Глава 7

— Ну, и как тебе?

Он сидел напротив меня во дворе, потягивая пиво. Между нами горел небольшой костер, ветер шумел в листьях деревьев над нашими головами. Под крышей горел уличный фонарь, окрашивая землю желтым свечением.

— Это просто невероятно! — я смотрела на рамку в своих руках, где на небольшом полотне вышита нитками прекрасная картина: черная лошадь пасется на лугу, а луг этот цвета сливочного мороженного — Дин использовал нитки приятного молочного цвета. — Суровый парень, всю жизнь зарабатываешь на жизнь тяжелым трудом, добиваешься этого потом и кровью... и ты вышиваешь? С ума сойти. А ты умеешь удивить!

— Не такой уж и суровый, — отшучивается Дин, поправляя на затылке ковбойскую шляпу.

Я искренне была удивлена. Приятно удивлена. Никогда бы не подумала, что он может увлекаться чем-то подобным. Да и посмотрите! Картина вышла такой аккуратной — ниточка к ниточке. А нитки такие красивые, блестящие, я прежде никогда таких не видела.

Мы были сокрыты от глаз окружающих. Сидели на огромных деревянных стульях, что Дин притащил из сарая, сказав, что в них не было нужны, поэтому и пылились там. Теперь нужда есть — у него появился гость. Впервые за долгое время. С родственниками он особо не общается, а друзей своих назвал просто собутыльниками.

— А ты? Чем-то занимаешься? — Дин выуживает из ведра ледяной воды бутылку пива и передает мне.

Я забираю и отвечаю, кладя рядом с собой его творение из ниток. Ко мне подбегает Тэлута (по-индейски «кроваво-красная) — так звали черную сучку ротвейлера, которую я дико боялась. Лучший друг Дина. Сегодня она не была на привязи и свободно разгуливала по двору.

Поднимаю ногу на стул. Дин строго велит псу идти к нему, и тот без колебаний это выполняет. Я люблю животных, но этот пес внушает страх. Одного глаза у него нет. Дин говорит, что Гудвин потерял его в бою несколько месяцев назад.

— Я пишу стихи иногда, сочиняю, — целюсь горлышком бутылки о бревнышко, как он меня учил, и поднимаю на Дина глаза в предвкушении того, что сейчас произойдет.

Он кивает и наблюдает за мной взглядом, каким обычно смотрят на ребенка, делающего первые успехи в школе.

Бью по крышке, и та легко слетает. Тэлулы рядом уже нет; можно не бояться, что громкий звук спровоцирует ее на агрессию и она налетит на меня с оскалом, готовый разорвать в клочья.

— Успех, успех! — Дин смеется и тянется ко мне сбоку от костра, чтобы чокнуться. В свечении пламени его лицо напоминало морду тигра, которого в жестоком бою исполосовали когтями.

— Да. Спасибо, что научил, — я делаю глоток холодного, горького напитка и трогаю длинный хвост, густо лежащий на моем плече. — Это поистине полезное умение. Не всегда можно отыскать открывалку, а вот пить хочется довольно часто. — Я хмурюсь и смеюсь.

— Часто? — Дин смотрит, как я приглаживаю свои угольно черные волосы. — Много пьешь?

— Ну, скажем так, иногда приходится чаще, чем хотелось бы, — я толкая носком кроссовка кусок полена. Огонь вспыхивает и сильнее разгорается.

Не знаю, могло ли это как-то повлиять — сегодня я накрасилась — и Дин стал чаще обращать на меня внимание, подмечая каждую деталь. Из-за поставленных мне диагнозов, я научилась без труда различать взгляд человека на меня: когда кто-то смотрит от нечего делать, или же когда смотрят намеренно, оценивая. Дин смотрел оценивающе: его взгляд метался по всему моему лицу, будто бы ему нужно было запомнить как выглядит каждая деталь и черта.

— Кажется, кто-то здесь врунишка, и этот кто-то явно не я! — Дин удобнее садится на стуле и достает из-за спины гитару. Устанавливает ее у себя на коленях и начинает дергать пальцами за струны. Летний ветер и костер воссоздали ощущение летнего лагеря. Не хватало только жареного зефира, который я на душ не переношу.

— Почему это? В чем я соврала?

«Кроме того, что не рассказала тебе о себе даже половине того, что я из себя представляю. О своей семье, о себе...» — подумала я, дожидаясь от него ответа на мой вопрос.

— Что ты крайне пьешь редко и только для расслабления. — Дин поднимает на мгновение на меня глаза, а затем вновь начинает перебирать струны, и из-под его толстых пальцев начинает литься уже более гармоничная музыка.

Он играет негромко, чтобы слышать меня.

Я качаю головой, принимая поражение. Он прав — я врунья.

— Ладно, — я поднимаю руки и смущенно отвожу взгляд в сторону: на сосновых обрубках, прибитых к доске в вертикальном положении, сохнут несколько пар ковбойских сапогов — напялены на них сверху. — Я довольно часто пью и не только, чтобы расслабиться. Старалась бросить, когда стала принимать препараты от тревожности.

Смотрю на него. Он кивает и слушает. Бренчит по тоненьким струнам.

— Лоразепам, — заявляет он. Я с подозрением задумываюсь над его словами, сложив руки на коленях. Кручу на пальце тесное кольцо.

Откуда он знает о лоразепаме? Уже видел? Я принимаю несколько разнородных таблеток.

Опасно, я знаю, но еще опаснее я для самой себя.

— Да, лоразепам, — подтверждаю, умалчивая тот факт, что это не единственное, что я глотаю. Ему незачем знать об этом. Ненавижу, когда думают, что я ненормальная, которой требуется помощь.

В траве затрещали насекомые, квакали лягушки где-то неподалеку. А чуть позже я услышала ржание лошади. Это был восхитительный звук.

— Я заметил пластинку на столе. Прочитал название и понял, что это не мое. — Ставит гитару около стула и хватает пачку сигарет. — А значит, они или твои или твоих друзей. Скорее всего, твои. Что и выяснилось. — Заключает он, затягиваясь сигаретой и откидываясь на спинку стула. Он просил прощения, что курит вечно мои сигареты и даже предложил мне в шутку деньги за них, но я отказалась. Говорит, нигде не может найти такие же — обыскал во всех табачных рядом.

— Да, ты наблюдательный, — я ухмыляюсь и указываю длинными пальцами на гитару, чтобы завершить тему моих расстройств. — Ты... споешь мне? Какую-нибудь классную песню. Теперь я знаю, что у тебя шикарный голос, что ты умеешь петь, и ты не отвертишься!

Вскидываю с озорством брови, склонив голову набок. И подношу горлышко бутылки к губам.

Дин гладит пальцами щетину, берет потертую гитару, запрокидывает голову к небу и вздыхает, прочищая горло. Начинает поглаживать струны, затем все энергичнее, и вдруг громко запевает про девушку по имени Райли, что звучит почти как «гонки ралли». Про черные ее волосы длиной как у Рапунцель, про прекрасные ее глаза цвета дорожной пыли Эль-Пасо, штата Техас.

Я надорвала живот, смеясь над этими глупыми  сравнением. А он с наслаждением наблюдал, что смог развеселить меня и смеяться. Говорил, что ему нравится мой смех. Назвал его красивым.

Вечер был прекрасен, здесь — в Карсон-Сити я словно заново научилась дышать. Получила второе дыхание. В этом отдаленном от города доме, с сельским, добродушным парнем под одной крышей — в душе наступила весна. Сквозь тучи пробился долгожданный свет.

Дин Хардинг — парень, который готовит самые вкусные блюда по рецептам из интернета сделал мою жизнь чуточку счастливее. Дин сказал, что предпочитает уединение и старается как можно меньше водиться с людьми. Мол, они ему не нравятся.  Мне тоже люди не нравились. Мы оба были странными, но оба такими одинаковыми.

Мне все меньше хотелось куда-то уезжать. Мне здесь нравилось. А вдруг здесь я найду свое счастье? Вдруг здесь мое место? Эти суждения совсем не пугали меня. Перспектива остаться была утешающей.

***

— Знаешь, а здесь не так плохо, как я думала. Всегда считала, что в подобных поселениях до ужаса скучно и люди просто ужасные.

Вваливаюсь перед носом Дина в дом, вытерев перед этим ноги о махровый коврик.

— Так и есть! — Дин хохочет и делает брезгливое лицо, словно я сказала, что из коровьего дерьма можно сделать неплохое мороженого. — Но если нашел свое счастье, а счастье для каждое свое, то не особо важно, в городе ты живешь или глуши какой. Ты так не считаешь?

Я собираюсь ответить, но спотыкаюсь о швабру, теряя равновесие. Дин молниеносно ухватывает меня за талию, препятствуя моему падению. А ведь я могла удариться о зеркало.

Почему швабра была в прихожей? Сегодня Дин весь день драил полы. Мы устроили генеральную уборку и забыли убрать ее на место — в ванную.

Мы.

Я начинаю потихоньку привыкать к этому местоимению. Мы часто делаем что-то вместе.

— Да, думаю ты абсолютно прав, — кладу ладонь ему на грудь. Руки Дина все еще на моей талии, словно он боится, что я снова могу рухнуть. Под пальцами чувствую сердцебиение — оно билось размеренно и спокойно. Дин совсем не нервничал. Интересно, когда у него была в последний раз девушка?

Господи, я об этом даже не думала! А вдруг я строю планы, которым не суждено сбыться?

И решила это спросить без слов. Я понимала, что это неправильно и довольно смело, но я должна была знать точно: нравлюсь я ему или нет.

— Что? — Дин щурится и смотрит на меня. Его руки про скользили чуть выше — к ребрам. Я вся покрылась мурашками, грезя, чтобы он избавил меня от этой чертовой футболки.

Закусила губу и положила ладонь ему на затылок. Дин не был против. Я восприняла это как знак «действуй» и напористо притянула его к себе, накрыв его бархатные губы своими. И отрывисто, с трепетом стала целовать. Все делала нежно и осторожно. Так, каким видела его самого — ласковым и нежным.

Дин опустил глаза, лишь разок ответив мне на поцелуй: неуверенно, борясь. Он колебался. Я поцеловала его в подбородок, а затем в широкий шрам, тянущийся от щеки к уголкам губ. Дин тогда впервые издал блаженный стон, сглотнув тугую слюну, долго томящуюся у него в горле.

Ниже живота гудело от желания. Я закусила губу и прижалась к нему всем телом, заставляя его посмотреть на меня, наклониться ко мне. И поддаться искушению. Возбуждение растекалось по всему всему нутру как приторно-сладкий мед по свежеиспеченным, горячим блинам. Я хотела его. Хотела его прямо сейчас и всего.

— Райли... — Дин кладет свою руку на мою и сжимает. Я думала, что он сейчас наброситься на меня, нетерпеливо схватит под бедрами и с жаром прижмет к стене, на которой повешены оленьи рога. Их здесь было много. Но вместо этого Дин медленно отвел мою руку в сторону и взглянул на меня с глубоким сожалением.

— Что? Что не так? — я чувствовала вкус его губ на языке, и от этого удержатся от наплывшего вновь желания было очень трудно. Мне было мало. — У тебя кто-то есть? Или...

Дин задумчиво улыбается. Берет обе мои руки в свои и нежно закусывает губу.

— Нет, дело не в этом. У меня никого нет, — Дин гладит большими пальцами мои ладони, дразня меня. Я стараюсь не смотреть на наши руки. Потому что мучительно хочу, чтобы его руки блуждали по моему телу. И внутри моего тела. — Просто ты сейчас немного пьяна, и мне бы не хотелось... — Глаза забегали по мебели позади меня.

— Нет, нет, — я усмехаюсь, обхватив его голову в ладонями, царапаясь пальцами о его темно-русую щетину. — Дин, я ничего такого о тебе не подумаю. Что ты мною воспользуешься или что-то такое. Все нормально, правда!

Дин снова убирает мои руки от своего лица.

— И все же, — Дин отступает от меня и мягко, поглаживая, проводит руками по моим плечам до самых локтей, перед тем, как обойти меня и удалиться. — Сейчас не время.

— Но мы же не встречаемся, Дин! — оборачиваюсь и отчаянно бросаю ему в спину. — Что измениться, если мы просто занялись бы любовью? Это же всего лишь секс!

В моей жизни, может и да. Только потом я подумала, что по-свински заставлять человека пересматривать свое отношение к сексу. Я была девушкой, которую легко получить. Девушкой, которая страда от множества расстройств и делала все, лишь бы убежать от реальности. Хотя бы на время. А Дин, кажется, видел во мне нечто другое.

Меня настоящую.

Дин смотрит на меня строго, взгляд каменный. Рот чуть приоткрыт. Хочет что-то возразить?  На его широких скулах завиднелись желваки. Он с трудом выдавливает из себя полуулыбку и уходит на второй этаж, даже не приняв душ, как хотел.

— Спокойной ночи, Райли. Отправляйся спать.

Душу бередили сомнения. Зря я так отнеслась к нему. Просто я привыкла, что нет ничего плохого в том, чтобы поддаться порыву чувств. Отдаться тому, к кому тебя тянет. А его тянет к тебе. Или не тянет? Тогда как объяснить все эти улыбки и взгляды? Когда я говорю, он улыбается. Когда я смеюсь над его шутками — глаза его искрятся.

Я разучилась понимать, что такое любовь. Со всеми ее прелестями и тонкостями. Мне стало это очень чуждо, вот и все. Нечего гадать — я просто показалась ему легкодоступной, и он разочаровался.

На кухне я налила себе зеленого чая и вышла вместе с чашкой на веранду, прохаживаясь вдоль окон на первом этаже и думая о Дине. Цикады энергично стучали в свои малюсенькие бубны в траве, нарушая безмолвие ночи. Над головой россыпь мелких звезд, ночь сегодня прекрасна. Совы томно ухали где-то в стороне амбара.

Амбар.

Женские туфли на высоком каблуке. В пыли.

Я хотела бы посмотреть на них еще раз, но знаю, что амбар заперт. Поэтому, просто брожу по дощатой веранде, сопровождающей скрипом мой каждый шаг. Я глотаю горячую жидкость и схожу вниз, направляясь в сарай. Смотрю на него и не знаю, как поступить. Мне хочется туда заглянуть, но если Дин найдет меня здесь, то окончательно выйдет из себя.

Зову пса. Никакой реакции. Его нет в будке, с расположившейся неподалеку от сарая. Где-то гуляет. Надеюсь вернуться в дом до того, как Гудвин вернется домой и заметит меня тут.

Я ставлю чашку на бревно, тихо открываю дверь — миллиметр за миллиметром. Дверь ни разу не скрипнула. Я захожу внутрь, подпирая дверь куском бетонного блока, чтобы лунный свет и свет фонарей проникали в темный сарай. Свет включить я не могу — будет слишком заметно.

Справа расположилась полка с красками, в ряд стоящих. Ведерками с лаком и много чего еще. В ящиках снизу покоились инструменты: от ржавых, до новых — купленных совсем недавно. В углу лопаты для уборки снега, вилы, грабли. Одна лопата была наполовину в сухой грязи. Но не было ничего, что могло бы мне показаться странным. Кроме одного, что я увидела в последнюю очередь, когда все отсмотрела.

Черные туфли, брошенные небрежно в дальний угол. Те самые туфли, которые лежали в амбаре.

Я не знала, что и думать.

Из темноты донеслось протяжное шипение. Я затаила дыхание, замерев в ужасе. На уровне моих глаз вспыхнули два желтых глаза. Сердце стало бешено долбиться о грудную клетку. Где-то в мраке упало что-то жестяное, а потом под моими ногами прошмыгнула кошка, громко мяукая и, как реактивная ракета, скрываясь за дверью сарая.

Я выдохнула и успокоилась.

Ночь окутывала все черным одеялом бархата. Звуки на улице стали тише, когда я предалась раздумьям. Воздух казался тяжелым. Мне хотелось как можно быстрее покинуть это место.

Я заперла сарай, а затем снова отперла — нужно все оставить как было. Сарай не был закрыт, а значит, таким и должен остаться. Взяла чашку уже прохладного чая, поднялась на веранду и выплеснула остатки жидкости в траву, прежде чем войти в дом и перекрутить несколько раз замок.

Помыла чашку. Пришла в гостиную, устало рухнув на диван. Все еще нетрезвая после трех бутылок пива с высоким градусом. Нашла пульт и включила телевизор. Хотелось посмотреть перед сном какое-нибудь отвлекающее шоу и расслабиться, но как только экран перестал быть черным, передо мной возникла женщина с микрофоном, а позади нее дерево с мозаичным квадратиком. Я судорожно бросаю взгляд вниз: «Уже пятое убийство в Карсон-Сити. Последние два убийства отличаются от остальных. Один ли орудует этот убийца? Или их несколько?»

Сердце загрохотало в груди бешеной птицей, что пытается выбраться наружу из клетки. Страх за свою жизнь отравлял мысли. Воздух казался слишком холодным и густым. Каждый звук на улице заставлял думать лишь об одном — об убийце. Как он выглядит? Кто он? Он близко?

Я выключила телевизор и пошла проверить дверь. Закрыто. Проверила еще раз. Мысли путались в клубок. С одной мысли я резко перескакивала на другую, и в конечном итоге ничего не понимала. Мне срочно нужно были мои таблетки. Реальность казалась ватной.

Я побрела на кухню, поискав на столе. Там их не оказалось. Посмотрела в вазе с конфетами — тоже нет. Пошла наверх, перепрыгивая через одну ступеньку. Старалась не шуметь. Дин уже спал и видел пятый сон, а будить его не хотелось.

Я ворвалась в комнату, нащупала выключатель и  свет вспыхнул. Стала искать в каждом ящике. Никаких таблеток, нашла только две пары ножниц и маленькую коробочку с лезвиями.

Перетащила чемодан на кровать. Открыла трясущимися руками и стала искать новую пачку «лоразепама» или чего-то посильнее. Да что найду — не столь важно! Обшариваю каждый кармашек, даже самые маловажные.

Ничего.

Вытряхиваю все на кровать: от одежды, до таких мелочей, как лак для волос, расческа, блокноты в черной обложке и всякая всячина. Вижу синий пакетик. Внутри что-то похожее на упаковки от лекарств. Хватаюсь за него, как за спасательный круг и рву, не теряя времени . Ладони липкие, рука страха все сильнее сжимает горло. До удушения.

Леденцы от горла, пластины с таблетками от головной боли и против диареи. Несколько пачек успокоительного — их было больше всего — и больше ничего! Нет никаких нейролептиков или мощных препаратов от тревоги. Они исчезли. Я ведь покупала на полгода вперед! Без них я никто. Просто кусок мяса с ножками и ручками. Без этих таблеток я не могу вести нормальный образ жизни. Теперь я отчетливо понимаю, почему в клинике меня хотели посадить на тяжелые антидепрессанты. Они были для таких как я — для людей с аффективным состоянием.

Все плохо.