Глава 6

Перед сном, ближе к четырем часа утра, когда мы вдоволь наелись (омлет и вправду был очень вкусным, не соврал), мне захотелось принять душ. Я пошла в ванную, которая находилась на первом этаже. Я привыкла, что ванная есть в комнате и далеко ходить не надо, но здесь все было иначе.

Горячая вода приятно обжигала кожу, когда я медленно погрузилась в нее, держась за бортики. Поднимаю голову, кладя горячую мочалку на лоб и выжимая ее. Полупрозрачный пар возносится вверх, растворяясь на полпути к молочного цвета потолку. Паровых облаков было так много, что я стала бояться — как бы этим не надышаться и не потерять сознание. Не очень то хочется, чтобы Дину пришлось меня вытаскивать обнаженную из ванны, приводя в чувство.

Втискиваю бутылку пива, которую принесла с собой в ванную, на низенькую полку — рядом с мыльнице, всякими бутылочками и мочалкой.

Смакую и глотаю.

Холодная жидкость приятно несется по горлу, стремительно направляясь в пищевод.

За шторкой слышится странный стук.

Открываю глаза, моргаю. Вытягиваю руку и отодвигаю штору. Оглядываю в каждый угол в поисках непонятно чего. Заглянула даже за деревянное корыто, которое не ясно для чего здесь находилось; не девятнадцатый век же. К тому же, у Дина было все необходимое для обычной жизни обычного парня. И стиральная машина в том числе. Причем очень хорошая.

Задергиваю шторку и тогда послышался хлопок двери, словно кто-то только что закрыл дверь. Я не стала больше ничего проверять и просто перекрыла кран, расслабившись. По окончанию водных процедур закуталась в огромное банное полотенце и сбросила его под ноги, когда натянула шелковые белые трусики. Обратила внимание на ноги: педикюр выглядел не так плохо, как ногти на руках. Собственные ногти  отросли, гель-лак выглядел ужасно. Но пойти к Тессе — моему мастеру по маникюру я, конечно, не могла.

Оделась. Поправила напоследок волосы перед зеркалом и покинула ванную. Температура в доме будто резко упала на несколько градусов — последствия долгих объятий с горячей водой.

— Эй, — услышала я над головой.

Там стоял Дин, улыбаясь мне и упираясь локтями о лакированные перила: они так бликовали, что, казалось, были мокрые.

— Я уже собирался спать идти. Тебе что-нибудь еще нужно? Я тебе поменял постельное белье. И отнес все твои сумки наверх. Сложил у кровати. Если еще что-то понадобиться, ты... — он указал медленно большим пальцем себе за спину.

— Да. Могу к тебе прийти и обратиться за помощью, — договорила я за него. Я надеялась, что ему оттуда не видно мою грудь — решила не надевать перед сном лифчик. Не вижу смысла.

— Ага, верно. — Кивнул и оттолкнулся от перил. Направился к себе в комнату, что находилась на другом конце коридора. Уходил он, напевая какую-то знакомую мне веселенькую песню.

Несколько минут я потратила на то, чтобы найти свой телефон. А потом меня осенило, куда он мог вдруг подевать. Нашла его в мусорном ведре в компании яичной скорлупы и жидкой жижи испорченного помидора, который растекся по всему дну мусорного пакета.

Я поморщилась.

«Снова позволила эмоциям взять над собой верх и теперь лишилась телефона. Как я уеду отсюда без телефона?» — рассуждала я, и вдруг меня перебили другие, более неожиданные мысли: «А хочу ли я вообще уезжать? Смогу ли после всего пережитого выйти в свет и делать вид, что со мной все в порядке? Разве не могу я здесь еще немного задержаться?»

С теми же самыми мыслями я рухнула на чистые, прохладные простыни, принюхавшись к  которым, можно было очутиться в детстве: запах  лаванды, свежести и сладких лимонов перенес меня во один из тех дней, когда мама развешивала простыни и пододеяльники на заднем дворе. На толстую веревку, цепляя их разноцветными прищепками. Белые и самые большие из них, мама говорила, что достались ей от ее матери в подарок, когда она уходила из родного дома, выходя замуж. Мне тогда было неясно, почему она просто их не выбросит и не купит покруче. Теперь понимаю: в них не было души, у них не было ценности. Пустышки.

Перекатилась набок. Поджала к животу колено. На мне были коротких шорты и, когда я двигалась, постель приятно холодило начисто выбритую кожу. На лице непроизвольно растянулась улыбка — так мне было хорошо.

Поднялась и заметила, что окно, в которое я сегодня стучала, пытаясь докричаться хоть до кого-то, было немного приоткрыто. В комнату заливался голубой, бледный свет — на улице уже почти полностью рассвело. Мир скоро восстанет.

Странно. Я пыталась открыть окно, и оно тогда было намертво забито. Или заклеено — никаких гвоздей, по крайней мере, я не заметила.

Уперлась коленями о подушки и потянулась через подоконник, чтобы закрыть его. Окно легко поддалось, но вдруг мое внимание привлекли красные разводы на нижней его части. Давно высохшие. И такие, словно кто-то хотел отчаянно их оттереть. Но то, что пролилось, быстро впиталось в дерево старых оконных рам, что оттереть уже никогда и не получиться.

«Кровь» — первое, о чем я подумала.

Я принюхалась как собака к этой части окна, но почувствовала только запах старого дерева и мягкий аромат колокольчиков, растущих под окнами западной части дома. Никакого металического, резкого запаха — никакого запаха крови.

Что, и здесь Дин разделывал рыбу?

Странно это все.

«Вы в своем уме, девушка? Я вас даже не знаю! Уберите от меня свои руки, говорю вам!» — в памяти созревают картинки того дня — много месяцев назад — когда мне почудилось, что парень, работающий в винном магазине, откуда-то точно меня знает: друг, брат или знакомый Габриэля, который угрожал мне убийством, если я уйду от него. Что не оставит меня в покое. Я ушла. Работника винного магазина я тогда обвинила в том, что я заявлю на него копам, если он сейчас же не уберет свой телефон и не отвалит от меня (он разговаривал по телефону). В итоге полицию вызвал он, когда я стала угрожать, что запущу в него бутылку белого вина и проломлю ему башку.

Я сбежала с бутылкой.

Габриэль — мой бывший парень, с котором у меня были самые долгие отношения — восемь месяцев. Он был крупной шишкой, никогда не рассказывал мне о своей работе слишком много. Знаю только, что в тех кругах, где он водился, был крупный оборот денег; горы наркотики; море девушек; там заключались опасные сделки. Мы с ним познакомились в зимний холодный день. На улице, а точнее — буквально в центре пешеходного перехода, когда я чуть не попала под колеса его черной Ауди А8. Высокий, голубоглазый, черноволосый, статный парень вышел из машины и спросил: «Вы как?». В растерянности, со страхом, клубящемся в животе,  я спросила в ответ: «А вы?». Он рассмеялся. И предложил меня довезти до дома или куда я так спешила. И тогда все закрутилось, завертелось...

Я решила не засорять себе лишний раз голову ужасными мыслями. Не думаю, что это тоже может оказаться кровью. Дин и так странно на меня глядит, когда я задаю ему какой-либо странный вопрос. Устало вздыхает, но всегда отвечает.

Отстраняюсь от окна. Задергиваю коричневые шторы и закутываюсь в одеяло, полностью изолировавшись от света. И ложусь спать. Без приема своих успокоительных препаратов. Все равно быстро усну — день был насыщенный. Они мне сегодня ни к чему. Мне лучше приберечь волшебные таблетки, пока нахожусь здесь. Они еще — к сожалению — понадобятся. А они не бесконечные.

Во сне мне снилось, что я фотомодель. Вокруг темнота, много людей снуют туда-сюда. Слышу громкой щелчок затвора фотоаппарата. Меня слепит. Комната вспыхивает красками. Люди смеются и обнимают меня, целуя в щеку. Меня здесь любят. Стараюсь не щуриться и улыбаюсь в камеру. Снова белая вспышка. Еще. Еще. Еще.

Открываю глаза. В комнате пахнет чем-то странным. Персиком. Удом. Сладким ликером.

Как от Дина.

В глазах действительно белизна. При моргании перед глазами белые полосы и синие крапинки. Словно я действительно участвовала в съемках и меня щелкали по миллиону раз в разных позах.

Взбиваю подушку и ложусь спать.

***

Бум. Бум. Бум.

Меня вырывает из сновидений какой-то глухой звук. Осматриваюсь сухими глазами по разным углам комнаты и снова слышу эти стуки. Откуда-то снизу. Они то частые, то становятся реже. То сильнее, то слабее.

Отрываю голову от подушки, нахожу на тумбочке свой фиолетовый бюстгальтер, что захватила с собой вчера из ванной, и надеваю.

Смотрю в зеркало: белки глаз испещрены капиллярами, сонные, одна щека розовая ото сна. Поправляю волосы и хватаюсь за ручку. Но вдруг замираю, вперившись тупым взглядом на махровый коврик.

Красные пятнышки. Снова.

Рядом с ножками белого комода.

Выпуская из пальцев дверную ручку и иду проверять. Красные следы нечеткие, размытые, но достаточно видные, если смотреть при дневном свете.

Сажусь на корточки, обернувшись через плечо на дверь: закрыта, как и была. Касаюсь красного пятнышка, как вдруг за спиной слышаться три громких, мощных стука.

Подскакиваю, подавившись воздухом. И не знаю куда деть руки. Кашляю. Выпуская из легких тяжелый воздух — как налитый свинцом — и иду открывать дверь.

Передо мной стоит Дин. В темно-серой, местами мокрой, футболке. Грязной. Предплечья и лицо тоже в какой-то сухой грязи. Он тяжело дышит и смотрит на меня, чуть щерясь в улыбке и хмурясь от солнечных лучей, атакующих его из окна. В руках резиновый молоток. Им запросто можно было выбить зубы. Один удар — и ты становишься самым частым клиентом своего стоматолога. Можно было им так же и убить.

— Привет, — говорю я, стараясь скрыть свое недавно перенесенное волнение. Потираю нервно локоть. Солнце приятно грело кожу.

— Да, привет. — Смачивает языком губу. — Уже почти час дня. Ты проспала все утро. Я специально тебя не будил, дал поспать. А сейчас вот, — чешет лоб большим пальцем той руки, в которой держит молоток и на него же указывает потом кивком, — начал работать. Колотить начал только пару минут назад. Надо пришпандорить плитку в ванной. Отвалился кусок.

Я киваю. Ничего не отвечаю. Голова немного пульсировала из-за выпитого вчера алкоголя.

— Ты же уже не собираешься спать?

— Нет, — массирую глаза и щеки пальцами.

— Хорошо. А то надо закончить дело. — Ммыгает носом и отступает на шаг. — Ты... хочешь кофе? На столе тарелка оладьев и покупной пирог с вишней. Заехал утром, купил.

— Да, спасибо, сейчас спущусь, — вежливо благодарю я, держась руками за дверь и смотря на Дина снизу вверх — он был выше меня на целую голову. Я была не низкой девушкой: 175 сантиметров, но Дин, кажись, был все 190.

Дин делает еще шаг назад и уходит.

«Что у тебя за кровавый след там, а?» — представляю, как задаю ему этот вопрос. Уже во второй раз. Снова подозревая его. Он посчитает меня сумасшедшей и пошлет куда подальше.

Напоследок смотрю на то светло-красное пятнышко. И тут меня пробивает как стрелой: «Вино! Ну конечно!» Как я сразу не подумала? Мне становится легче. На лице глупая улыбка, когда я понимаю, что Дин просто мог пить здесь вино и пролить его. Ну, или же какая-то из его девушек, кого не мог водить сюда. Для чего — не мое дело.

Удаляюсь из комнаты, закрывая за собой дверь. И смело иду навстречу новому дню и тому, что он для меня уготовил.

Дин сидит на табурете и бьет резиновым молотом по плитке. Нежно и аккуратно, чтобы не создать трещин. Его предплечья перемазаны в цементе, пальцы тоже. Я невольно посмотрела ниже его крепко сложенной спины. Его зад, облаченный в узкие джинсы, выглядел так, словно он только и занимается тем, что приседает с грузом. Я не могла избавиться от мысли, что вид сзади напоминает мне персик.

— Что? Интересуешься ремонтными работами? — на выдохе говорит он, заметив, что я на него пялюсь Причем, закусив губу. Я мигом выпускаю губу из плена зубов и сглатываю, отводя глаза.

— Да нет, просто было интересно, сломаешь ты в итоге эту плитку или нет своим молотом Тора, — я развернулась на пятках и направилась на кухню. Ванная находилась вблизи кухни, поэтому я могла разговаривать с ним и оттуда.

Беру кофейник и наливаю черную жидкость в кружку, которую для меня заранее оставил на стол Дин. Бросаю туда три кубика сахара и с противным стуком, — а иначе никак, — мешаю длинной ложкой.

— Если все делать аккуратно и знать свое дело, то проблем не будет, — сообщает из-за стены Дин, постучав по плитке еще пару раз. Я не вижу его, но зато хорошо слышу. Даже скрип табурета, стонущий под его немалым весом. — Запомни это, Райли.

Мне безумно нравится, когда он произносит мне имя. Нравится, как он говорит: без пошлости, без излишнего флирта, без сексуальности. Я упованием мечтала, чтобы представитель мужского пола отнесся ко мне с достоинством, не видя во мне просто дырку, куда можно засунуть свой член. Такой был Дин. Он еще ни разу не отпустил комплимента по поводу моего тела. Одиножды сказал только, что у меня волосы как из рекламы. И чтобы я не смела их отрезать.

— Я запомню, — отозвалась я, глотая кофе и закидывая в рот мягкое оладье. Дин готовит как Бог. Все, что делается его руками — непременно вкусное, что недалеко и лишний вес набрать. На интерес пробую пирог, и объективно выношу вердикт — оладьи Дина намного вкуснее!

— Чем хочешь сегодня заняться? — в дверях появляется Дин, вытирая руки лоскутом — кусок пододеяльника, как я поняла. Приближается ко мне и становится позади, пытаясь протиснуться к раковине мимо меня.

Я чувствовала пятой точкой грубую ширинку на его джинсах, и по ногам — стремительно вверх, проходит разряд тока, расщепляясь в паху на миллионы атомов.

— Извини, мне нужно помыть руки. В ванной нельзя пока, там стынет цемент. Можешь открыть кран, пожалуйста?

Дин ждет и держит грязные, серые руки поднятыми. Только зачем? Одежда все равно измарана. Не факт, что и отстирать получиться.

Я со стуком ставлю кружку на стол и делаю то, о чем он попросил меня. Затылком чувствую дыхание, волосинки на затылке встали на дыбы, как бешеная, ощетинившаяся кошка.

Я выпрямляюсь. Дин стоит на том же месте, смотря на меня. На губах — призрак улыбки.

— Ага, спасибки, — говорит он, затем сует руки под теплый напор воды и смывает серую гадость с рук. Я смотрю как завороженная на вращающуюся воронку в центе раковины. Вот бы можно было так же смыть с себя расстройства и пороки, а слив просто унесет все это с собой в канализацию.

Пока Дин возился в полусогнутом положении у раковины, я пялилась на его зад. Не потому что он был настолько аппетитен (но и этого нельзя было отрицать), а потому что утонула в недрах своего сознания, не видя не имея возможности выбраться. Лазейкой стал — голос Дина.

— Чувствую себя дамочкой легкого поведения в местном баре, — говорит Дин и улыбается. До меня не сразу доходит смысл его слов, но затем я вижу — он смотрит на меня через плечо и видит как я таращусь на его пятую точку.

Я чуть не умерла от стыда.

***

Стою в высокой траве, приложив ладонь козырьком ко лбу. Долго рассматриваю амбар, жгучее солнце слепит глаза, высокая трава ласкает щиколотки. Я делаю несколько шагов вперед, чтобы рассмотреть получше, стоит ли замок на дверях или нет. И вижу — стоит.

Оборачиваюсь в поисках Дина. Высматриваю собачью будку и саму собаку — нюхает землю и вылизывает остатки еды из железной миски.

Никого нет. Чисто.

Меня переполняет любопытство, и я решаюсь пойти к амбару. Нельзя допустить, чтобы собака меня заметила  и залаяла. Тогда Дин придет на зов своего питомца. Страх останавливает меня, тянет назад — обратно в дом — незримыми нитями, но я все равно не сдаюсь и двигаюсь вперед. Около ржавого грузовика снова оглядываюсь на всякий случай и подбегаю к двустворчатым дверям.

Дергаю на себя, несмотря на повешенный замок.

Цепь громко звенит, и я останавливаюсь. Снова оборачиваюсь. Нельзя привлекать внимания. Ни Дина. Ни тем более ничьего другого.

Ветер шумит в ушах, передние локоны волос выпархивают из низкого хвоста. Сметаю их с лица. Громкое стрекотание кузнечиков мешает настроить слух на частоту: «приближающиеся шаги». Мне нужно быть начеку! Нельзя, чтобы Дин нашел меня здесь. Это вторжение в личную жизнь, а еще я нарвусь на море вопросов, мол что мне могло понадобиться в старом, и тем более — запертом амбаре. Ответов у меня для него не будет.

А вдруг маньяк — это Дин? Маловероятно, но ведь каждый убийца чей-то сын, муж и сосед.

Прижимаюсь виском к двери, пытаясь одним глазом заглянуть внутрь. Вижу множество стогов сена, сложенные вдоль стены стулья и в самом дальнем углу ящик с инструментами. Меняю положение и так же смотрю внутрь под другим углом. Солнце нещадно слепит глаз, приходится использовать руки, чтобы видеть. Внутри пустые коробки, дрова, сломанная собачая будка и... мертвая собака?

Я выпрямляюсь как солдат в строю, морщась от мерзости того, что только что видела. Врезаюсь спиной во что-то. Распахиваю от страха глаз.

— И что ты здесь забыла? — Дин поворачивает меня к себе лицом. Пальцами впивается в мои  плечи. Стало больно. При этом, вид у него был совсем не злой, а даже наоборот. На голове у него шляпа, в которой я впервые его увидела, когда мы заглохли на дороге. — Хочешь убедиться, что я не держу там сотни жертв?

Я ничего не говорю, язык деактивировался. Он качает головой и отходит от меня. Достает из кармана связку ключей. Находит нужный — золотистый, и вставляет в замок. Тот падает, цепляя за собой заржавевшие от влаги и дождя цепи. Дин тянет на себя двери, впуская внутрь море солнечного света.

Я щурюсь, когда чувствую отвратительный запах мертвечины и хватаю себя за локти, словно мне стало холодно. Иду за Дином, но останавливаюсь почти сразу же. Дальше идти не хочется. Мертвая Собака воняла так, словно копченую рыбу изваляли в навозе и оставили томиться на солнце.

— Ты искала что-то жуткое? — Дин ухмыляется и идет к трупу бедного пса. — Так вот, ты это нашла. Вот. — Подталкивает носком сапога бедное животное, и меня чуть не выворачивает. Я разворачиваюсь, стараясь не думать о том, как мухи садятся на открытые раны. Хочу поспешно уйти, но останавливаюсь, когда замечаю слева, под бочкой, пару женских туфель: черные, покрытые пылью, на высоком каблуке. Не старые на вид.

Я оборачиваюсь и смотрю на Дина. Он смотрит на меня тоже. Пристально, щерясь и стараясь дышать ртом. Руки сложены на талии, глаза бегают по всему моему телу: от пят до самой головы и обратно.

— Можешь забрать их, если они тебе так нравятся, — пытается шутить Дин, и мне приходится приложить усилия, чтобы выдавить из себя ответную, смешную язвительность.

— Твои? Думаю, размерчик маловат для тебя.

Лучшего я не смогла придумать.

Выхожу из амбара, радуясь, что наконец-то могу вдохнуть свежего воздуха. Я ухожу все дальше от амбара, воспроизводя в памяти вид туфель: подкладка со стороны пятки была чем-то испачкана  — коричневое, застоявшееся пятно. Я точно знала, что так выглядит застарелая кровь. Но я старалась не думать об этом, аргументируя это логическими выводами. Ведь кровь могла пойти у хозяйки этих туфель из-за натертой мозоли.

Вот только кто был владелец этой пары обуви?