Явление X, XI, XII

X. Хлес­та­ков и куп­цы с ку­зовом ви­на и са­хар­ны­ми го­лова­ми.

Хлес­та­ков. А что вы, лю­без­ные?

Куп­цы. Че­лом бь­ем ва­шей ми­лос­ти!

Хлес­та­ков. А что вам угод­но?

Куп­цы. Не по­губи, го­сударь! Оби­жатель­ство тер­пим сов­сем по­нап­расну.

Хлес­та­ков. От ко­го?

Один из куп­цов. Да все от го­род­ни­чего здеш­не­го. Та­кого го­род­ни­чего ни­ког­да еще, го­сударь, не бы­ло. Та­кие оби­ды чи­нит, что опи­сать нель­зя. Пос­то­ем сов­сем за­морил, хоть в пет­лю по­лезай. Не по пос­тупкам пос­ту­па­ет. Схва­тит за бо­роду, го­ворит: «Ах ты, та­тарин!» Ей-бо­гу! Ес­ли бы, то есть, чем-ни­будь не ува­жили его, а то мы уж по­рядок всег­да ис­полня­ем: что сле­ду­ет на платья суп­ружни­це его и доч­ке — мы про­тив это­го не сто­им. Нет, вишь ты, ему все­го это­го ма­ло — ей-ей! При­дет в лав­ку и, что ни по­падет, все бе­рет. Сук­на уви­дит шту­ку, го­ворит: «Э, ми­лый, это хо­рошее су­кон­це: сне­си-ка его ко мне». Ну и не­сешь, а в шту­ке-то бу­дет без ма­ла ар­шин пять­де­сят.

Хлес­та­ков. Не­уже­ли? Ах, ка­кой же он мо­шен­ник!

Куп­цы. Ей-бо­гу! та­кого ник­то не за­пом­нит го­род­ни­чего. Так все и прип­ря­тыва­ешь в лав­ке, ког­да его за­видишь. То есть, не то уж го­воря, чтоб ка­кую де­ликат­ность, вся­кую дрянь бе­рет: чер­нослив та­кой, что лет уже по се­ми ле­жит в боч­ке, что у ме­ня си­делец не бу­дет есть, а он це­лую горсть ту­да за­пус­тит. Име­нины его бы­ва­ют на Ан­то­на, и уж, ка­жись, все­го на­несешь, ни в чем не нуж­да­ет­ся; нет, ему еще по­давай: го­ворит, и на Онуф­рия его име­нины.

Хлес­та­ков. Да это прос­то раз­бой­ник!

Куп­цы. Ей-ей! А поп­ро­буй пре­кос­ло­вить, на­ведет к те­бе в дом це­лый полк на пос­той. А ес­ли что, ве­лит за­переть две­ри. «Я те­бя, го­ворит, не бу­ду, го­ворит, под­вергать те­лес­но­му на­каза­нию или пыт­кой пы­тать — это, го­ворит, зап­ре­щено за­коном, а вот ты у ме­ня, лю­без­ный, по­ешь се­лед­ки!»

Хлес­та­ков. Ах, ка­кой мо­шен­ник! Да за это прос­то в Си­бирь.

Куп­цы. Да уж ку­да ми­лость твоя не зап­ро­вадит его, все бу­дет хо­рошо, лишь бы, то есть, от нас по­даль­ше. Не поб­резгай, отец наш, хле­бом и солью: кла­ня­ем­ся те­бе са­хар­ком и ку­зов­ком ви­на.

Хлес­та­ков. Нет, вы это­го не ду­май­те: я не бе­ру сов­сем ни­каких взя­ток. Вот ес­ли бы вы, нап­ри­мер, пред­ло­жили мне взай­мы руб­лей трис­та — ну, тог­да сов­сем де­ло дру­гое: взай­мы я мо­гу взять.

Куп­цы. Из­воль, отец наш! (Вы­нима­ют день­ги.) Да что трис­та! Уж луч­ше пять­сот возь­ми, по­моги толь­ко.

Хлес­та­ков. Из­воль­те: взай­мы — я ни сло­ва, я возь­му.

Куп­цы (под­но­сят ему на се­реб­ря­ном под­но­се день­ги.) Уж, по­жалуй­ста, и под­но­сик вмес­те возь­ми­те.

Хлес­та­ков. Ну, и под­но­сик мож­но.

Куп­цы (кла­ня­ясь). Так уж возь­ми­те за од­ним ра­зом и са­хар­цу.

Хлес­та­ков. О нет, я взя­ток ни­каких...

Осип. Ва­ше вы­сокоб­ла­горо­дие! за­чем вы не бе­рете? Возь­ми­те! в до­роге все при­годит­ся. Да­вай сю­да го­ловы и ку­лек! По­давай все! все пой­дет впрок. Что там? ве­ревоч­ка? Да­вай и ве­ревоч­ку, — и ве­ревоч­ка в до­роге при­годит­ся: те­леж­ка об­ло­ма­ет­ся или что дру­гое, под­вя­зать мож­но.

Куп­цы. Так уж сде­лай­те та­кую ми­лость, ва­ше си­ятель­ство. Ес­ли уже вы, то есть, не по­може­те в на­шей прось­бе, то уж не зна­ем, как и быть: прос­то хоть в пет­лю по­лезай.

Хлес­та­ков. Неп­ре­мен­но, неп­ре­мен­но! Я пос­та­ра­юсь.

Куп­цы ухо­дят. Слы­шен го­лос жен­щи­ны: «Нет, ты не сме­ешь не до­пус­тить ме­ня! Я на те­бя на­жалу­юсь ему са­мому. Ты не тол­кай­ся так боль­но!»

Кто там? (Под­хо­дит к ок­ну.) А, что ты, ма­туш­ка? 

Го­лоса двух жен­щин. Ми­лос­ти тво­ей, отец, про­шу! По­вели, го­сударь, выс­лу­шать!

Хлес­та­ков (в ок­но). Про­пус­тить ее.

XI. Хлес­та­ков, сле­сар­ша и ун­тер-офи­цер­ша.

Сле­сар­ша (кла­ня­ясь в но­ги). Ми­лос­ти про­шу...

Ун­тер-офи­цер­ша. Ми­лос­ти про­шу...

Хлес­та­ков. Да что вы за жен­щи­ны?

Ун­тер-офи­цер­ша. Ун­тер-офи­цер­ская же­на Ива­нова.

Сле­сар­ша. Сле­сар­ша, здеш­няя ме­щан­ка, Фев­ронья Пет­ро­ва Пош­лепки­на, отец мой...

Хлес­та­ков. Стой, го­вори преж­де од­на. Что те­бе нуж­но?

Сле­сар­ша. Ми­лос­ти про­шу: на го­род­ни­чего че­лом бью! Пош­ли ему бог вся­кое зло! Что ни де­тям его, ни ему, мо­шен­ни­ку, ни дядь­ям, ни тет­кам его ни в чем ни­како­го при­быт­ку не бы­ло!

Хлес­та­ков. А что?

Сле­сар­ша. Да му­жу-то мо­ему при­казал заб­рить лоб в сол­да­ты, и оче­редь-то на нас не при­пада­ла, мо­шен­ник та­кой! да и по за­кону нель­зя: он же­натый.

Хлес­та­ков. Как же он мог это сде­лать?

Сле­сар­ша. Сде­лал мо­шен­ник, сде­лал — по­бей бог его на том и на этом све­те! Что­бы ему, ес­ли и тет­ка есть, то и тет­ке вся­кая па­кость, и отец ес­ли жив у не­го, то чтоб и он, ка­налья, око­лел или по­пер­хнул­ся на­веки, мо­шен­ник та­кой! Сле­дова­ло взять сы­на пор­тно­го, он же и пь­янюш­ка был, да ро­дите­ли бо­гатый по­дарок да­ли, так он и при­сык­нулся к сы­ну куп­чи­хи Пан­те­ле­евой, а Пан­те­ле­ева то­же по­дос­ла­ла к суп­ру­ге по­лот­на три шту­ки; так он ко мне. «На что, го­ворит, те­бе муж? он уж те­бе не го­дит­ся». Да я-то знаю — го­дит­ся или не го­дит­ся; это мое де­ло, мо­шен­ник та­кой! «Он, го­ворит, вор; хоть он те­перь и не ук­рал, да все рав­но, го­ворит, он ук­ра­дет, его и без то­го на сле­ду­ющий год возь­мут в рек­ру­ты». Да мне-то ка­ково без му­жа, мо­шен­ник та­кой! Я сла­бый че­ловек, под­лец ты та­кой! Чтоб всей род­не тво­ей не до­велось ви­деть све­та божь­его! А ес­ли есть те­ща, то чтоб и те­ще...

Хлес­та­ков. Хо­рошо, хо­рошо. Ну, а ты? (Вып­ро­вожа­ет ста­руху.)

Сле­сар­ша (ухо­дя.) Не по­забудь, отец наш! будь ми­лос­тив!

Ун­тер-офи­цер­ша. На го­род­ни­чего, ба­тюш­ка, приш­ла...

Хлес­та­ков. Ну, да что, за­чем? го­вори в ко­рот­ких сло­вах.

Ун­тер-офи­цер­ша. Вы­сек, ба­тюш­ка!

Хлес­та­ков. Как?

Ун­тер-офи­цер­ша. По ошиб­ке, отец мой! Ба­бы-то на­ши зад­ра­лись на рын­ке, а по­лиция не по­дос­пе­ла да схва­ти ме­ня. Да так от­ра­пор­то­вали: два дни си­деть не мог­ла.

Хлес­та­ков. Так что ж те­перь де­лать?

Ун­тер-офи­цер­ша. Да де­лать-то, ко­неч­но, не­чего. А за ошиб­ку-то по­вели ему зап­ла­тить штрафт. Мне от сво­его счастья не­ча от­ка­зывать­ся, а день­ги бы мне те­перь очень при­годи­лись.

Хлес­та­ков. Хо­рошо, хо­рошо. Сту­пай­те, сту­пай­те! я рас­по­ряжусь.

В ок­но вы­совы­ва­ют­ся ру­ки с прось­ба­ми.

Да кто там еще? (Под­хо­дит к ок­ну.) Не хо­чу, не хо­чу! Не нуж­но, не нуж­но! (От­хо­дя.) На­до­ели, черт возь­ми! Не впус­кай, Осип!

Осип (кри­чит в ок­но). Пош­ли, пош­ли! Не вре­мя, зав­тра при­ходи­те!

Дверь от­во­ря­ет­ся, и выс­тавля­ет­ся ка­кая-то фи­гура во фри­зовой ши­нели, с неб­ри­тою бо­родою, раз­ду­тою гу­бою и пе­ревя­зан­ной ще­кою; за нею в пер­спек­ти­ве по­казы­ва­ет­ся нес­коль­ко дру­гих.

По­шел, по­шел! че­го ле­зешь? (Упи­ра­ет­ся пер­во­му ру­ками в брю­хо и вы­пира­ет­ся вмес­те с ним в при­хожую, зах­лопнув за со­бою дверь.)

XII. Хлес­та­ков и Марья Анто­нов­на.

Марья Ан­то­нов­на. Ах!

Хлес­та­ков. От­че­го вы так ис­пу­гались, су­дары­ня?

Марья Ан­то­нов­на. Нет, я не ис­пу­галась.

Хлес­та­ков (ри­су­ет­ся.) По­милуй­те, су­дары­ня, мне очень при­ят­но, что вы ме­ня при­няли за та­кого че­лове­ка, ко­торый... Ос­ме­люсь ли спро­сить вас: ку­да вы на­мере­ны бы­ли ид­ти?

Марья Ан­то­нов­на. Пра­во, я ни­куда не шла.

Хлес­та­ков. От­че­го же, нап­ри­мер, вы ни­куда не шли?

Марья Ан­то­нов­на. Я ду­мала, не здесь ли ма­мень­ка...

Хлес­та­ков. Нет, мне хо­телось бы знать, от­че­го вы ни­куда не шли?

Марья Ан­то­нов­на. Я вам по­меша­ла. Вы за­нима­лись важ­ны­ми де­лами.

Хлес­та­ков (ри­су­ет­ся.) А ва­ши гла­за луч­ше, не­жели важ­ные де­ла... Вы ни­как не мо­жете мне по­мешать, ни­каким об­ра­зом не мо­жете; нап­ро­тив то­го, вы мо­жете при­нес­ти удо­воль­ствие.

Марья Ан­то­нов­на. Вы го­вори­те по-сто­лич­но­му.

Хлес­та­ков. Для та­кой прек­расной осо­бы, как вы. Ос­ме­люсь ли быть так счас­тлив, что­бы пред­ло­жить вам стул? но нет, вам дол­жно не стул, а трон.

Марья Ан­то­нов­на. Пра­во, я не знаю... мне так нуж­но бы­ло ид­ти. (Се­ла.)

Хлес­та­ков. Ка­кой у вас прек­расный пла­точек!

Марья Ан­то­нов­на. Вы нас­мешни­ки, лишь бы толь­ко пос­ме­ять­ся над про­вин­ци­аль­ны­ми.

Хлес­та­ков. Как бы я же­лал, су­дары­ня, быть ва­шим пла­точ­ком, что­бы об­ни­мать ва­шу ли­лей­ную шей­ку.

Марья Ан­то­нов­на. Я сов­сем не по­нимаю, о чем вы го­вори­те: ка­кой-то пла­точек... Се­год­ня ка­кая стран­ная по­года!

Хлес­та­ков. А ва­ши губ­ки, су­дары­ня, луч­ше, не­жели вся­кая по­года.

Марья Ан­то­нов­на. Вы все эда­кое го­вори­те... Я бы вас поп­ро­сила, чтоб вы мне на­писа­ли луч­ше на па­мять ка­кие-ни­будь стиш­ки в аль­бом. Вы, вер­но, их зна­ете мно­го.

Хлес­та­ков. Для вас, су­дары­ня, все что хо­тите. Тре­буй­те, ка­кие сти­хи вам?

Марья Ан­то­нов­на. Ка­кие-ни­будь эда­кие — хо­рошие, но­вые.

Хлес­та­ков. Да что сти­хи! я мно­го их знаю.

Марья Ан­то­нов­на. Ну, ска­жите же, ка­кие же вы мне на­пише­те?

Хлес­та­ков. Да к че­му же го­ворить? я и без то­го их знаю.

Марья Ан­то­нов­на. Я очень люб­лю их...

Хлес­та­ков. Да у ме­ня мно­го их вся­ких. Ну, по­жалуй, я вам хоть это: «О ты, что в го­рес­ти нап­расно на бо­га роп­щешь, че­ловек!..» Ну и дру­гие... те­перь не мо­гу при­пом­нить; впро­чем, это все ни­чего. Я вам луч­ше вмес­то это­го пред­став­лю мою лю­бовь, ко­торая от ва­шего взгля­да... (Прид­ви­гая стул.)

Марья Ан­то­нов­на. Лю­бовь! Я не по­нимаю лю­бовь... я ни­ког­да и не зна­ла, что за лю­бовь... (Отод­ви­гая стул.)

Хлес­та­ков (прид­ви­гая стул). От­че­го ж вы от­дви­га­ете свой стул? Нам луч­ше бу­дет си­деть близ­ко друг к дру­гу.

Марья Ан­то­нов­на (от­дви­га­ясь). Для че­го ж близ­ко? все рав­но и да­леко.

Хлес­та­ков (прид­ви­га­ясь). От­че­го ж да­леко? все рав­но и близ­ко

Марья Ан­то­нов­на (от­дви­га­ет­ся). Да к че­му ж это?

Хлес­та­ков (прид­ви­га­ясь). Да ведь вам толь­ко ка­жет­ся, что близ­ко; а вы во­об­ра­зите се­бе, что да­леко. Как бы я был счас­тлив, су­дары­ня, ес­ли б мог при­жать вас в свои объ­ятия.

Марья Ан­то­нов­на (смот­рит в ок­но). Что это там как буд­то бы по­лете­ло? Со­рока или ка­кая дру­гая пти­ца?

Хлес­та­ков (це­лу­ет ее в пле­чо и смот­рит в ок­но.) Это со­рока.

Марья Ан­то­нов­на (вста­ет в не­годо­вании.) Нет, это уж слиш­ком... Наг­лость та­кая!..

Хлес­та­ков (удер­жи­вая ее). Прос­ти­те, су­дары­ня, я это сде­лал от люб­ви, точ­но от люб­ви.

Марья Ан­то­нов­на. Вы по­чита­ете ме­ня за та­кую про­вин­ци­ал­ку... (Си­лит­ся уй­ти.)

Хлес­та­ков (про­дол­жая удер­жи­вать ее.) Из люб­ви, пра­во, из люб­ви. Я так толь­ко, по­шутил, Марья Ан­то­нов­на, не сер­ди­тесь! Я го­тов на ко­лен­ках про­сить у вас про­щения. (Па­да­ет на ко­лени.)Прос­ти­те же, прос­ти­те! Вы ви­дите, я на ко­ленях.