпархиваю на улицу, а словно в баню: земля под ногами, казалось, сейчас расплавится или полыхнет. Редкие клочки травы торчали из бетонных плит около сарая, в который я вчера заглядывала. Обжигающий воздух сжимал легкие, а ветер, к сожалению, не сулил никакого облегчения. Он был слишком слабым.

Я волочила ноги по пыльной дороге, щурясь от солнца. Направлялась к большому ранчо, где иногда подрабатывает Дин, как он мне сказал. Может быть, там меня кто-то согласиться подвезти до города? Мне было дико страшно разговаривать с незнакомыми людьми, — особенно после новостей, — но еще страшнее было не иметь волшебного зелья от демонов в моей голове.

— Здравствуйте! Эй? — запыхавшись, я подняла руку в знак приветствия. Мужчина лет сорока оглядел меня, ставя последний лоток яиц в багаж оранжевого Ниссана. — Вы ведь едете в город?

Мужчина явно мне не доверял. А я ему.

На нем были вельветовые коричневые джинсы, футболка с надписью «CALIFORNIA» на фоне заходящего, бархатного солнца и стада буйволов.

Калифорния? Серьезно? Вселенная научилась черному юмору и теперь практикуется на мне?

— Допустим, — голос мужчины не отличался особой благосклонностью. — А что? Кто вы?

— Я... приехала погостить у Дина Хардинга, я его давняя подруга, — стала невпопад врать я, чтобы не объяснять долгую, идиотскую правду. — Он уехал куда-то. Его не будет несколько часов, как мне кажется. А мне срочно нужно лекарство. Вот, рецепт даже есть! — Стала размахивать клочком бумажки в разгоряченном воздухе западной Невады.

Мужчина смотрел на меня как сумасшедшую. Его его густые брови опустились так низко, что доставали до ресниц. Он погладил рыжеватую бороду с едва заметной проседью. Разглядывал меня, вероятно всего, раздумывая: хорошая ли идея сажать к себе в машину запыхавшуюся незнакомку, не пойми откуда взявшуюся.

— Довезете до ближайшей аптеки? Обратно я доберусь сама. — Я безмолвно взмолилась, чтобы он не отказал мне. Глаза его казались добрыми.

Мужчина обернулся на большое ранчо, стоящее за его спиной, затем глубоко вздохнул и указал рукой на машину, не смотря мне в глаза. На нас налетел порывистый ветер, и кепка на его голове чуть не слетела. Он придержал ее, поправляя.

— Спасибо, спасибо. — Я возрадовалась и села в адски горячий салон, стараясь не прикасаться голой кожей ни к чему. — Вы очень добры.

— Ага, очень, — буркнул он, завел машину и мы стронулись. Ехали мы не быстро: в багажнике лежали продукты, которые этот мужчина вез куда-то на продажу. Яйца, молочка, мясо. Последнее лежало в мини-холодильнике — я успела увидеть, как мужчина все это загружал.

— Как вас зовут? — обратилась я к нему.

В отдалении виднелись болотно-желтые горы. Голубое небо было чистым, ни единого облака. Ветер, проникавший через открытые окна, приятно остужал кожу и весь салон. Теперь можно было не бояться получить ожог из-за до предела накаленных кожаных сидений.

— Честер, — безучастно говорит он, посматривая излишне часто в боковые зеркала, словно мы на оживленной трассе, а не на поселочном отшибе, где машины если и ездят, то раз в неделю. Не видела ни разу за все время, что застряла здесь, проезжающих машин. Только машину Дина и Мерседес Феликса, который сейчас, скорее всего, валяется на свалке после того, как они слетели с обрыва.

До сих пор не верится.

— Прямо как пиво. То, что с вишней, — говорю я, и мужчина смеряет меня таким взглядом, после которого захотелось выйти из машины прямо на скорости. Вечно чего-нибудь взболтну глупого.

— Да, а еще как город в Англии. — Давит на газ, когда мы выезжаем на ровный асфальт. — Но я ни первое, ни второе. Я Честер Макгиллигади.

Мужчина смотрит на меня и расплывается в хмурой улыбке, когда видит мое озадаченную физиономия.

До чего же странная фамилия.

— Что? Правда я круче, чем все остальные Честеры, а? — он выкручивает руль влево и мы вскоре добираемся до аптеки. Он глушит мотор, отрывает пальцы от ключей и салон мгновенно затихает.

Как оказалось, до ближайшей аптеки не так далеко ехать. Но пешком я бы ни за что сюда не добралась.

— А вот и ваша аптека, — наклоняет голову, чтобы точно убедиться, что это аптека. Затем смотрит на меня, ожидая моих дальнейших действий. — Могу вас подождать если что.

— Правда? — я удивляюсь его доброте. Берусь за ручку двери, готовая уже покинуть машину.

— Да, только закончу вон там кое-какие дела, — он махает небрежно рукой в сторону соседней улицы. — А потом можем вернуться домой. — Он понимает, что это звучало немного странно и пытается реабилитироваться: — Ну, вы к себе домой. Точнее, у кого вы так живете. А я к себе домой. На... то ранчо. — Он поджимает тонкие губы в смущенной улыбке.

Хороший мужчина. Мне он нравится.

— Да, хорошо. Я согласна, — благодарно говорю я и выпрыгиваю из машины. Пытаюсь не слишком сильно хлопнуть дверь — владельцы авто этого очень не любят — и забегаю в аптеку. Внутри так прохладно, что я готова остаться здесь до конца лета. Лечь прямо на пол и лежать тут днями и ночами.

В окошке завиднелось лицо девушки. На ней был белый халат, под которым оранжевая кофта.

— Доброе утро, — достаю бумажку из кармана. — Дайте вот этого, пожалуйста, — кладу со стуком на стойку рецепт с названиями препаратом, что для меня важнее телефона. — Каждого по три препарата. — Я нервно потираю бедра, ожидая, пока аптекарша вручит мне мое спасение. Однако, она долго что-то читает и не торопиться идти за таблетками.

— Мисс, — обращается ко мне ласково девушка с коричневым рогаликом из волос на затылке. Ее голос звучит как щебетание воробья. — Простите, но у вас вот, — наклоняется и тычет пальцем без маникюра в угол листика. Я щурюсь и тоже наклоняюсь над стойкой, чтобы получше рассмотреть, что она там мне хочет показать. Придерживаю руками волосы, чтобы не мешались. Я ничего не понимала, и тогда она пояснила:— Дата стоит задним числом.

— И что... что это значит?

— У рецепта закончился срок действия. Уже как пару недель. Вам нужно получить новый.

Я была готова расплакаться. Почему ее слова так больно звучат? В висках била кровь, в животе заурчало от стресса. Казалось, реальность вокруг уже не такая, какой была еще недавно. Все стало чужим и непонятным в этот самый миг. Паника потихоньку накрывала, в глотке встал комочек.

Может показаться, что я преувеличиваю.

Нет.

Смерть мамы стала отправной точкой к моем нескончаемым стрессам, паническим атакам, легкой форме депрессии, ПТСР, апатии, а дальше  все стало хуже: попытки суицида, пограничное расстройство, благодаря которому я сейчас и нахожусь в этой чертовой аптека у черта на куличиках и пытаюсь не сойти с ума.

Но пока плохо получается.

— То есть, вы не можете продать мне это?

— К несчастью, но нет. Прошу прощения, — девушка, худая как щепка — даже худее меня — складывает руки на столе и смотрит на меня с сожалением своими коричневыми глазками.

— Даже одну пластинку лоразепама? — взывала я к сочувствию. В горле саднило  от сдерживаемый эмоций. Так хотеть расплакаться! Выпустить все эмоции прямо здесь — в окружении лекарств.

Девушка отрицательно кивает:

— Могу только предложить вам чай с травами и настойку, — она указывает на какой-то дешевый чай с ромашкой и какими-то там еще травами.

Такое мне не нужно! Это для бабулек, которые после целого дня порицания молодежи приходят домой, заваривают это и расслабляются перед сном, чтобы завтра снова кому-нибудь пустить вслед что-нибудь обидное. Вот, для кого этот чай! 

Но я все же покупаю это. Просто от отчаянья. И покидаю аптеку, отталкивая от себя дверь как ненавистного врага. Бесшумная улица встретила меня снова своими жаркими объятиями. Подул вечер и потная майка мерзко прилипла к коже на спине. Я всю покрылась мурашками от холода.

Домой возвращаюсь одна. Не дожидаясь этого мужчины из ранчо. Ветер разносит мои волосы, и я туго туго завязываю их на макушке в клубок. Чтобы даже если собьет машина, они оставались на месте и не раздражали меня! Клянусь, в один день я отстригу ровно половину, наплевав на то, что всю жизнь отращивала их.

Чем дальше я удалялась от центра, тем больше и больше сиротели улицы. По обе стороны от меня росли зверобои, тысячелистники и ромашки. Мне вдруг захотелось ромашек, и свернула с дороги. Сажусь на корочки и начинаю срывать ромашки. Каждой ромашке я была благодарна, что она отдала свою жизнь во благо моему более-менее хорошему настроению.

Я как идиотка шла по полупустынным улицам с живыми ромашками в руке и ромашковых чаем в желтом пакетике. Я, конечно, люблю ромашки, но не настолько. «Ромашковая королева» — подумала я, представив свой вид со стороны.

Слышу грохот малины и игнорирую его. Затем грохот становится громче, и звук уже доносится позади меня. Я не оборачиваюсь. Лишь немного ухожу в сторону, уступая дорогу, чтобы машина меня не задела. «И мой пучок остался на месте» — сатирически думаю я и чуть не хихикаю.

Да, я дура.

Грохот становится еще ближе. Двигатель шумит. Я слышу как шуршат шины по земле и иногда что-то трескается под его весом. Когда рычание мотора становится слишком громким, а чутье говорит мне: «маньяк может орудовать и днем».

Я поворачиваю голову и останавливаюсь.

Машина останавливается тоже. Это та самая оранжевая машина. И я немного выдыхаю.

— Эй, почему вы ушли? Я чем-то вас обидел?  — Честер, обещавший меня подвезти после аптеки смотрит в пассажирское окно. Нагибается низко, чтобы получше видеть меня.

— Ничем. Просто хотела пойти домой сама, — говорю я, желая, чтобы он отвалил. У меня не было желание сейчас разговаривать с каким-то мужиком из ранчо. Пусть едет себе домой.

— Но можно же добраться быстрее, — намекает он, и я незаметно закатываю глаза. На самом деле, мне и вправду не хотелось топать пешком до дома Дина. До него идти отсюда не меньше десяти километров. Даже до ранчо, докуда было ближе, — не меньше пяти. Это слишком долго. Что случится за эти пять минут езды? Если он окажется маньяком, я выпрыгну из машины на ходу. Обещаю себе. Я на это способна. И убегу.

Домой.

Мне нравится думать, что я живу с Дином.

Я подхожу к двери и сажусь. Кулон качается как маятник, когда я привстаю, чтобы принять более удобное положение. Резинка все же сползла с волос, и я совсем снимаю ее, давая возможность волосам покоится на моих плечах, хоть и без того было жарко. Ветер сделает свое дело, когда мы поедем, ничего страшного.

— У вас есть парень или... муж? — спрашивает Честер, когда мы мчимся по каменистой, проселочной дороге, поднимая за собой облака пыли.

— Нет, — отвечаю я без энтузиазма, склонив голову к потоку ветра. Волосы разлетались по всему салону, поэтому их пришлось завязать, чтобы не попасть в аварию. Чертовы волосы.

«Эй, из-за чего ты попала в ДТП?»

«Из-за моих волос».

Было бы забавно.

— Как вас зовут? — я поднимаю со своей стороны окно, когда ветер мне был уже ни к чему. Честер делает тоже самое, покусывая уголок нижней губы.

— Райли, — отвечаю я так же монотонно и мы на скорости проносимся мимо ранчо. Я думала, что он остановит мне здесь. — Мы проехали ранчо. Не обязательно подвозить меня прямо к дому, знаете ли. — Я начала немного нервничать.

— Да пустяки, — он чешет затылок, а потом и нос, шмыгнув им. Я хмурюсь и смотрю на него до тех пор, пока мы не подбираемся до дома из светло-коричневого дерева с шикарной и такой родной мне уже верандой. Виду кресло-качалку и лейку.

Тридцать метров и я на месте. Дин, вероятно, уже приехал домой. Ждет меня. Купил мне чего-нибудь вкусного, хотя я ничего не просила — я в этом уверена.

Двадцать метров.

— Передай, пожалуйста, вон ту газету, — просит мужчина, указывая на торчащий под бардачком сверток. Я чувствую всем нутром что-то неладное и не делают этого. Просто смотрю ему в глаза. Он нервничает: пот выступил на загорелом лбу, в янтарных глазах зарождается паника и гнев.

Десять метров.

Пять.

Ноль.

Мы проезжаем мимо дома Дина.

В груди словно взорвался шарик с расплавленной медью — от страха меня всю изнутри обожгло. Мир сжался до размеров кабины оранжевого Ниссана. Сердце просилось наружу, чувствуя, что ему осталось недолго.

Хватаюсь за дверь. Как и обещала себе. Хочу выпрыгнуть из машины. Пусть я умру так. Но меня хватают за волосы, лишая этой возможности. За секунду до того, как меня стали бить кулаком в лицо, успеваю почувствовать запах жженых шин, свежего пота и костра. С каждым новым ужасом и новой вспышкой боли, белых блесток перед глазами становилось все меньше. Темных пятен— все больше, и после очередной, последней, вспышки боли, меня поглощает беспросветная, густая темнота.