Глава 5

— Что случилось? Что? — Дин трясет меня за плечи, и я открываю глаза. Медленно и слабо. Меня бросает то в жар, то в ледяной озноб. — Ты должна рассказать. Я начинаю переживать.

— Маг, — выпаливаю я. — Она и Феликс... они разбились. Я не знаю как. Звонила мама Маг, — меня начало тошнить. Желудок кувыркнулся, по пищеводу поднималась кислота. — Сказала, что они погибла. Слетели в обрыв. Где-то на пути в Калифорнию. Они мертвы! Мертвы...

Собака вылетела из будки и стала рычать, грозно гавкая. Дин громко окрикнул ее, и та покорно замолчала. Заскулила и ушла к себе в домик.

Я стала вспоминать слова, которые в шоковом состоянии не понимала: «умерла», «доченька», «погибли».

Некоторые слова вылетали из меня настолько неразборчиво, что Дину приходилось щуриться, словно он смотрит в яму с червями, куда упали ключи от дома, и ему нужно было их оттуда достать.

Я оттолкнула его от себя и упала на колени, начиная блевать на сухой песок у подножья пятиступенчатой лестницы веранды. Песок и дикорастущие в тени цветы были в блевотине. Я снова и снова извергала содержимое желудка на землю, хватаясь за него, словно боялась, что выблюю кишки.

Дин опускается на корточки и кладет руку мне на плечо. Поворачивает меня к себе лицом, не брезгуя вытереть рвоту с моего подбородка пальцами. Он хватается за железную лейку, которой, вероятно, поливает в жаркие дни цветы и огород — я видела его огород через окно, выходящее на боковую сторону, там много чего растет — и выплескивает немного воды на свою ладонь. Хлопает меня по лицу. Снова и снова.

— Все хорошо, успокойся, — в лицо опять прилетает порция прохладной воды. Вода была больше приятной — она не могла меня заставить прийти в себя, но все же немного освежала. — Пошли в дом. Поговорим там. Мы во всем разберемся, ладно? Ты и я.

«Ты и я» — эти слова застревают в голове, как заноза в пальце. Пока он волочил меня в ванную, в голове эхом отдавалось только это «ты и я».

Мне было так приятно это слышать. Я так давно не слышала ни от кого этих слов. Кроме тех раз, когда меня хотели трахнуть. «Ты и я, мы можем провести ночь вместе, детка. Как ты на это смотришь?» Фу.

Мужской, низкий голос обволакивал слух. Его слова о том, что вместе мы справимся, были сравнимы с тем ощущением, с той эйфорией, когда за тобой гонится стая свирепых волков, которые тебя почти нагнали, но вдали ты видишь охотника с ружьем, который велит тебе бежать прямиком в дом, а о хищниках он позаботится.

— Умойся, давай. — Дин перекручивает кран и садится на бортик ванны, ожидая, что я подчинюсь. И я подчиняюсь. В данный момент он был единственным, кто здраво мыслил и кому можно было доверять. Кто лучше всего знал, что нужно.

Доверять себе я, к сожалению, не могла.

— Нет, нет. Холодной, — он перекрывает правую ручку крана и крутит левую, чтобы хлынула холодная вода. Проверяет пальцем температуру и становится позади меня. — Умойся холодной.

Делаю, как он говорит. У меня несколько раз перехватывает дыхание, когда моей кожи касается холодная вода, а кажется — ледяной айсберг, в результате столкновения с которым был потоплен когда-то величественный Титаник.

«Блин, это не «Титаник»! Это кино о другом!»  — в памяти созревают воспоминания о ныне мертвой Маг, которая вечно выходила из себя и злилась, когда кто-то коверкал истинный смысл фильма, в котором она надеялась сняться. Или думал, что «Глубины чувств» — так назывался проект — это ремейк популярного на весь мир, оскароносного фильма с ДиКаприо и Кейт Уинслет.

Роль, которую она больше никогда не получит.

Никогда не получу уже и я. Паника вонзилась в меня мертвой хваткой, лишая свободы действий. Я знаю собственные состояния как свои пять пальцев: каждый уголок своего сознания, каждую мысль и к чему она может привести. Я знаю о себе все. Или почти все. Но точно уверена, что поехать в Калифорнию я не смогу — страх вселился в мою душу подобно дьяволу, разрывая ее на куски своими острыми когтями.

Смерть друзей всколыхнула моих внутренних демонов, которые до этого пребывали в спячке. Теперь я не знаю, что делать. Они пробудились и теперь пережевывают моё сознание. И больше не хотят возвращаться в сон. Они вышли на охоту. И жертва их — я.

Я опираюсь руками на раковину. Кран скулит, когда Дин медленно перекрывает воду. Волосы липнут к мокрому лицу, и несколько волосков я чувствую во рту языком. Лицо горит, как если бы я весь день провела под прямыми лучами солнца.

Дин убирает мои волосы от лица.

— Не надо, я сама, — отмахиваюсь от его руки и выхожу из ванной на слабых ногах. Волосы, достающие до локтей, снова рассыпаются по плечам. Концы их похожи на черные толстые иглы: болтаются из стороны в сторону, когда я бреду к дивану.

Сажусь и запрокидываю голову назад, стукаясь затылком о грубую спинку. Дышу через рот, слушая, как по новостям уже говорят о чем-то другом. О климате этим летом, кажется; о том, что завтра будет +32°C. Пока не слышно ничего о маньяке. А мог ли он быть причастен к смерти Магдалены и Феликса?

— Тебе принести воды? Или, может, хочешь поспать? Я принесу плед, — предлагает Дин, но я изнеможенно качаю головой.

Смотрю в потолок и вижу там, в углу, дырочку. И в ней что-то есть. Пуля. Я точно это могу сказать. Примерно такого же размера, какую достали из виска матери при вскрытии. Выстрел произошел из Магнума сорок пятого калибра. Летним, жарким вечером. Примерно таким, как сейчас.

— Дай отдохнуть желудку, а потом я приготовлю чего-нибудь легкого. И мы сядем и поедим, — заботливо говорит Дин, сидя в метре от меня.

Его рука покоится на подушке, и я замечаю, что костяшки его пальцев побиты — не торчали. А значит, ему приходилось много драться, даже, возможно, бить кого-то. Ломать кулаки. Помимо широкого шрама в углу пухлых губ, на ключице его красовался еще один. Этот покороче. Можно предположить — от ножа или стекла.

Дин весь был в шрамах. Что с ним произошло?

— У тебя есть аспирин? Или что-то...

— Есть, — Дин понял без долгих объяснения. — Сейчас принесу. Можешь пока что-то поискать на телевизоре. Каналов не много, но уверен, ты сможешь что-то найти.

Я кивнула. Но, когда он ушел, я потянулась к черному пульту в целлофане и сделала как раз все наоборот — я нажала на красную кнопочку и выключила телевизор.

Сразу стало тихо. Это блаженство. Тишина — это лучшее, что придумано природой для людей с какого либо рода расстройствами. Она лечит не хуже, чем курс терапии. А иногда даже и лучше.

— Вот, — Дин вернулся со стаканом воды и таблеткой, лежащей на его грубой ладони. Я закинула белое колесико в рот и почувствовала горький вкус на языке. Сразу запила водой.

— Спасибо, — вернула стакан его законному владельцу. Тот, в свою очередь, положил его на низкий и прямоугольный столик, обшарпанный по краям. — И спасибо за то, что помог. Ну...

— Да, я понял, — он усмехнулся. Больше не сел рядом. — Не стоит благодарности. Людям нужно помогать. Этим я занимаюсь почти всю жизнь.

— Как это? — я уже подумала, что он врач или работает в доме престарелых.

— Всю молодость я провел на ферме у деда, на юге Небраски, в Бельвю. Ну, там было много животных. Ну, и, соответственно, я за ними ухаживал. — Он присел на подлокотник дивана, очень близко к моему плечу. Бедрами, обтянутые джинсой, коснулся моей кожи. По желудке пронеслась волна — мое тело странно относилась к нему: хотело, чтобы он был близко. Неосознанно. Мозгом я понимала, что мы знаем друг друга всего два дня, но что-то было необъяснимое в нем. Что-то томящееся в его душе, и к этому «что-то» меня и тянуло. Как глупого мотылька к раскаленной лампе. В моем же случае, я была уверена, что я не обожгусь. Дин не причинит мне боли. Я чувствовала это.

По крайне мере, нарочно.

— А потом? — я поменяла положение на диване, чтобы лучше его видеть. — Переехал сюда?

— Да, верно, — почесал пальцем переносицу и его ладонь упала бедро со шлепком. Поковырял ногтем какое-то белое пятнышко на колене. — Я уехал оттуда. После смерти деда. Он завещал все мне. На эти деньги я и купил этот дом. — Он скромно улыбнулся. — Но даже после этого я продолжал ухаживать за братьями нашими меньшими. Вон там, не так далеко, — указал в сторону двери, — есть ранчо. Может, ты видела. Там я подрабатываю иногда до сих пор, кормя телят, жеребчиков, свиней, и...

— Да, я поняла. — Перебила я, посчитав, что если он скажет хоть что-то еще, я потеряю голову и влюбляюсь в этого простака. — Ты очень добрый. Ясно. — Я улыбнулась. Он ответил взаимностью.

— Ты об этом не знаешь, — возразил несерьезно он, нагнувшись и подхватив стакан, с которого я пила. Он за пару секунд осушил его до дна. И ведь даже не побрезговал, как бы это сделали многие другие. Даже я сама часто не пила после себя, если посуда стояла на столе много часов подряд. — Ты еще мало меня знаешь, Райли. — Предостерегающе заверяет он.

— Зато могу предположить.

В памяти вспыхивает, как он пекся надо мной, когда меня трясло и рвало. Он действительно переживал за меня. Так поступают хорошие люди.

— Да? — Он пощурился, лукаво улыбаясь. — Ну ладно, пусть будет по-твоему. Просто хочу тебя заверить, что я могу и лучше! — Хвалится он в шуточной форме. — Заботиться о ком-то и быть понимающим — мое второе образование. .

— А какое первое?

Он замирает.

— Ох, боже. Это так банально! — Закатывает глаза. Покачал головой, признавшись на выдохе: — Сельское хозяйство.

— Да, действительно. Банальнее только если бы ты сказал, что твой любимый жанр — вестерны, при этом поправляя свою шляпу! — согласилась я. Дин смеется. Я бы тоже рассмеялась от души, если бы не болела дико голова. — Но это вообще-то круто. Правда. Что ты работаешь в тех местах, где чувствуешь себя на своем месте.

Улыбка постепенно исчезала с его лица. Вскоре от нее остался лишь едва уловимый фантом.

— Ага. Чертовски верно, — его глаза прыгали вверх вниз. Вверх — на мои глаза, вниз — на губы. — Хорошо, когда все на своем месте. Там, где должны быть. — Его голос отдавал грустью.

Он что-то держал в голове, но не хотел этим делиться. Не обнажал мне свою душу. Каждому из нас было что еще сказать. Думаю, все хранят тайны, которые до конца жизни никогда не озвучат. Унесут их с собой в могилу. Некоторым тайнам там самое место. Там их вечная обитель.

***

Ночью мы не спали. Дин видел, что мне страшно засыпать и оставаться одной после сегодняшних событий. И почти до самого рассвета мы провели на кухне, играя в карты и выпивая.

— Эй, ты посмотри! — Дин облизывает губы и со стуком ставит бутылку пива «Modelo» на стол. И затем скидывает мне три карты. Я выигрывала. — О-о, ну нет! Это уже не смешно! — Дин побеждено стонет. — Я и так проиграл уже дважды. И, кажется, сейчас это произойдет в третий. — Щурит один глаз. Он пьян. Однобоко улыбается и шрам скручивается в неглубокую ямочку.

Я старалась выкинуть из головы сегодняшний звонок. Телефонный звонок. Феликса и Маг. Надеюсь, они сейчас в лучшем мире. Пусть земля им будет пухом. И Дин помог мне забыться.

— Ты, ты определенно прав, — я приоткрываю рот перед тем, как выбрать две карты и накрыть ими карты Дина с грандиозным хлопком. — Вот и все! Вы, Мистер, Хардинг, проиграли. Снова! — Склоняю голову набок и сжимаю губы в тонкую линию. — Надеюсь, вы не будете ночью плакать в подушку.

Но, кажется, я знаю, кто точно будет.

Я.

— Я закрою дверь, чтобы ты не слышала, — поддерживает шутку он, скидывая оставшиеся карты на стол, зная, что эти три несчастные карты в его руках ему уже никак не помогут изменить положение игры. — Кто тебя научил так играть? Сама научилась?

Дин кладет локти на стол. Тремя пальцами поднимая бутылку пива и делает два глотка, издавая усладный звук.

— Отец. Очень давно, — говорю я без улыбки.

— Да? — Дин собирает карты. — И что, у вас хорошие отношения? — пристально взирает на меня, молниеносно увлажнив языком нижнюю губу.

Тянусь за своей бутылкой пива, чтобы смочить горло и иметь в запасе пару лишних секунду для раздумий над ответом.

— Нет, — сомнительно сказала я. — Я бы их такими не назвала. Натянутые. Часто ссоримся.

Дин понимающе кивает, изучая меня.

— И... это все? Или есть еще что-то, что ты бы хотела мне рассказать? — Дин ухмыляется, но потом вскидывает руки в знак капитуляции. — Если ты хочешь, конечно. Или вообще, если есть что еще рассказать. Я ни на чем не настаиваю.

Алкоголь сделал меня спокойнее. Тело снова расслабилось, как всегда бывало. Мысли замедлили ход, и теперь не скреблись наружу из черепной коробки, завывая монотонным воем.

— У нас довольно плохие отношения, на самом деле, — призналась я, коснувшись пальцами желтых бегоний, растущих в горшке. На кухонном подоконнике было столько всего интересного, что мне хотелось все рассмотреть получше. — Иногда он мог поднимать на меня руку, а я терпела. Так продолжалось много лет.

Я отвожу взгляд от черного окна, за которым, где-то там, вероятно, до сих пор скрывается маньяк. Новости мы до сих пор не включали. Надеюсь, его поймали и взяли под стражу. Пока я здесь, я хочу чувствовать себя в безопасности, если это еще вообще возможно: моя тревожность усилилась и теперь мне стоит больших усилий даже заставить себя думать, а теперь уже вернее сказать — мечтать, о работе свое мечты: быть известной актрисой, покоривший своей игрой зрителей по всему миру. Я к этому стремилась весь последний год. Упорно работала. И теперь, все летит в тартарары.

— А теперь?

— Теперь нет, — спокойно сказала я, избегая как это возможно мыслей, что мне снова придется вернуться в родной дом.

— Я рад это слышать, — произносит тише обычного Дин и встает. Достает из холодильника несколько яиц, репчатый лук и помидоры. Мышцы на его спине перекатываются, и я понимаю, что не могу отвести глаз. Даже в плотной рубашке каждый мускул его тела был хорошо очерчен. — И больше не буду надоедать тебе вопросами. — Пропевает он. — Лучше давай я приготовлю нам омлет. По моему любимому рецепту.

— Да? И что особенного в этом твоем рецепте?

— Я не говорил, что он особенный, — уголки его губ стремительно тянутся вверх. — Я сказал, что это мой любимый рецепт. — Он уже чистит лук. Снимает со стены нарезную доску с картинкой веселого цыпленка. В лапке у него половник. Цыпленок весь изрезан — эта доска много лет подвергается использованию. Это видно.

Шипящий звук жарки лука и сочных помидоров на сковородке убаюкивали. Хотелось спать: я с трудом держала веки открытыми, то и дело обхватывая ладонями холодную бутылку пива, чтобы хоть как-то взбодриться. Не помогало. За окном уже стало почти светать: небо покрылось тонкой голубой пленкой, предвещая скорое утро. А мы просиживаем штаны на кухне и готовим омлет. Вот так.

Я зевнула, прикрыв рот рукой. Ставлю бутылку на стол после очередного глотка, тру глаза и с ужасом замечаю, что Дин несется ко мне с огромным ножом в руке. Его движения очень быстрые. Широкое лезвие ножа сверкнуло в свете люстры. Сердце ухает о грудную клетке сжимается. Душа мигом покрывается инеем.

Я чуть не давлюсь слюной и замираю, готовясь получить удар в горло и захлебнуться кровью.

Дин останавливается у стола.

— Порежь мелко сыр, ладно? — Дин ставит кухонный нож рядом со мной и вручает кусок сыра, перемотанный пищевой пленкой. — А я пока прослежу, чтобы не перегорело ничего.

И убегает к плите.

Я выдыхая с облегчением и беру нож в руки. Снимаю до половины с сыра пищевую пленку и начинаю медленно нарезать с дрожью в руках. Во мне вспыхивает злость, что я такая законченная паникерша. Начинаю резать сыр быстро и интенсивно. Со всей силы давлю на нож, закусив нижнюю губу. Удерживаюсь от того, чтобы не поранить себя умышленно.

Ненавижу себя за свою больную голову.

— Ого, не хотелось бы мне оказаться на месте этого сыра, — Дин оборачивается. Крутит в пальцах лопаточку и широко улыбается. Но его улыбка вмиг исчезает, когда он обжигается о накаленные края черной сковороды. — Черт! Мать твою... — Стискивает зубы и корчится, соединяя губы в прямую линию.

Разглядывает место повреждения.

Я качаю головой и спесиво ухмыляюсь:

— Аккуратней, малыш, иначе придется тебе довольствоваться поздним ужином с перебинтованными руками, как у древней мумии.

Малыш?

— Малыш? — изумлено переспрашивает Дин.

— Забудь. Это было странно, — морщусь и гляжу на него из-под лба, убирая волосы за спину. Дин говорит, что ему понравилось. Я ничего на это не отвечаю, спрашиваю следующее: — Так хватит?

Указываю кончиком ножа на доску. Я настрогала половинку ароматного сыра Чеддер, не упуская шанса полакомится им в чистом виде, когда его нарезала. Идеально соленый, идеально сливочный.

— Хватит, — он стучит лопаткой о сковородку и подходит, чтобы забрать доску. Высыпает все это равномерно сверху на блюдо и накрывает крышкой. — Вот так! Осталось подождать.

На кухню снова опустилась тишина. Все звуки жарки остались запертыми под крышкой.

— А это что? — я заметила стеклянную банку в углу подоконника. Внутри была сухая земля, окурки и... пару сим-карт? Они были прижаты к стенкам стеклянной банки: красные и розовые, все сломанные. А еще что-то красное на банке.

Отпечатки пальцев.

Это была кровь. Никак иначе.

— О чем ты? — Дин посмотрела в том направлении, куда смотрела я, но не сразу понял, о чем именно я говорю. — Ты... об этом? — он потянулся и схватит банку. Его взгляд был таким, словно он и сам впервые это видит.

— Да, и на банке...

— Кровь, — закончил за меня он, и я вскинула брови на столь откровенный ответ. — Да, я знаю. Это кровь. Но не моя, — он поставил банку на стол и смотрел на нее как на пламя свечи, когда оно приковывает твое внимание. — Это кровь рыбы. Неделю назад я купил рыбу, чтобы приготовить себе ужин. Я сам разделывал ее. И... испачкал, видимо, руками нечаянно. — Он указал на банку, пожав плечами. — А внутри... это мои старые сим-карты. Ничего такого.

Он поднес пальцы к губам и пощупал их в задумчивом жесте. Взгляд расфокусировался.

— Что?

— Что? — он вернулся в реальность и вонзился в меня взглядом. — О, нет, нет, — простодушно улыбнулся он. — Просто задумался о чем-то.

— Что-то важное?

На лице сохранялась улыбка, но уже другая — похожая больше на хитрый оскал лисицы.

— Уже нет.

И встал, чтобы положить нам омлета.