Глава 29. Нормальная жизнь

Он был на спине. На животе. На боку и коленях. Сидя и стоя. На кровати, диване и у стены.

Сначала он стеснялся даже без света. Это было приятно до дрожи, но и пугающе тоже. Конечно, он знал Френсиса не первый день, но так – никогда. Никогда не лежал перед ним без одежды. Тем более не лежал под ним.

Френсис словно чувствовал, что Марку приходится идти на компромисс с какой-то частью себя – с той, что родом скорее из монастыря, чем из борделя, – и подступал осторожно, как будто приручал дикого зверька. И хотя Марк тянулся к Френсису и душой, и телом, ему приходилось учиться доверять происходящему.

Он не мог заставить себя снять одежду среди дня, как будто днем следовало носить маску благопристойности. Он не позволял себе звуков, кроме тихих, порывистых вздохов, которые срывались с закусанных губ. Любые стоны он сразу обрывал, словно в этом было что-то постыдное. Но однажды, захваченный действием, он забылся настолько, что застонал громко и протяжно. И сразу почувствовал, как Френсис ускорился. Почувствовал на шее горячий поцелуй и пальцы, стянувшие волосы. И убедился в том, что подозревал с самого начала: такое Френсису нравится. Нравятся звуки, откровенность, несдержанность, страсть. И тогда волевым усилием Марк сдался – и сломил свой звуковой барьер.

После этого настал черед времени суток.

В одно воскресенье Френсис заехал за ним перед сквошем. Поскольку Марк еще не собрался, то Френсис поднялся в квартиру. На улице горел по-весеннему теплый день, и на Френсисе была легкая футболка и зауженные карго-брюки. Он остановился посреди комнаты в естественной для себя позе – расслабленной и ненавязчиво властной, словно заявился к себе домой. Марк как раз вышел из душа с влажными волосами и получил от Френсиса шутливый комментарий по поводу собственной непостижимой чистоплотности. "Ядерную бомбу сбросят – ты и то сначала в душ побежишь, а не в бункер". За Марком и вправду водилась привычка начинать день с душа при любых обстоятельствах – даже перед спортом. "Нет, если в бункере будет душевая кабина", – парировал он не задумываясь. Потому что стоило ему взглянуть на Френсиса – с его беспечной самоуверенностью, небрежной прической, легкой усмешкой и ключами, которыми он лениво поигрывал в руке, – Марк вдруг понял, что одеваться ему не слишком-то и хочется.

Френсис сказал, что до сквоша остается сорок минут, полчаса из которых им нужно провести в дороге – "Выглядишь загляденье, но мы успеем, только если выйдем прямо сейчас". Однако вместо того, чтобы ускориться, Марк порывисто стянул с себя футболку – единственное, что успел надеть, кроме трусов. Френсис замолчал с некоторым замешательством в лице, однако в его глазах быстро появился опасный блеск.

– Я думал, у нас сквош.

Вместо ответа Марк подошел и сделал жест такой откровенности, которую прежде себе не позволял: положил руку на ширинку его штанов. Хотя он понимал, что Френсис его не оттолкнет, сердце все равно зашлось волнительным стуком. Одновременно с этим внизу живота загорелось приятное тепло.

– Да может, и нахрен этот сквош, – вмиг охрипшим голосом согласился Френсис и притянул его к себе.

То, что случилось в клубе в ту ночь, ожидаемо дало жизни новый виток. Это стало началом самого воздушного и пьянящего времени, какое Марк только мог вспомнить. После случившегося в пещерной комнате они сразу покинули клуб, по пути увидев Берту: она совсем не скучала, сидя за стойкой в зале с красными огнями в компании темноволосого мужчины. Бордовые блики скользили по ее загадочному лицу, освещая тонкую улыбку. Их с Френсисом она не заметила: покачивая граненым стаканом, она не сводила лукавого взгляда со своего спутника и словно невзначай касалась его ногой. Намерения Берты были очевидны, и они не стали прерывать ее охотничье рандеву.

Френсис был на машине – не изменяя себе, в ту ночь он выпил не больше коктейля. Марк сидел на пассажирском, разрываемый эйфорией и ошеломлением, все еще пытаясь поверить в то, что это не сон. А Френсис куда-то ехал по темным дорогам. Марку было плевать куда. По радио играла музыка, они не разговаривали, но то и дело переглядывались, и Марк подавлял странное желание рассмеяться. Он сидел и пытался скрыть неподконтрольную улыбку, чтобы не выглядеть, как сумасшедший, потому что именно так он себя и чувствовал.

Френсис привез его к себе домой. Только они переступили порог, как одежда полетела на пол, а дорога, выложенная пьянящими поцелуями и разгулом рук, привела их в кровать. До самого утра Марк знакомился с телом Френсиса, узнавал его силу и напор, и осознавал тот размах вожделения, которое Френсис к нему испытывал.

Марк уснул только тогда, когда за окном начало светать. Проснулся он ближе к полудню. Он бы с удовольствием спал дальше, только вот Берта собиралась приехать за секонд-хендовской одеждой, которую должна была отвезти обратно в магазин. К тому моменту, как он встал, Френсис успел сходить в душ и сварить кофе. Марк тонул в неконтролируемом смущении и одновременно парил в странной легкости. Он с трудом мог вести с Френсисом связную беседу. Глядя на его лицо с покрасневшими губами, Марк только и думал о том, что покраснели они потому, что они всю ночь целовались. Эти мысли совсем не служили на благо разговору, а Френсис только все усугубил, когда между завтраком и сборами вдруг с пристальным взглядом заметил: "секс тебе к лицу". Марк вспыхнул с жутким удовольствием. Сам он, глядя на себя в зеркало в то утро, видел непривычную картину: растрепанные волосы, лихорадочные глаза, покрасневшие скулы и те же припухшие губы, что у Френсиса. Он был уверен, что Берта по одному только взгляду поймет, чем он занимался всю ночь.

Френсис вызвался его отвезти. День выдался настолько теплый, что ехали с открытыми окнами. Марк поглядывал в боковое зеркало на свое отражение и видел в нем выражение крайнего самодовольства. Он старался придать себе нейтральный вид, но безуспешно. Френсис, в свою очередь, вел себя довольно беспечно, вот только с его лица не сходила откровенно хулиганская улыбка.

Окрыляющую легкость дня омрачала лишь одна туча: неизбежный разговор о Тени и ксафанах. Обсудить им предстояло немало, но головокружительные впечатления прошедшей ночи затмевали все остальное. Недомолвки, тяжелые вопросы и сопутствующие разногласия висели вдали, угрожающе потрескивая разрядами молний, но пока не могли причинить им вреда.

Остановившись у дома Марка и не заглушая двигатель, Френсис притянул его к себе. Марк подался вперед с нешуточным энтузиазмом, и то, что должно было стать прощальным поцелуем, быстро превратилось в прелюдию. Наклонившись, Френсис начал целовать ему шею. Марк забрался под его футболку. Рука Френсиса легла ему на бедро. Марк уже подумал затащить его к себе в квартиру, но пикантность момента оборвал телефонный звонок: Берта подъезжала на такси. С трудом оторвавшись от терпких губ Френсиса, Марк разочарованно вздохнул.

Впрочем, Френсису тоже пора было ехать: Мун вздумалось поменять все лампочки в кофейне на энергосберегающие, и никто, на ее взгляд, не справился бы с заменой лучше Френсиса. Она ждала его к часу, и он уже опаздывал – хотя Марк был уверен, что ему-то она истерику не устроит.

С одной стороны, Френсис всегда помогал Мун с любыми затеями и предприятиями в "Акенсе" – он и сам как-то сказал, что они держат кофейню на своих плечах в паре, как мифические черепахи держат земную поверхность. Однако в том, как Мун настойчиво искала его общества, Марку теперь виделось нечто большее, чем работа с деловым партнером по организационным вопросам. После одержимости Френсиса Марк подозревал, что она питает к нему не только дружеские чувства. Она ведь сама сболтнула, что любит его, и хотя понять это можно по-всякому, Марку не верилось в платоническую составляющую этого чувства. Так что теперь, когда он занял то место в жизни Френсиса, на которое, вероятно, хотелось попасть ей, у нее появился еще один веский повод его ненавидеть. Впрочем, плевать – хуже быть уже не может. С этой мыслью он встретил Берту у дома. Она вышла из черной мазды, сладко позевывая и щурясь на солнце.

– Это ты на том рыженьком форде приехал? – Она указала на машину Френсиса, которая стремительно удалялась по дороге.

Распахивая дверь подъезда, Марк провокационно парировал:

– Как прошла твоя ночь?

– Ну уж с твоей не сравнится.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал он, пропуская ее вперед.

– Да ты посмотри на себя – весь светишься.

Марк решил сделать вид, что не услышал, и первым направился к лестнице. Только в квартире он легким тоном, будто узнавал прогноз погоды, спросил:

– Ты знала, что он там будет?

Скидывая ботфорты на пороге, Берта подняла негодующий взгляд.

– Что? Ни на секунду! Пытаться подстроить вам встречу? Немыслимо! За кого ты меня принимаешь?

Марк не сдержал улыбку.

Безмолвную квартиру заливал солнечный свет. Пакеты с одеждой выстроились нестройным рядом у дивана в молчаливом ожидании. Марк не думал, что Берта задержится, однако она направилась не к пакетам, а на кухню. Поставив чайник, она достала из сумки большой контейнер с оладьями домашнего приготовлениями. Оладьям, сказала она, уже несколько дней, но стоит подогреть их в духовке – и будут как свеженькие. И заявила, что сегодня у них будет французский завтрак на балконе. Спешить Марку было некуда, и он решил не сопротивляться.

Арендованная мебель включала в себя балконный столик и пару стульев, которые всю зиму дожидались своего звездного часа. Кинув на стулья подушки с дивана, они уселись перед металлическими прутьями балкона с видом на улицу. Внизу вдоль дороги протянулись строгие линии деревьев, и на сухих ветвях уже начали раскрываться почки.

Марк принялся потягивать кофе, а Берта закурила сигарету. Она чередовала элегантные затяжки с мелкими глотками чая. Ее лицо освещала воздушная улыбка, и оставалось только догадываться о причинах такого хорошего настроения. Вопреки ожиданиям, она не стала поднимать тему прошедшей ночи и вместо этого заговорила про теплую погоду, распускающиеся цветы и собственный неприглядный балкон, который собралась озеленить. У некоторых балконы – что оранжереи, одно загляденье! Инге совершенно по барабану вся эта зелень, но как раз такие мелочи и украшают жизнь.

Солнце висело над головой, гладило кожу теплом и в конце концов уговорило Марка снять толстовку. За вторую чашку кофе он принялся уже в футболке. Берта начала жевать оладушек, пространно размышляя про герань и помидоры, которыми засадила горшки.

Слушая ее болтовню, Марк вдруг спросил:

– Почему ты это вообще начала?

– Садоводство? Ой, да это все моя бабушка...

– Да нет, агнийство.

Этот вопрос давно его беспокоил. Он понимал, что история Берты связана с чем-то болезненным, и предполагал, что ей будет не слишком приятно погружаться в тему. Но он хотел знать, что заставило ее встать на теневую дорогу. Про себя Марк считал, что заслуживает знать историю всех участников команды. Они ведь знают его собственную! Не слишком справедливый выходит расклад.

Но дело было не только в этом.

За несколько месяцев из симпатичной незнакомки Берта превратилась в близкую подругу. Чем больше он ее узнавал, тем меньше она казалась ему подходящим для агнийства кандидатом. А после одичания Френсиса она сама подтвердила, что с удовольствием бы это бросила.

Оживленность Берты обернулась оцепенением. Вопрос явно застал ее врасплох. Однако она поспешила скрыть замешательство неправдоподобной улыбкой.

– Ну, это не так весело, как та история, где я уронила горшок на прохожего с балкона. Слава богу, горшок был пластиковый, а не гранитный, иначе бы история вышла не смешная, а страшная.

– Я не боюсь страшных историй.

– Да уж, это про тебя. – Улыбка Берты увяла, как пионы в одной из ее историй. – Ну, раз так... Начну с простого. Это все Инга.

– Инга?

– Да. Это она привела меня в клуб веселых ребят и ночных смен.

Марк не строил домыслов по поводу прошлого Берты, поэтому не сильно удивился. В конце концов, в его глазах Берта с Ингой были неотделимы, как две стороны одной медали. А в отношении Берты к напарнице всегда скользило уважение и чествование, как к несомненному лидеру их дуэта.

– И ты даже не сбежала в ужасе? – Улыбнулся Марк. Ему так и хотелось вставить какую-нибудь шутку, чтобы облегчить тяжесть разговора, которым он придавил Берту без ее разрешения.

– Я храбрее, чем кажусь.

Она исподтишка вздохнула, будто собиралась сознаться в чем-то постыдном. Тем не менее, в ее лице показалась решимость – тень смелости, которую она нащупала, чтобы окунуться в собственное прошлое.

– Ты помнишь, что я родом из Бремена. Тесноватый городок для крутых амбиций молодой и бойкой девчонки – какой я была в школе.

– Не думаю, что ты сильно изменилась.

Берта улыбнулась, но совсем не весело, а так, будто подумала о чем-то печальном, что хотела оставить при себе. А затем продолжила:

– Я собиралась переехать в Берлин и поступить в универ на филологический – учить английский, читать книжки на двух языках и стать такой, знаешь, заумной очкаркой в костюмах от Шанель. Я послала документы и думала, что бюджетное место у меня в кармане. Но меня не зачислили.

– Почему? По баллам не прошла?

– Как раз-таки прошла – поэтому я была так уверена. Вот только претендентов оказалось больше, чем мест. Сначала меня держали в подвешенном состоянии. В деканате что-то долго мусолили, просили дослать то мотивационное письмо, то школьные сертификаты, в общем, всякую макулатуру. А потом раз – и меня одним махом отсеяли. Уж не знаю, каких заумных эпитетов им не хватило в моем мотивационном...

– И что было дальше?

– А дальше меня сунули в лист ожидания. Сказали, что если подожду пару семестров – зачислят. Но я не хотела сидеть в Бремене – ни пару семестров, ни семестр, ни даже месяц. Так что я все равно переехала. Арендовала себе комнату, нашла работу и начала ждать зачисления... Но как-то все пошло не туда.

– Почему? Инга, да?

– Да нет, задолго до нее. Я начала работать официанткой, а попутно... отдыхала. Один клуб, другой, третий... в какой-то момент я забыла свою цель и погрузилась в ночную жизнь. Тусовки на отвал башки, алкоголь, химия... Думаю, ты и сам представляешь. И, конечно, парни. Наверное, прозвучит глупо, но я сама не поняла, в какой момент меня прибило к самому дну. Изменения происходят медленно, ты позволяешь себе больше и больше, находишь отговорки – а потом не успеваешь оглянуться, когда от тебя уже ничего не осталось.

Ее взгляд был опущен, ресницы трепетали, меж пальцев она перекатывала бусы своего браслета из драгоценных камней. Однако несмотря на смысл слов, говорила она твердо, без жертвенности.

– Инга нашла меня в одном клубе... Не Белл-Фаст, но в этом духе. У них там есть подвальный этаж, ну знаешь, для таких целей... – Она глубоко вздохнула, прежде чем продолжила: – Я была в одной из комнат. Без одежды. Одна. Как будто в сознании, но нифига не соображала – и, честно говоря, я почти ничего из той ночи не помню. Знаю только со слов Инги. Судя по всему, мне что-то подмешали в алкоголь. Голову отключило, а потом – темнота.

Она замолчала, глядя на браслет в своей ладони. Марк ждал.

– Инга забрала меня домой. Вот так просто – взяла и отвезла к себе. Не зная меня. Просто глядя на то, в какой ситуации я оказалась – выпавший из гнезда птенец на радость стервятникам. У меня нет родной сестры, но если бы была, я бы представляла ее такой, как Инга. Заботливой, доброй... Я знаю, иногда она кажется колючкой, но ты не представляешь, сколько она для меня сделала. Подобрала меня – разбитую – и склеила вновь. На тот момент я едва сводила концы с концами, и она позволила мне к себе переехать, представляешь? Туда, где мы сейчас живем, – на базу. Так я и узнала, чем они занимаются. Ну и... скажем так, просто слинять, не отплатив ей за доброту, я не посмела. Она ведь и правда мне стала, как сестра. Я хотела помочь. На мне испытали настойку, она подействовала. Собственно, так я и попала в команду.

Решительным тоном Берта поставила точку в рассказе и вытянула из пачки сигарету. Надкусанный оладушек лежал забытый в ее холодной тарелке. Марк молчал, пытаясь представить Ингу в роли доброй сестренки. Получается, Берта делает это из чувства вины или стыда. Чтобы отплатить за условное спасение своей души, она теперь регулярно рискует жизнью. И длится это полтора года. На взгляд Марка, Берта уже давно отплатила Инге с процентами, но говорить он этого не стал. Как и спрашивать, как тогда в агнийство попала сама Инга.

Какое-то время они молчали, а потом взяли паузу, чтобы обновить напитки. Когда они грели на кухне чайник, Марк не удержался от другого вопроса, который напрашивался на язык:

– И после этого ты не бросила ходить по клубам?

Берта хмыкнула с таким видом, словно совсем не удивилась нити его рассуждений.

– В то место я больше не хожу – из принципа. Но да, не бросила. Мозгов только набралась. Не пью из чужих рук, не делаю глупостей и не остаюсь одна.

– Но мы же вчера быстро разделились, – Марк нахмурился. – Если бы что-то случилось – я бы даже не знал...

Она посмотрела на него с неожиданным снисхождением.

– Дорогой, я позвала тебя в клуб не за мной приглядывать, а повеселиться. А друзей у меня там и без тебя бы нашлось. Как минимум, я знаю всех барменов, которые вчера работали.

Когда они взялись разливать кипяток по кружкам, Марк мимоходом сказал:

– Наверное, после таких вопросов ты перестанешь заходить ко мне на чай.

– Не дождешься. В этом мире не так много тем, от которых мне хочется бежать, и с одной мы только что разделались.

– А какие другие?

– А про другие ты не знаешь – и хорошо, – она улыбнулась, показывая, что хочет оставить этот разговор и его неприятную ауру позади.

Вернувшись на балкон, они заговорили снова – и больше не касались ни Инги, ни Тени. Потягивая чай, Марк краем уха слушал убаюкивающую речь Берты, которая вернулась к рассказу о своей бабушке и ее садовом участке. Вытянув перед собой скрещенные ноги, он щурился на солнце и думал о Френсисе – поменял ли он уже лампочки или Мун все еще пытает его в кафе? Френсис обещал позвонить позже, и предвкушая звонок, Марк чувствовал тепло нетерпения. Ему даже показалось, что он переместился в параллельное измерение. Туда, где все хорошо, жизнь плещет красками, нет Тени и всего, что с ней связано. Как приятно делать вид, что ни о чем не нужно тревожиться и можно просто жить.

Какое-то время у него и вправду получалось. Даже несмотря на то, что к работе ему пришлось вернуться со следующей недели, хоть и при новых условиях.

Во-первых, он стал выходить в Тень без настойки – и вопреки сомнениям, у него получилось с первого же раза. Расслабившись на кушетке, он начал вгонять себя в транс тихой мантрой и попутно представлять симптомы перемещения. Через каких-то пару минут его подхватил водоворот, который затопил все органы чувств и вытащил на теневой стороне, под обкусанным потолком и ониксовым небом.

Марк представлял, насколько странно, должно быть, это выглядит со стороны: он ложится и что-то бормочет, а затем растворяется в воздухе, как голограмма. По словам остальных, именно так и это выглядело. Он рассказал им в деталях, как запускает процесс перемещения, но знать – не значит уметь, и ни у кого так больше не получилось. Про себя Марк думал, что он может оставаться в Тени хоть всю ночь... Но по договоренности не задерживался дольше Берты.

Потому что теперь – и это было второе условие – он всегда выходил с ней. Без исключений. В то время как он ложился на кушетку и погружал себя в медитацию, она занимала диван и глотала настойку. Они встречались на той стороне и отправлялись в патруль. Любые веномы Марк брал на себя, а Берта сосредотачивалась на стрёме и прикрытии.

Марк предполагал, что Рем нарочно не пускает его в Тень одного. Осуществляет контроль через простодушную Берту, которая ничего не скроет от Инги. Не со зла, а потому что "она мне ведь как сестра".

Марк отдавал себе отчет, что он может прыгнуть в Тень в любой момент, и никто ничего не узнает. Вопрос в другом: хочет ли он искать брата без чьей-то помощи? На этом вопросе он неизменно возвращался к прежней цепочке размышлений. В одиночку – нет. С Бертой – нет. С Френсисом – да, но тот взял отпуск от Тени на неопределенный срок, не обещая вернуться. Инга работала на западе в одиночку. Марк знал, что Рем ищет нового агнийца, но без особых успехов. Он удивлялся, каким образом Инге удается справляться с таким количеством работы, а Берта сболтнула, что у нее "особая толерантность к настойке". Марк не понял, что скрывается под этим эпитетом, а Берта на вопросы только пожимала плечами и отвечала, что сама не знает: факт в том, что после Тени Инга всегда чувствует себя отлично, а время ее возвращения растет настолько медленно, что за одичание бояться не стоит.

Марк был только рад, что ему не нужно лезть в дела западной базы и лишний раз видеться с Ингой. И он продолжал свою работу под бдительным надзором Мун – ведь третье условие заключалось в том, что теперь она контролировала каждый их теневой шаг. При этом она держалась в той же отстраненной, холодной манере, что и всегда. Спасение Френсиса и сверхъестественная способность Марка ничуть не изменили ее поведения, точно как и примирение Марка с Френсисом. А оно не могло укрыться ни от кого, потому что Френсис присутствовал в кафе всякий раз, когда по расписанию стоял выход в Тень.

Таким образом, каждый теневой вечер в "Акенсе" образовывалось целое столпотворение, напоминающее церемониальный обряд: Марк и Берта готовились к выходу; Мун швыряла вокруг раздраженные взгляды с неизменным телефоном в руках, в котором, знал Марк, она готовила отчет Рему; и Френсис, который фланировал по этажу с кофе или бутылкой безалкогольного пива в руках, отпуская комментарии и напутствия. И хотя само по себе его присутствие не являлось чем-то странным, его близость с Марком – совсем другой вопрос.

Они редко появлялись раздельно. Либо приезжали вместе на форде, либо закрывали общую смену. Даже если в "теневой" день Френсис работал в мастерской, то все равно приезжал не позже Мун. И это только вершина айсберга.

Они разговаривали и двигались в интимной манере, совершенно не соблюдая дистанцию, свойственную обычным друзьям. Френсис постоянно касался Марка – за волосы, плечо или талию, как будто не мог удержаться от такого удовольствия. При этом он выказывал эти жесты с легкостью укоренившейся привычки, словно это всегда было естественной частью их отношений.

Марк попросту таял. По своей природе он был более сдержанным, особенно на людях, и редко совершал подобные действия. Но он оставлял себе взгляды: внимательные, изучающие, жадные, нетерпеливые. Глядя на Френсиса, он неизменно хотел ощутить его на себе: рот, руки, тяжесть, тепло. Смотрел и чувствовал, как тело окутывает истома.

А когда Френсис ловил эти взгляды, Марк начинал улыбаться – смущенно и в то же время вызывающе, прикусывая губу, глядя на его реакцию. И видел в лице Френсиса неуловимую усмешку того особого рода, которая обычно предшествовала снятию одежды. А потом – спустя томительный миг обмена взглядами, когда каждый из них понимал, что думают они об одном и том же, – они разрывали глазной контакт, которым только что друг друга раздевали. При этом они делали вид, что ничего не происходит, как будто окружающие не могли видеть этих недвусмысленных сигналов и чувствовать силу притяжения, которая их связывала.

Марк пытался держать себя в руках и не напоминать буйнопомешанного в маниакальной стадии, но все равно летал по округе, наполненный тупым окрыляющим восторгом. Голос разума твердил, что виной всему всплеск гормонов – так сказать, влюбленность обязывает. Со временем впечатления улягутся, и он вернется в привычное состояние ироничной меланхолии. Но его эмоциональная часть была пьяна от чувств и событий. Он не мог представить, чтобы его крушение на берегах влюбленности, носящей имя Френсиса, могло сойти на нет. Казалось, он будет тонуть в этих пьянящих водах всю оставшуюся вечность.

Он чувствовал себя так, словно впервые учился тому, что такое близость. В какой-то мере так оно и было. Это совсем не напоминало отношения с Джудит. Думая о ней, он чувствовал тяжесть вины, хотя в школе она была его лучшим другом наравне с Конрадом. Их общение отличалось симпатией и непринужденностью, Джудит часто смешила его искрометным юмором, а еще, вооруженная рациональным подходом к жизни, могла дать хороший совет. Однако романтика сломала их дружбу. Словно в момент, когда они переступили эту черту, кто-то надел на Марка роль, которая была ему мала и душила в районе горла. С Френсисом все было иначе. Марку не то чтобы не жала новая роль – никакой роли с ним не было в принципе. Можно оставаться собой и позволять событиям течь самым естественным образом.

Даже секс с Джудит не приносил ожидаемого удовольствия – только его окончание. Он всегда должен был быть сверху – твердо брать на себя ведущую роль. Хотя Джудит нельзя было упрекнуть в недостатке воли, в романтических отношениях она хотела быть хрупким цветком. А у Марка никогда не было энтузиазма кого-то оберегать и ухаживать. Сначала он переживал, что с ним что-то не так. Потом начал подозревать, что просто ее не любит. После встречи с Френсисом вторая догадка подтвердилась. Да и первая тоже, частично, ведь Френсис, сам того не зная, помог Марку понять о себе правду. И теперь Френсис учил его удовольствию, позволяя испытать настоящее желание, давая почувствовать, каково это: хотеть кого-то – до дрожи. Показывал на собственном примере.

Марк оказался способным учеником. Он быстро изучил напористый, доминирующий нрав Френсиса. В процессе он составил картину, как Френсису нравится больше всего, и сопоставил с тем, чего хочет он сам, и понял: совпадение тянется к высшей отметке идеала. Словно рисунок на двух листах, отпечатанный копировальной бумагой, совпадающий практически в совершенстве, с едва заметными различиями. Он никогда не думал, что способен на такие изгибы, движения, действия, звуки. Но оставаясь с Френсисом наедине, он делал такое, чего раньше даже представить себе не мог. Тело вело себя так, будто не было ничего приятнее и естественнее, чем позволять Френсису к себе прикасаться, поддаваться его движениям и проникновениям. А потом Марк возвращался к привычным будням и считал, что они шифруются с профессионализмом опытных шпионов.

Это наивное представление вскоре разлетелось вдребезги.

В среду второй недели апреля выдался теплый, но ветреный день. Улица за окнами кафе то светлела в солнечных лучах, то вдруг темнела под плотными тучами. Это была смена Френсиса, а на его смены Марк приезжал, как на собственные, без пропусков и опозданий. После обеда заглянул Конрад – попить кофе и поболтать. А еще он притащил ноутбук, потому что нашел подработку ретушером в онлайн-магазине и теперь не отлипал от экрана все то время, когда не работал за стойкой и не проводил фотосессии.

Марк был убежден, что они с Френсисом себя не выдают – не касаются друг друга, не говорят ни о чем открыто. К тому же Конрад никогда не отличался чуткостью. По крайней мере, так себя успокаивал Марк, который не хотел выставлять свою личную жизнь на всеобщее обозрение – даже в глазах лучшего друга, чью реакцию он затруднялся предугадать и хотел по возможности с ней повременить.

Конрад устроился за стойкой и впился глазами в ноутбук, рьяно щелкая тачпадом. Марк и Френсисом стояли с рабочей стороны, перекидывая друг другу монетку в два евро – от скуки играючи тренируя ловкость. Посетителей не было, только у окна сидела группа девушек с чаем, пирожными и тихими разговорами.

В один момент Френсис перехватил монетку и хлопнул ее на стойку, закрыв ладонью.

– Давай, теперь интуиция. Что там? Номинал или реверс?

Марк на секунду задумался.

– Реверс.

Френсис отвел ладонь. Монетка лежала номиналом вверх: позолоченный круг в серебристом ободке с крупной двойкой и надписью "euro".

– Еще раз. Ну же, напрягись. Если угадаешь – поедем пострелять.

Смысл дошел до Марка с задержкой. Пострелять? С тех пор, как они говорили об этом в закусочной на его день рождения, прошло полгода, и с тех пор они не поднимали эту тему. Френсис склонил голову на бок, прищурив в улыбке глаза.

– Серьезно? – Наконец выдал Марк, для которого это прозвучало с неожиданностью розыгрыша. – Пострелять?

– Ну да, ты же хотел.

– Так ты помнишь?

– Конечно.

– А куда мы поедем?

– Куда угодно – но только если угадаешь.

– А если не угадаю?

Придав себе безжалостный вид, Френсис констатировал:

– Тогда не поедем.

– Так нечестно, – тут же сказал Марк. – Сначала дразнишь, а потом обламываешь.

– Нужна ведь тебе какая-то мотивация, а то ты даже не стараешься.

С этими словами Френсис положил монетку на согнутый указательный палец и звонко ударил ее снизу большим, так что она взлетела в воздух. Он ловко перехватил ее на лету и спрятал в ладони.

– Ну, давай. Момент истины.

– Реверс.

Френсис прихлопнул монетку к тыльной стороне ладони. Улыбнувшись, как плут за карточным столом, он отнял руку. Монета показывала номинал.

– Хвостик, у тебя что-то не то с интуицией.

– Моя интуиция говорит, что ты жульничаешь! – Возмутился Марк и перехватил монету, чтобы разглядеть ее с обеих сторон, потому что начал сомневаться в ее подлинности.

– Каким образом? Умей проигрывать.

– Не считается. Давай еще раз.

– А мне что с того?

– Если проиграю – приеду вечером отрабатывать.

Френсис издал короткий смешок.

– Странная сделка – я и так тебя ждал. Что-то еще предложишь?

– Ну... – Марк закусил губу, прикидывая, чем может поймать его на крючок. – Можем снова поиграть в "Правду или действие". Обещаю, на этот раз я продержусь дольше трех минут.

– Не уверен, что я продержусь. Почему-то игры с тобой всегда превращаются в "Действие или действие".

Марк придал себе невинный вид. И понимая, насколько смешно это прозвучит – потому что наедине с Френсисом он каждый раз делает все, чтобы скорее перейти от вербального контакта к физическому, – он сказал:

– Я не виноват, что ты только это и выбираешь.

Френсис окинул его оценивающим взглядом.

– А я не виноват, что на тебя посмотришь – и сразу хочешь только одного.

Марк понял, что забыл о присутствии Конрада, в тот момент, когда почувствовал на себе его взгляд. Вместе с этим осознав, что тачпад давно молчит, Марк оглянулся. На этом движении Конрад тут же опустил остекленевшие глаза в ноутбук. Он не произнес ни слова. В этот момент Марк с хлесткой ясностью осознал, что зря он посчитал Конрада за слепого.

А между тем подобные ситуации повторялись вновь и вновь.

В следующий раз Конрад приехал на смену Марка в пятницу. Френсиса не было: с утра он работал в гараже, но обещал подъехать после обеда. Пока Марк возился с посетителями, Конрад уселся с ноутбуком за столик и углубился в работу. Атмосфера кафе, с мерным потоком гостей, шумом разговоров и гулом кофемашины, явно подбрасывала дров в огонь его продуктивности. К тому же он пил кофе целыми ведрами – в каком другом кафе ему не нужно будет за это платить?

В один момент народ разбежался так же неожиданно, как набежал получасом ранее. Последний клиент вышел с кофе на вынос, Конрад отлучился в туалет, и Марк остался в одиночестве. Он отправился собрать грязную посуду, когда увидел в окно, как на парковочное место под кленом заезжает рыжий форд. Тут же забыв про уборку, Марк остановился, чтобы понаблюдать за Френсисом. Тот заглушил двигатель и вышел на ветреную улицу: решительные движения, небрежно захлопнутая дверь. Ветер трепал его темные волосы, и он откинул их с лица легким жестом, прежде чем направился ко входу в кафе. Шагнув внутрь со звоном колокольчика, Френсис сразу увидел Марка, и его лицо осветилось беглой улыбкой.

– Не слишком-то сегодня нагружено, – заметил он, приближаясь вплотную.

– Это ты удачно приехал. Я только что человек десять подряд обслужил, – шутливо проворчал Марк и вдохнул его терпкий аромат – парфюм и табак, от которого, как по команде, испытал горячее желание прижаться к Френсису всем телом.

– Силы на вечер остались? – Спросил тот и поднял руку, чтобы отвести с виска Марка слишком короткую для хвостика прядь.

– Остались, только вот вечером еще и не пахнет, – повернув голову, Марк взглянул на циферблат его наручных часов: два часа дня.

– Закроемся прямо сейчас? – Предложил Френсис. С этим он положил ладонь ему на шею и провел большим пальцем по линии челюсти.

Марк почувствовал, как его кожа покрывается мурашками.

– Дай подумаю... – он закусил губу, делая вид, что его атаковала сложнейшая мыслительная деятельность, в то время как в голове не осталось ни одной связной мысли. – А что потом?

– Потом ты опустишь ставни, – размеренным тоном начал рассказывать Френсис. Его пальцы продолжали поглаживать шею Марка, в то время как вторая рука легла ему на бедро. – Запрем дверь. И тогда я начну тебя раздевать.

Его рука забралась Марку под футболку, касаясь поясницы. Невесомость прикосновений обретала силу.

– Ты начнешь стонать, когда я доберусь до твоего члена.

Марк дышал так тяжело и прерывисто, как будто Френсис уже исполнял то, о чем так безмятежно говорил. Туман в голове сгустился, а тяжесть в штанах быстро становилась невыносимой. Марк откинул голову, и Френсис приблизился, обдав его кожу ледяным жаром мятной жвачки. Однако несмотря на легкость голоса, взгляд Френсиса уже потемнел, а рука на шее Марка потяжелела – вот-вот притянет к себе...

– А потом? – Спросил Марк почти умоляюще.

Склонившись, Френсис шепнул ему на ухо:

– А потом я трахну тебя прямо на этом столе.

И тут позади хлопнула дверь.

Марк вздрогнул, а Френсис поднял расфокусированный взгляд поверх его плеча.

– А, – выдал он. – Здарова.

Перед глазами Марка стояла пелена. Вспомнив про Конрада, он сделал рваный глоток воздуха. А Френсис, убрав от Марка руки, как ни в чем не бывало добавил:

– Все со своими часами не управишься?

И кивнул на ноутбук на столе. Тот стоял с непогашенным экраном, на котором был открыт редактор с фотографией часов. Чувствуя себя пьяным, который провально пытается надеть на себя трезвый вид, Марк оглянулся.

Конрад замер в паре шагов, будто боялся приблизиться. Он не успел прикрыться самообладанием, и осознание того, свидетелем чего он стал, проявилось на его лице отпечатком ошеломления.

– Э... Да, типа того, – нескладно согласился он и суетливо уселся за столик, старательно отводя глаза. – Сегодня, типа, надо закончить...

– Ну давай, Пикассо, я в тебя верю, – подбодрил его Френсис и шагнул к кофемашине: – А мне срочно нужна доза кофеина, весь день на ногах. Один знакомый Хасана пригнал тачилу со скрипом колодок, так вы не поверите, что он с ней сделал – обклеил все неоновыми лентами, даже суппорты светятся. А у него, вообще-то, Лексус, а не какой-то задрипанный Опель. Как будто из нулевых приехал, ей-богу...

День пошел своим чередом. Конрад углубился в работу, а Марк вернулся за стойку с надеждой, что Конрад позволит ситуации остаться в прошлом. Но не тут-то было. Время близилось к закрытию, когда Френсис вышел покурить, а Конрад начал собираться на выход: упаковал ноутбук, допил кофе и уже надел куртку. Но прежде, чем уйти, подошел к стойке с напряженным лицом.

– Слушай, не то чтобы я куда-то там лез... – начал он с неуверенностью человека, который не считал себя в праве о таком спрашивать, но и молчать больше не мог.

От осознания, к чему все идет, Марка схватила легкая паника. Он как раз пополнял поредевшие башенки стаканчиков на вынос и даже взгляда от них не оторвал, сосредоточившись на процессе с маниакальным упорством.

– О чем ты?

– О вас... с Френсом. Мне кажется, или вы... Ну, это самое?

– Это самое? – Повторил ровным голосом Марк.

– Ну... – Конрад замолчал, косо оглядываясь, будто остерегался, что Френсис может материализоваться прямо за его спиной. Затем взглянул на Марка и на одном дыхании выдал: – Вы типа мутите что ли?

Отвернувшись от стаканчиков, Марк вытащил из-под стойки упаковку зерен. Он пытался действовать легко и непринужденно, но чувствовал, как горят его внутренности, обдавая жаром лицо. Конрад таращил на него глаза в настойчивом ожидании ответа.

– Ну типа да, – ему в тон ответил Марк и решительно склонил упаковку над резервуаром кофемолки. Зерна полились водопадом с глухим перестуком, распространяя вокруг терпкий аромат.

Марк не смотрел на Конрада, делая вид, что полностью занят работой. Закончив с зернами, он выкинул опустевшую пачку, проверил на кофемолке точность помола, вставил в нее холдер и нажал кнопку, чтобы отмолоть зерна. Когда кофемолка стихла, он подхватил холдер и придавил помол темпером. Затем вставил холдер в кофемашину и нажал на кнопку двойного эспрессо. Машина загудела, кофе начал проливаться в металлический питчер для шотов, а Марк взялся взбивать молоко.

Конрад молчал.

Марк успел закончить с молоком, соединить его вместе с эспрессо в большом стаканчике на вынос, щедро плеснуть туда ванильного сиропа и выставить это приторное произведение искусства на стойку. И только потом он поднял глаза.

Конрад представлял собой иллюстрацию полнейшего и бесповоротного потрясения. Однако при этом скользило в его взгляде нечто такое, что говорило: эти опасения живут в его голове не первый день, и только сейчас они окончательно подтвердились.

– Что-то хочешь сказать?

В собственном голосе Марк услышал металлические нотки, которые закрались в вопрос по собственной воле. И тут он понял, что уже принял оборонительную позицию. Он ожидал всякой реакции – не только от Конрада, но и от мира в целом, и в этот момент реакция Конрада воплощала собой реакцию всего мира. Но Марк не собирался сдаваться на чужой суд. Может, все было бы иначе, будь это не Френсис, а кто-то другой – посторонний и малопривлекательный. Но нет, речь шла о Френсисе. Ни в какой вселенной Марк не смог бы испытать смущение или стыд за то, что хочет именно его. И то, что после всех проблем и перипетий они наконец вышли на этот виток отношений, ощущалось для Марка исключительной победой, а не сомнительной сексуальной авантюрой. И с этим чувством он вызывающе уставился на Конрада.

– Эм... – промычал тот, явно смущенный его реакцией. Он отвел беглый взгляд, соединил пальцы в замок, через секунду расцепил, потом вытащил руки перед собой, затем убрал под стойку – и все как будто не мог найти им места, прежде чем не засунул их окончательно в карманы куртки. – Да нет, я просто... Ну, знаешь, я никогда не замечал в тебе таких... склонностей.

Марк без энтузиазма за ним наблюдал. Конрад явно старался подобрать формулировку поделикатнее, но каким-то образом делал всё только хуже.

– Склонностей?

Конрад прятал глаза с очевидной неловкостью. Насмотревшись на него вдоволь, Марк резким движением подтолкнул ему стаканчик латте.

– Тебе в дорогу, – сухо сказал он. – За счет заведения, чаевых не надо.

– Да не злись, я просто... Ну, по крайней мере, это все объясняет.

– Что объясняет?

Конрад открыл было рот, но медлил с ответом. И тут хлопнула дверь – вернулся Френсис, стягивая с плеч кожаную куртку. Для Конрада это послужило безусловным сигналом слинять: скомкано поблагодарив за кофе, он скрылся в закатных лучах улицы со скоростью кометы.

Марк рассказал об этом Френсису, и тот посоветовал не переживать: Конрад наверняка переживет это, с позволения сказать, шокирующее известие. И он был прав. Конрад написал Марку в тот же вечер, вложив в сообщение расплывчатые извинения на случай, если сказал что-то не то, а на следующий день приехал помочь со сменой. При этом он вел себя почти как обычно, только уж чересчур весело и бодро, словно нанятый кем-то аниматор. Однако к вечеру натянутость его настроения развеялась, как дешевый парфюм, и прощались они на ровной ноте. Марк с облегчением выдохнул: их дружба прошла испытание. Единственной переменой стало то, что Конрад демонстративно обходил эту тему по широкой дуге, как будто боялся сказать что-то не то – а может, просто не знал, как реагировать.

Берта, напротив, вела себя так, словно все это в порядке вещей – и не сдерживала комментариев. Иногда она говорила Марку с шутливым укором, что "быть таким жизнелюбивым – противоестественно". Или глядя, как Френсис приобнимает Марка, а тот тянется к нему, чтобы шепнуть что-то на ухо, отпускала комментарии в духе "ах, весна-весна..." или вздыхала: "а когда на моей улице перевернется грузовик с любовью?"

Ровно через неделю после разговора с Конрадом, в субботу, Берта уговорила Марка с Френсисом на бар. "Я, конечно, понимаю – спальня святое место, но социальную жизнь никто не отменял!" Она собиралась приехать через час после закрытия кафе, чтобы они успели прибраться после смены. Однако до уборки дело так и не дошло. Потому что стоило Марку опустить ставни и закрыть дверь, как Френсис сделал то, чем грозился неделей ранее. На первом попавшемся чистом столе.

Все началось как томная, дразнящая игра – один пылесосил, второй собирал посуду. Марк начал шутливо провоцировать Френсиса взглядами и жестами, не предполагая, что это выльется во что-то серьезное: в конце концов, дел еще невпроворот, а Берта вот-вот подъедет. Однако Френсис быстро и решительно дал понять, что шутки с ним плохи.

Френсис раздел его наполовину, а на вторую половину не хватило терпения. Марк оставался в майке, когда Френсис уложил его лопатками на стол, одной рукой придерживая за талию, а второй притягивая к себе с каждым толчком. К этому момент Марк успел забыть о своей изначальной робости, и лампы над головой ярко освещали богатый на звуки процесс. Оставалось радоваться, что плотные ставни надежно скрывали все, что происходило в стенах заведения.

Марк не мог оторвать от Френсиса взгляда. От его сильных рук с набухшими нитями вен. От его влажной шеи. От потемневших глаз, которыми Френсис оглядывал его с тяжелым наслаждением. Он ускорялся. Марк цеплялся за края стола, чувствуя на себе его руку, движения снаружи, движения внутри – и только это имело значение...

До тех пор, пока входную дверь не сотряс оглушительный грохот.

Френсис замер. Он выглядел так, словно бежал марафон: быстрое дыхание, растрепанные волосы, мокрая кожа, затуманенный взгляд. На его шее под вкраплением родинок учащенно пульсировала жилка. Короткий миг они слушали тишину, прерываемую лишь собственным быстрым дыханием.

А затем снаружи послышался глухой возглас:

– Вы внутри? Алло?

– Берта приехала, – прошептал Марк.

– Да я понял, – хрипло ответил Френсис, но не пошевелился. Он продолжал удерживать Марка на столе, оставаясь внутри.

– Наверное, нужно открыть.

– Она слишком рано.

– То есть, открывать не будем?

– Я был так близок.

– Я тоже.

Тут Берта забарабанила по двери, не жалея сил: вероятно, посчитав, что они могут быть на кухне или наверху, она решила сотрясти долбежкой все помещение.

– Она сейчас снесет дверь, – констатировал Марк.

– Да и нахрен эту дверь, – недовольно ответил Френсис, однако через секунду с явной неохотой отстранился.

Берта стояла на пороге в густых сумерках и с явным нетерпением притопывала ногой. Только Марк открыл, как она всплеснула руками.

– Ну наконец-то! Если б не форд, я бы подумала, что вы без меня уехали! А что вы трубки не берете?

Она шагнула внутрь, и ее взгляд сразу просканировал запущенный этаж: подносы с грязной посудой, пролитое под столом молоко, валяющийся на полу пылесос, рассыпанные кофейные крошки.

– Вы, кажется, хотели убраться?

Марк стоял, оглушенный смущением – ему казалось, сама атмосфера этажа впитала в себя их движения, звуки и запахи, которые до сих пор витали в воздухе, как незримые, но осязаемые фантомы.

– А ты, кажется, хотела приехать к семи? – Ответил Френсис; сам он смотрел на Берту с живописным недовольством в лице, поправляя металлическую бляшку ремня. Его растрепанный вид говорил красноречивее беспорядка вокруг, окончательно подтверждая возможные догадки.

Берта окинула его внимательным взглядом.

– Вообще-то, уже семь.

– Знаешь, пунктуальность – не всегда достоинство, – парировал он с очевидным раздражением, после чего развернулся к лестнице и скрылся на втором этаже. Оттуда раздался хлопок двери душевой.

Берта посмотрела на Марка, и он тут же неловко поглядел в сторону – на сомкнутые ставни, будто неожиданно взялся оценить эту невероятную деталь интерьера.

– Ну вы и даете, – прокомментировала Берта. – А я-то думала, это у меня неуемный аппетит.

Не найдясь с ответом, Марк ретировался в туалет.

Уже позже, по пути в бар, Френсис вернул себе привычную беззаботность. Он галантно усадил Берту в машину, шутливо похвалил ее духи и обратил внимание на новую стрижку (которую сам Марк даже не заметил – оказалось, она отстригла челку). Френсис делал это с небрежной легкостью человека, который не чувствует за собой вину, а просто хочет смягчить грубость встречи и украсить вечер непринужденностью.

Однако непринужденным вечер так и не стал.

Марк и подумать не мог, что обычный поход в бар, обещавший исключительно приятное времяпрепровождение, обернется неожиданным конфликтом. Конфликтом, который даст первую жирную трещину в той стране безмятежности, которую они с Френсисом старательно оберегали последний месяц по негласному уговору. Как будто знали: стоит им один раз повернуться лицом к проблемам – и скрыться от них уже не получится. И потому отворачивались от них так долго, как только получалось, игнорируя их существование. До этого самого вечера.

И началось все с того, что за вторым коктейлем Берта подняла разговор о последнем выходе в Тень.

Веномов не было, и они с Марком совершали простую разведку. Когда они вышли к каменному причалу Трептов-парка, из густой чащобы к ним выбежал Руби. Но вместо того, чтобы скрыться в тенях, он неожиданно присоединился к их дежурству. Он держал дистанцию от Берты, выказывая ей явное недоверие, и рысил со стороны Марка. По пути он вертел своей длинной мордой с бордовыми глазами, будто сканировал окрестности с ними за компанию.

Прошло уже несколько дней, но Берта не могла остановить лавину изумления, которая то и дело вырывалась наружу умиленным щебетанием. Вот и на этот раз, заняв бархатное кресло в нише у окна, она заворковала:

– Ну просто лапочка, сил моих нет! И как ты только это делаешь?

– Ты сама видела – я ничего не делал, – с невольной улыбкой ответил Марк. Он сидел на диване рядом с Френсисом, поглядывая в окно – на людную улицу с желтыми фонарями и яркими огнями кинотеатра на противоположной стороне.

– Ты просто укротитель Тени. Боюсь представить, что будет дальше.

И тут Френсис сказал:

– Я тоже.

Его голос провибрировал явным недовольством. Закинув руку на спинку позади Марка, он отстукивал по велюру обивки нестройный ритм.

– Да ладно тебе, у мальчика талант, – мягко сказала Берта, покачивая коктейльным бокалом с длинной ножкой.

– Вот только за таланты иногда расплачиваются втридорога.

– Боже, Френс, когда ты стал таким циником?

Марк покосился на Френсиса. Его лицо превратилось в жесткую, нетерпеливую маску, словно ему хотелось выдать что-то до крайности резкое – ударить воздух хлесткой фразой, как плетью, оглушить их ответом. Вместо этого он коротко пожал плечом и отхлебнул из стакана безалкогольный коктейль, будто пытаясь затушить разгорающийся пожар. Марк видел, что эта тема вывела Френсиса на грань – лучше бы отвлечься на что-то другое. Вот только Берта, несмотря на всю ее привычную чуткость, этого как будто и не заметила. А может, намеренно шла на таран.

– А мне кажется, это мило, – сказала она и вставила тонкую сигарету меж губ, накрашенных ярко-красной помадой. Прикурив, она пояснила: – Я вот всегда хотела собаку. Но боюсь быть привязанной к одному месту и брать ответственность за чужую жизнь. А у тебя считай что ручной шакари – и есть не просит, и постоять за себя может...

Сначала Марк хотел промолчать. Дать ее словам повиснуть в воздухе, рассыпаться на атомы и кануть в небытие. Позволить теме ускользнуть, не причинив никому вреда. Но он не смог. Не удержался от спекуляции на тему, которая всерьез занимала его мысли.

– Не думаю, что ему легко за себя постоять. Он ведь ходит совсем один – вся его стая мертва. Наверное, это как с волками – он не может найти себе новую. Я видел передачи, где одинокие волки так и умирали.

– А может, он думает, что теперь – ты его стая...

– Вы сейчас серьезно? – Вмешался Френсис; в его ровном голосе скользило что-то ледяное и зловещее. – Будете сравнивать шакари с собакой?

Берта не ответила. Возможно, подумала, что на этом можно притормозить. Однако Марк не смог заставить себя промолчать.

– Но он ведь не злой.

– А когда рысь душит зайца – ее можно считать злой?

– Не переворачивай. Мы говорим о Руби.

– И ты думаешь, он твой домашний зверек?

– Он на меня никогда не нападал, как и все шакари. – И с раздражением, подкрепленным алкоголем, Марк с витком упрямства добавил: – Собственно, как и ксафаны.

– Ага, вот мы и добрались до ксафанов. – Френсис склонил голову, глядя на него с внимательным прищуром. – Ну, погнали дальше. Кто следующий номинант в твой белый лист индульгенции?

Теперь его пальцы стучали по обивке с удвоенной силой. Слушая аритмичную мелодию его тихой ярости, Марк наотмашь сказал:

– Если бы они не помогли мне в ту ночь, ты бы умер.

Пальцы Френсиса замерли. Его лицо приобрело такое выражение, будто Марк плеснул ему коктейлем в лицо.

– Я бы не спешил приписывать это доброте.

– Не знаю, чему еще это приписать.

– Если тебе не выставили счет сразу – значит, помощь идет в кредит, – резко ответил Френсис. – И не знаю, как тебе, а мне страшно думать, чем может обернуться твоя расплата.

– В смысле – помощь? От кого помощь? От ксафанов?

У Марка в голове все еще отзывались эхом последние слова Френсиса про кредит и расплату, и он не сразу распознал изумление в голосе Берты, которая все это время сидела и хлопала глазами на их перепалку. Френсис со вздохом закрыл руками лицо и начал массировать веки. С оглушительной ясностью Марк осознал, что они только что проболтались.

Не зная, что и сказать, он попытался подобрать одновременно деликатный и туманный ответ:

– Слушай, не то чтобы я не хотел говорить...

– Ну и хорошо, потому что я хочу это услышать.

– Это не тема для сплетен, – вмешался Френсис. – Ты должна будешь об этом молчать, даже если пытать начнут.

– Ну, БДСМ я люблю.

– Я серьезно. Это останется между нами – никто больше знать не должен.

– Да поняла я, поняла. Боже... На Библии мне что ли поклясться?

Френсис посмотрел на Марка.

– Ты расскажешь?

Марк еще не справился с досадой от ссоры и потому проворчал:

– Уж лучше я, а то ты опять выставишь ксафанов вселенским злом.

– Ну извини, что они убили моего отца! – Со вспышкой ослепляющей злобы огрызнулся Френсис.

Над столом повисла гнетущая тишина. Тихим фоном с абсурдной веселостью наигрывала популярная песня, которая не сходила с топ-чартов последние недели.

Опустив глаза в стол, Марк тихо сказал:

– Прости.

Френсис хлебнул из своего стакана и с громким стуком поставил его на стол. Он сжимал зубы с такой силой, что на скулах показались желваки – казалось, он сдерживает добавку к уже сказанному. Однако когда он ответил, его голос прозвучал на удивление ровно:

– Все нормально.

И тогда, повернувшись к Берте, Марк рассказал уже знакомую ей историю спасения Френсиса, только на этот раз заменил все фальшивые детали, скормленные Рему, чистой правдой.

Несколько дней после этого прошли тихо, но Марк чувствовал, что это не конец темы – это только ее начало. И теперь она росла и ширилась на горизонте, как чернильное пятно, грозя залить тьмой все вокруг. Как будто на страну безмятежной влюбленности, в которой Марк пребывал последний месяц, надвигался катаклизм библейского масштаба.

Поэтому он не сильно удивился, когда одним вечером Френсис вдруг поднял тему – притом резко и оглушительно не к месту.

Они заехали на заправку после смены в кафе. Вернувшись из киоска в машину, Френсис скинул в отсек между сидениями две бутылки газировки, а затем уставился перед собой в безмолвной прострации. Прежде, чем Марк успел что-то сказать, Френсис посмотрел ему в глаза и ровным тоном спросил, собирается ли он общаться с ксафанами.

Марку потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы осмыслить этот непредвиденный вопрос. А потом он задумался, потому что однозначного ответа у него не было. И все это время Френсис смотрел так, словно Марк подтверждал его худшие догадки.

– Нет, – ответил он, считая, что говорит правду: по крайней мере, на ближайшее будущее таких планов у него не зрело.

Френсис держал на нем испытующий взгляд.

– Я не вру! – Добавил он, раздосадованный его недоверием, хотя и понимал, что у Френсиса есть все на то основания.

– Да уж надеюсь.

С этими словами Френсис завел мотор и резко вырулил со станции. Больше он ничего не сказал, и вопрос на время был закрыт.

В другой раз они были у Френсиса дома. За окном стояла глубокая ночь. Спальня купалась в тенях теплого света лампы, которая примостилась у матраса со стороны Френсиса. Марк уже засыпал, уткнувшись носом в подушку, а Френсис что-то вырисовывал в блокноте с напряженным лицом. Марк не видел, что он рисует, и приписывал его нелегкий вид художественным изысканиям. Однако в какой-то момент Френсис вдруг перевел на него взгляд. И убедившись, что Марк не спит, сказал:

– Нужно с этим кончать.

Его голос упал в мягкой тишине комнаты как камень – тяжело и решительно.

Весь день Френсис был в странном состоянии: непоседливом и тревожном. Мрачное настроение следовало за ним, как дым сигарет, которые он курил почти без остановки. На расспросы он не отвечал, уводя разговор в сторону, и вдруг решил заговорить сам, когда стрелка на часах перешагнула час ночи.

Сначала Марк испугался, что Френсис говорит про их отношения.

– С чем кончать?

– С Тенью.

Облегчение, которое Марк испытал, исчезло так же быстро, как появилось. Френсис был таким мрачным, как будто на кону стояла их жизнь.

– В каком смысле? – Уточнил он, пытаясь понять, что именно за этим скрывается. Уход из кафе? Крест на Демире? Послание Рема далеко и надолго?

Френсис сидел, привалившись к стене. На этом вопросе он откинул блокнот в складки одеяла рисунком вниз.

– Мы слишком рискуем.

– Но мы всегда рисковали, – осторожно заметил Марк. Поняв, что разговор намечается нешуточный, он приподнялся, чтобы сесть на одном уровне с Френсисом. – Почему сейчас?

– Потому что еще не поздно.

– А что может случиться?

– Что угодно.

– Ты имеешь в виду одичание?

– Не только.

Эти туманные опасения носили характер такой неизбежности, что Марк и сам ощутил дурное предчувствие. Он попытался отыскать в хмуром лице Френсиса какие-то ответы – о его мнительности, нестабильных настроениях и подозрениях, – и не смог. Подумав немного, он решил начать расследование издалека:

– Помнишь, когда мы только встретитесь, ты сказал мне, что паранойя – не спасательный круг в жизни.

– Это не паранойя, Марк. Это факт.

– Какой факт?

– Что нас используют. Ты же понимаешь, что Рем заварил эту историю не ради Демира? И не ради мифического спасения Берлина. Да срать он хотел на Берлин, людей и весь этот мир. Там, где нет выгоды – для таких, как Рем, нет и смысла.

– Тогда ради чего он это делает?

С усталым вздохом Френсис потер веки.

– Я не знаю, – признался он. – Ещё не знаю. Но тут что-то не так. Он что-то мутит, и боюсь, что за это расплачиваться придется нам с тобой.

Марк задумался, что именно Рем мог бы скрывать. Но не видел, где бы тот мог разложить свой капкан. Не появилось никаких новых улик или неясностей – все текло практически так же, как прежде.

– И ты только что это понял?

– Раньше мне было плевать. Я хотел отомстить. Если бы я мог – я бы в Тень ядерную бомбу сбросил. Вместо этого я стал агнийцем.

– А теперь?

– Я мог бы мстить до самой смерти, но какой в этом смысл? – Френсис поморщился, как от боли. – Собственно, я почти умер. Пытался уничтожить Тень, а уничтожал только себя. А в итоге и ты чуть не попал под каток.

– Но ничего плохого не случилось, – с упором возразил Марк, пытаясь придерживаться светлой стороны рассуждений. – Мы же в порядке.

– На этот раз – да. А в следующий раз что будет? На удачу будем полагаться? – Френсис развел руками, как бы показывая, что эта перспектива его не особенно радует. – Только благодаря тебе я жив – и могу сейчас сидеть и рассуждать, насколько далеко мы зашли. Мы давно могли бы все бросить и начать нормальную жизнь. Вместо этого мы продолжаем собой рисковать – и ради чего? В погоне за призраками.

– Демир не призрак.

– Откуда ты знаешь?

– В смысле?

– Нам все известно только от Рема.

– Но я видел Демира. Ксафаны мне показали.

Спальня погрузилась в тишину. Френсис продолжал смотреть на Марка – и в этот раз тема ксафанов не вызвала в нем злости; по крайней мере, не дрогнул ни один мускул в его спокойном лице, а голос остался ровным, когда он сказал:

– Ага, точно. А ты уверен, что это был Демир? И что ксафаны всегда показывают правду?

Слова звучали ненавязчиво просто, но Марк нутром почувствовал, что этот вопрос Френсис задал с единственной целью: посеять сомнение в его разуме.

– Не уверен, – через силу признал он. – Но мы через столько прошли. Ты чуть не умер. Я научился ходить без настойки. И что, все было зря?

Френсис отвел взгляд. Он долго молчал, прикрыв глаза. Марк терпеливо ждал. В какой-то момент Френсис начал потирать переносицу, а затем – тихо и рассеянно, словно и не к нему обращался, а к собственным мыслям – сказал:

– Стоило сразу понять.

– Что понять?

– Что ты захочешь продолжать.

Что-то в этой фразе неприятно царапнуло Марка.

– Да не то что хочу – я просто не могу это бросить. – Повисла пауза, в которой он решил уточнить: – Не могу бросить брата. Найдем его – и тогда начнем нормальную жизнь.

На самом деле, он никогда об этом не задумывался, но теперь попытался представить, как бы это выглядело. Чем бы он занялся? Получил бы образование? Нашел бы нормальную работу? Съехался бы с Френсисом? Остались бы они в Берлине или переехали куда-то еще?

А когда Марк вынырнул из этих туманных размышлений, то понял, что ответа он так и не получил.

Посидев с минуту в тишине, Френсис поднялся на ноги и покинул комнату. Через какое-то время в приоткрытую форточку забрался глухой хлопок двери, за которым последовал щелчок зажигалки: Френсис вышел на террасу.

Марк собрался пойти следом, но тут его взгляд зацепил блокнот. Помешкав несколько секунд, он перевернул его рисунком вверх – и едва удержался от того, чтобы одернуть руку, настолько живым был растушеванный рисунок, словно огромный черный паук, вылезший из складок одеяла.

Ксафан.

Точнее, воронка его лица: черная, как бездна, как сама пустота. Разверзлась на весь лист. Чернота расходилась из центра концентрическими кругами, как волны по воде. Казалось, пасть вот-вот раскинется шире, за пределы листа, и поглотит всю комнату – а с ней и того, кто имел неосторожность заглянуть в ее тьму. Френсис явно набил в рисовании руку. У него вышло настолько правдоподобно, что Марка пробрала дрожь. От рисунка ему вдруг сделалось страшней, чем от встречи с настоящим ксафаном. Так вот какими их видит Френсис? Чудовищные, роковые, бездушные твари – не похожие на тех призрачных, загадочных созданий, которыми они были для Марка.

Он с усилием отвел взгляд и выскользнул из одеяла.

На террасу опустился жуткий холод. Френсис стоял в темноте, кутаясь в плед, накинутый на плечи. От тлеющего кончика сигареты в его руке вился дым, теряясь в глухой тишине ночи. В одних трусах Марк тут же замерз и обхватил себя руками, пытаясь согреться. Услышав его появление, Френсис оглянулся – и через секунду распахнул плед, приглашая к себе. Марк подался вперед, забираясь в это надежное укрытие. Френсис выкинул окурок в пепельницу, но не спешил уходить, прижимая Марка к своему горячему телу. Закинув голову, Марк смотрел, как мигающий красными и белыми огоньками самолет пересекает небесную тьму с отдаленным гулом. Когда он исчез из поля зрения, вместе с холодным паром Марк выдохнул тихий вопрос:

– Так что мы в итоге делаем?

– Что мы делаем? – Услышал он над ухом отстраненный голос Френсиса. – Продолжаем, что еще.

Марк понял, что только что одержал победу в какой-то незримой, туманной битве, в которую они случайно угодили по разные стороны баррикад. И хотя обычно победа должна ощущаться сладостью удовлетворения, почему-то в этом случае она отдавала сухой горечью золы.