Действие первое. Явление I

Ком­на­та в до­ме го­род­ни­чего

Яв­ле­ние I

Го­род­ни­чий, по­печи­тель бо­го­угод­ных за­веде­ний, смот­ри­тель учи­лищ, судья, час­тный прис­тав, ле­карь, два квар­таль­ных.

Го­род­ни­чий. Я приг­ла­сил вас, гос­по­да, с тем, что­бы со­об­щить вам пре­неп­ри­ят­ное из­вестие: к нам едет ре­визор.

Ам­мос Фе­доро­вич. Как ре­визор?

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Как ре­визор?

Го­род­ни­чий. Ре­визор из Пе­тер­бурга, ин­когни­то. И еще с сек­ретным пред­пи­сань­ем.

Ам­мос Фе­доро­вич. Вот те на!

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Вот не бы­ло за­боты, так по­дай!

Лу­ка Лу­кич. Гос­по­ди бо­же! еще и с сек­ретным пред­пи­сан Лу­ка Лу­кич. Гос­по­ди бо­же! еще и с сек­ретным пред­пи­сань­ем!

Го­род­ни­чий. Я как буд­то пред­чувс­тво­вал: се­год­ня мне всю ночь сни­лись ка­кие-то две не­обык­но­вен­ные кры­сы. Пра­во, эта­ких я ни­ког­да не ви­дывал: чер­ные, не­ес­тес­твен­ной ве­личи­ны! приш­ли, по­нюха­ли — и пош­ли прочь. Вот я вам проч­ту пись­мо, ко­торое по­лучил я от Ан­дрея Ива­нови­ча Чмы­хова, ко­торо­го вы, Ар­те­мий Фи­лип­по­вич, зна­ете. Вот что он пи­шет: «Лю­без­ный друг, кум и бла­годе­тель (бор­мо­чет впол­го­лоса, про­бегая ско­ро гла­зами)... и уве­домить те­бя». А! Вот: «Спе­шу, меж­ду про­чим, уве­домить те­бя, что при­ехал чи­нов­ник с пред­пи­сани­ем ос­мотреть всю гу­бер­нию и осо­бен­но наш у­езд (зна­читель­но под­ни­ма­ет па­лец вверх). Я уз­нал это от са­мых дос­то­вер­ных лю­дей, хо­тя он пред­став­ля­ет се­бя час­тным ли­цом. Так как я знаю, что за то­бою, как за вся­ким, во­дят­ся греш­ки, по­тому что ты че­ловек ум­ный и не лю­бишь про­пус­кать то­го, что плы­вет в ру­ки...» (ос­та­новясь), ну, здесь свои... «то со­ветую те­бе взять пре­дос­то­рож­ность, ибо он мо­жет при­ехать во вся­кий час, ес­ли толь­ко уже не при­ехал и не жи­вет где-ни­будь ин­когни­то... Вче­раш­не­го дня я...» Ну, тут уж пош­ли де­ла се­мей­ные: «...сес­тра Ан­на Ки­рил­ловна при­еха­ла к нам со сво­им му­жем; Иван Ки­рил­ло­вич очень по­тол­стел и все иг­ра­ет на скрып­ке...» — и про­чее, и про­чее. Так вот ка­кое об­сто­ятель­ство!

Ам­мос Фе­доро­вич. Да, об­сто­ятель­ство та­кое... не­обык­но­вен­но, прос­то не­обык­но­вен­но. Что-ни­будь не­даром.

Лу­ка Лу­кич. За­чем же, Ан­тон Ан­то­нович, от­че­го это? За­чем к нам ре­визор?

Го­род­ни­чий. За­чем! Так уж, вид­но, судь­ба! (Вздох­нув.) До сих пор, бла­года­рение бо­гу, под­би­рались к дру­гим го­родам; те­перь приш­ла оче­редь к на­шему.

Ам­мос Фе­доро­вич. Я ду­маю, Ан­тон Ан­то­нович, что здесь тон­кая и боль­ше по­лити­чес­кая при­чина. Это зна­чит вот что: Рос­сия... да... хо­чет вес­ти вой­ну, и ми­нис­те­рия-то, вот ви­дите, и по­дос­ла­ла чи­нов­ни­ка, что­бы уз­нать, нет ли где из­ме­ны.

Го­род­ни­чий. Эк ку­да хва­тили! Еще ум­ный че­ловек! В у­ез­дном го­роде из­ме­на! Что он, пог­ра­нич­ный, что ли? Да от­сю­да, хоть три го­да ска­чи, ни до ка­кого го­сударс­тва не до­едешь.

Ам­мос Фе­доро­вич. Нет, я вам ска­жу, вы не то­го... вы не... На­чаль­ство име­ет тон­кие ви­ды: да­ром что да­леко, а оно се­бе мо­та­ет на ус.

Го­род­ни­чий. Мо­та­ет или не мо­та­ет, а я вас, гос­по­да, пре­дуве­домил. Смот­ри­те, по сво­ей час­ти я кое-ка­кие рас­по­ряженья сде­лал, со­ветую и вам. Осо­бен­но вам, Ар­те­мий Фи­лип­по­вич! Без сом­не­ния, про­ез­жа­ющий чи­нов­ник за­хочет преж­де все­го ос­мотреть под­ве­домс­твен­ные вам бо­го­угод­ные за­веде­ния — и по­тому вы сде­лай­те так, что­бы все бы­ло при­лич­но: кол­па­ки бы­ли бы чис­тые, и боль­ные не по­ходи­ли бы на куз­не­цов, как обык­но­вен­но они хо­дят по-до­маш­не­му.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. Ну, это еще ни­чего. Кол­па­ки, по­жалуй, мож­но на­деть и чис­тые.

Го­род­ни­чий. Да, и то­же над каж­дой кро­ватью над­пи­сать по ла­тыни или на дру­гом язы­ке... Это уже по ва­шей час­ти, Хрис­ти­ан Ива­нович, — вся­кую бо­лезнь: ког­да кто за­болел, ко­торо­го дня и чис­ла... Не­хоро­шо, что у вас боль­ные та­кой креп­кий та­бак ку­рят, что всег­да рас­чи­ха­ешь­ся, ког­да вой­дешь. Да и луч­ше, ес­ли б их бы­ло мень­ше: тот­час от­не­сут к дур­но­му смот­ре­нию или не­ис­кусс­тву вра­ча.

Ар­те­мий Фи­лип­по­вич. О! нас­чет вра­чеванья мы с Хрис­ти­аном Ива­нови­чем взя­ли свои ме­ры: чем бли­же к на­туре, тем луч­ше, — ле­карств до­рогих мы не упот­ребля­ем. Че­ловек прос­той: ес­ли ум­рет, то и так ум­рет; ес­ли выз­до­рове­ет, то и так выз­до­рове­ет. Да и Хрис­ти­ану Ива­нови­чу зат­рудни­тель­но бы­ло б с ни­ми изъ­яс­нять­ся: он по-рус­ски ни сло­ва не зна­ет.

Хрис­ти­ан Ива­нович из­да­ет звук, от­части по­хожий на бук­ву и и нес­коль­ко на е.

Го­род­ни­чий. Вам то­же по­сове­товал бы, Ам­мос Фе­доро­вич, об­ра­тить вни­мание на при­сутс­твен­ные мес­та. У вас там в пе­ред­ней, ку­да обык­но­вен­но яв­ля­ют­ся про­сите­ли, сто­рожа за­вели до­маш­них гу­сей с ма­лень­ки­ми гу­сен­ка­ми, ко­торые так и шны­ря­ют под но­гами. Оно, ко­неч­но, до­маш­ним хо­зяй­ством за­водить­ся вся­кому пох­валь­но, и по­чему ж сто­рожу и не за­весть его? толь­ко, зна­ете, в та­ком мес­те неп­ри­лич­но... Я и преж­де хо­тел вам это за­метить, но все как-то по­забы­вал.

Ам­мос Фе­доро­вич. А вот я их се­год­ня же ве­лю всех заб­рать на кух­ню. Хо­тите, при­ходи­те обе­дать.

Го­род­ни­чий. Кро­ме то­го, дур­но, что у вас вы­суши­ва­ет­ся в са­мом при­сутс­твии вся­кая дрянь и над са­мым шка­пом с бу­мага­ми охот­ни­чий арап­ник. Я знаю, вы лю­бите охо­ту, но все на вре­мя луч­ше его при­нять, а там, как про­едет ре­визор, по­жалуй, опять его мо­жете по­весить. Так­же за­седа­тель ваш... он, ко­неч­но, че­ловек све­дущий, но от не­го та­кой за­пах, как буд­то бы он сей­час вы­шел из ви­ноку­рен­но­го за­вода, — это то­же не­хоро­шо. Я хо­тел дав­но об этом ска­зать вам, но был, не пом­ню, чем-то раз­вле­чен. Есть про­тив это­го средс­тва, ес­ли уже это дей­стви­тель­но, как он го­ворит, у не­го при­род­ный за­пах: мож­но по­сове­товать ему есть лук, или чес­нок, или что-ни­будь дру­гое. В этом слу­чае мо­жет по­мочь раз­ны­ми ме­дика­мен­та­ми Хрис­ти­ан Ива­нович.

Хрис­ти­ан Ива­нович из­да­ет тот же звук.

Ам­мос Фе­доро­вич. Нет, это­го уже не­воз­можно выг­нать: он го­ворит, что в детс­тве мам­ка его ушиб­ла, и с тех пор от не­го от­да­ет нем­но­го вод­кою.

Го­род­ни­чий. Да я толь­ко так за­метил вам. Нас­чет же внут­ренне­го рас­по­ряже­ния и то­го, что на­зыва­ет в пись­ме Ан­дрей Ива­нович греш­ка­ми, я ни­чего не мо­гу ска­зать. Да и стран­но го­ворить: нет че­лове­ка, ко­торый бы за со­бою не имел ка­ких-ни­будь гре­хов. Это уже так са­мим бо­гом ус­тро­ено, и вол­те­ри­ан­цы нап­расно про­тив это­го го­ворят.

Ам­мос Фе­доро­вич. Что ж вы по­лага­ете, Ан­тон Ан­то­нович, греш­ка­ми? Греш­ки греш­кам — рознь. Я го­ворю всем от­кры­то, что бе­ру взят­ки, но чем взят­ки? Бор­зы­ми щен­ка­ми. Это сов­сем иное де­ло.

Го­род­ни­чий. Ну, щен­ка­ми, или чем дру­гим — все взят­ки.

Ам­мос Фе­доро­вич. Ну нет, Ан­тон Ан­то­нович. А вот, нап­ри­мер, ес­ли у ко­го-ни­будь шу­ба сто­ит пять­сот руб­лей, да суп­ру­ге шаль...

Го­род­ни­чий. Ну, а что из то­го, что вы бе­рете взят­ки бор­зы­ми щен­ка­ми? За­то вы в бо­га не ве­ру­ете; вы в цер­ковь ни­ког­да не хо­дите; а я, по край­ней ме­ре, в ве­ре тверд и каж­дое вос­кре­сенье бы­ваю в цер­кви. А вы... О, я знаю вас: вы ес­ли нач­не­те го­ворить о сот­во­рении ми­ра, прос­то во­лосы ды­бом под­ни­ма­ют­ся.

Ам­мос Фе­доро­вич. Да ведь сам со­бою до­шел, собс­твен­ным умом.

Го­род­ни­чий. Ну, в ином слу­чае мно­го ума ху­же, чем бы его сов­сем не бы­ло. Впро­чем, я так толь­ко упо­мянул о у­ез­дном су­де; а по прав­де ска­зать, вряд ли кто ког­да-ни­будь заг­ля­нет ту­да; это уж та­кое за­вид­ное мес­то, сам бог ему пок­ро­витель­ству­ет. А вот вам, Лу­ка Лу­кич, как смот­ри­телю учеб­ных за­веде­ний, нуж­но по­забо­тить­ся осо­бен­но нас­чет учи­телей. Они лю­ди, ко­неч­но, уче­ные и вос­пи­тыва­лись в раз­ных кол­ле­ги­ях, но име­ют очень стран­ные пос­тупки, на­тураль­но не­раз­лучные с уче­ным зва­ни­ем. Один из них, нап­ри­мер, вот этот, что име­ет тол­стое ли­цо... Не вспом­ню его фа­милию, ни­как не мо­жет обой­тись без то­го, что­бы взо­шед­ши на ка­фед­ру, не сде­лать гри­масу, вот этак (де­ла­ет гри­масу), и по­том нач­нет ру­кою из-под гал­сту­ка утю­жить свою бо­роду. Ко­неч­но, ес­ли уче­нику сде­ла­ет та­кую ро­жу, то оно еще ни­чего: мо­жет быть, оно там и нуж­но так, об этом я не мо­гу су­дить; но вы по­суди­те са­ми, ес­ли он сде­ла­ет это по­сети­телю, — это мо­жет быть очень ху­до: гос­по­дин ре­визор или дру­гой кто мо­жет при­нять это на свой счет. Из это­го черт зна­ет что мо­жет про­изой­ти.

Лу­ка Лу­кич. Что ж мне, пра­во, с ним де­лать? Я уж нес­коль­ко раз ему го­ворил. Вот еще на днях, ког­да за­шел бы­ло в класс наш пред­во­дитель, он скро­ил та­кую ро­жу, ка­кой я ни­ког­да еще не ви­дывал. Он-то ее сде­лал от доб­ро­го сер­дца, а мне вы­говор: за­чем воль­но­дум­ные мыс­ли вну­ша­ют­ся юно­шес­тву.

Го­род­ни­чий. То же я дол­жен вам за­метить и об учи­теле по ис­то­ричес­кой час­ти. Он уче­ная го­лова — это вид­но, и све­дений нах­ва­тал ть­му, но толь­ко объ­яс­ня­ет с та­ким жа­ром, что не пом­нит се­бя. Я раз слу­шал его: ну по­камест го­ворил об ас­си­ри­янах и ва­вило­нянах — еще ни­чего, а как доб­рался до Алек­сан­дра Ма­кедон­ско­го, то я не мо­гу вам ска­зать, что с ним сде­лалось. Я ду­мал, что по­жар, ей-бо­гу! Сбе­жал с ка­фед­ры и что есть си­лы хвать сту­лом об пол. Оно ко­неч­но, Алек­сандр Ма­кедон­ский ге­рой, но за­чем же стулья ло­мать? от это­го убы­ток каз­не.

Лу­ка Лу­кич. Да, он го­ряч! Я ему это нес­коль­ко раз уже за­мечал.. Го­ворит: «Как хо­тите, для на­уки я жиз­ни не по­щажу».

Го­род­ни­чий. Да, та­ков уже не­изъ­яс­ни­мый за­кон су­деб: ум­ный че­ловек ли­бо пь­яни­ца, или ро­жу та­кую сос­тро­ит, что хоть святых вы­носи.

Лу­ка Лу­кич. Не при­веди гос­подь слу­жить по уче­ной час­ти! Все­го бо­ишь­ся: вся­кий ме­ша­ет­ся, вся­кому хо­чет­ся по­казать, что он то­же ум­ный че­ловек.

Го­род­ни­чий. Это бы еще ни­чего, — ин­когни­то прок­ля­тое! Вдруг заг­ля­нет: «А, вы здесь, го­луб­чи­ки! А кто, ска­жет, здесь судья?» — «Ляп­кин-Тяп­кин». — «А по­дать сю­да Ляп­ки­на-Тяп­ки­на! А кто по­печи­тель бо­го­угод­ных за­веде­ний?» — «Зем­ля­ника». «А по­дать сю­да Зем­ля­нику!» Вот что ху­до!