Глава 24. Обратный отсчёт

Мир обернулся черной воронкой, втянувшей Марка в пустоту. Это невозможно. Такое может произойти с кем угодно – только не с Френсисом. Воронка сузилась до размеров черной точки, болезненно стучащей в виске.

– Нет, – вырвалось у него, словно одним словом он мог изменить произошедшее, перечеркнуть и выбросить, как неудачную картину. Хотелось сказать, что Конрад вообще не понимает, что несет – его либо обманули, либо обманывает он сам. Но Марк знал, что это правда. Понял, как только увидел его лицо.

А Конрад смотрел на него с жалобным видом, словно пришел на аудиенцию к могущественному волшебнику и ждал от него решения катастрофы, грозящей поглотить все живое.

– Я прямо оттуда, с их базы... – пролепетал он. – Я его видел...

То ли ноги вдруг ослабли, то ли земля покачнулась. Цепляясь за дверной косяк, Марк развернулся и окинул взглядом гостиную, словно забыл, как здесь оказался. Перед глазами плыло. Всё, на чем удавалось сфокусироваться, – прямая линия взора. Конрад что-то бормотал позади, но Марк не понимал его сбивчивых слов. Они теряют время. Нужно спешить.

Это осознание заставило его броситься в спальню с такой скоростью, будто он убегал от страшных новостей. Он слышал шаги Конрада за спиной, словно тот решил держать Марка в поле зрения во что бы то ни стало.

Вытряхивая из шкафа первые попавшиеся вещи, Марк прорычал:

– Почему ты приехал так поздно?

– Я думал, ты уже там! Только потом Берта сказала, что ты дома – но я не мог дозвониться...

Марк кинулся к телефону с такой поспешностью, будто надеялся увидеть там сообщение от Френсиса. Но не считая десятка пропущенных звонков от Конрада в течение последнего часа, нотификации телефона были девственно чисты.

– Почему она не звонила? – Злой вопрос Марк адресовал скорее в воздух, в окно, как энергетическую стрелу, которую он посылал Берте через весь город, но Конрад принял это на свой счет:

– Она сказала, тебе нужен отдых... Ты правда пришел из Тени в таком виде? – Спросил он, оглядывая синяки и кровоподтеки на бледной коже Марка с такой настороженностью, как будто это могло быть заразно.

– Какой нахер отдых?!

Марк поспешно натянул футболку и спортивные штаны, матерясь с таким усердием, словно это могло отмотать время назад. Конрад испуганно примолк, слушая его злое, щедро приправленное матом шипение.

– Надо было сразу ехать туда...

Как он жалел, что не сумел настоять на этом вчера в машине! Зачем, ну зачем Берта повезла его домой, в то время как Френсис выходил в Тень? Почему не взяла с собой? Понимая задним умом, что у него не было сил даже глаза открытыми держать – не то чтобы на чем-то настаивать, – Марк обвинял и ее, и себя. Натягивая толстовку, он заметил, как сильно тряслись руки – как будто его пробивал ток или арктический холод.

Он бросился в гостиную, при этом чуть не сбив Конрада с ног. Схватив с комода ключи, он вылетел на лестничную площадку, Конрад – по его горячим следам. Марк захлопнул дверь с грохотом на весь подъезд и понесся вниз по ступеням. Позади он услышал неуверенный голос:

– Мун сказала, мы ничего не можем сделать...

– Срать я хотел на то, что она сказала! – Огрызнулся Марк и толкнул дверь подъезда, вырываясь на сухую улицу. Солнце сияло и грело, как веселая издевка происходящему.

– Она сказала, нужно ждать...

Круто развернувшись, Марк заорал:

– Ждать чего?!

Он вперился в лицо Конрада с такой злобой, будто эти слова принадлежали не Мун, а ему. Конрад уставился себе под ноги, словно взгляд Марка грозил убить, как радиоактивное излучение.

– Он может вообще не очнуться... – пробормотал он, ковыряя носком асфальт, как провинившийся школьник, – но если очнется... то будет одержим. Мун сказала, третьего варианта нет.

Марк бессвязно выругался, затем оглянулся на дорогу в поисках арендованного автомобиля:

– На чем ты приехал?

И тут ему словно дали под дых.

На противоположной стороне дороги стоял рыжий форд.

Как фантомная картинка или пустынный мираж, которого вовсе не ждешь и чье появление связано скорее с болью, чем радостью: глаз оторвать не можешь, но слишком велика агония от осознания, что это всего лишь иллюзия. А форд стоял как ни в чем ни бывало, словно бы всё было в порядке, как будто Френсис сидит на водительском, как десятки раз прежде, и ждет, когда Марк заберется по соседству.

Ватными ногами Марк двинулся к машине. С привычным механическим звуком поднялись фиксаторы дверей, и он залез на пассажирское, как во сне. Всё не так. Так быть не должно. Реальность приобрела пугающий оттенок сюрреализма. Марк опустил взгляд в колени, как будто осмотр салона был опасен для жизни. Легче представить, что они едут в такси.

Только вот от запаха не убежать. Салон пах кожей сидений, пластиком панели управления, мешался с ноткой апельсинового освежителя. И ко всему прочему, вокруг витал отголосок знакомого парфюма, притягательного в своей резкой выразительности – древесно-цитрусового, с ноткой табака.

Марк не понимал, вправду ли салон машины носит парфюм своего обладателя или же разум играет с ним в жестокие игры, но создавалось чувство, будто Френсис и вправду находился поблизости. Сидит, как и раньше, на водительском и готовится резво вырулить на дорогу с неуловимой улыбкой в лице. Марк скосил взгляд на сидение, как будто и правда надеялся увидеть Френсиса. Но, конечно, там все еще сидел Конрад.

Тот повернул ключ зажигания, и вместе с двигателем ожила магнитола. Салон заполнила меланхоличная песня, без разрешения заливаясь в уши мягким потоком – редкое явление, когда на радио с его бесконечной чередой дешевой попсы попало что-то действительно стоящее, словно по чьей-то ошибке в горсти битого стекла затерялся драгоценный опал.

Играла одна из тех песен, под которую Френсис иногда подпевал. Сам певец звучал эфирно и хрупко, как хрусталь, готовый треснуть в любой момент. Но Марк помнил, как напев Френсиса перекрывал это тонкое дребезжание выразительной силой напряженных до хрипотцы голосовых связок. Даже сейчас Марк мог представить его теплый голос, бегущий по аккордам мелодии и опускающийся до шепота в конце припева.

Слушая песню, Марк не слышал исполнителя – он слышал Френсиса, поющего ему из прошлого.

Конрад в явном смущении потянулся выключить магнитолу, но Марк перехватил его руку.

– Оставь.

Конрад бросил на него озадаченный взгляд, будто не верил, что Марк, оравший минуту назад на грани психоза, и вправду вдруг решил послушать грустную песню по радио. Однако руку убрал, и под его дергаными движениями форд выехал на дорогу. Тут Марк, продолжавший сверлить взглядом колени, заметил, что на зеркале заднего вида что-то покачнулось. Там никогда ничего не висело, и он поднял глаза в непрошеном замешательстве.

Окружающие звуки померкли, превратившись в белый шум, и все вдруг потеряло значение, когда он узнал безделушку в красном оперении, похожую на маленькое солнце. А ловец снов качался по сторонам, как маятник, словно приветствуя его после разлуки.

А чего он ожидал? Что Френсис выкинет ловца? Или спрячет подальше от глаз? Позволит пылиться в каком-нибудь комоде годами? Постарается забыть факт его существования, точно как и существование самого Марка?

Марк не был уверен, чего ожидал, но точно не того, что Френсис повесит ловца прямо перед глазами в любимое авто, которое ему роднее квартиры. Что поместит его на самое видное место и каждый раз, садясь за руль, будет вспоминать о Марке от одного только взгляда на амулет.

Марку вдруг захотелось сделать вид, что он этого не видел. Отвернуться, а лучше выскочить из машины и убежать восвояси. Исчезнуть в тех краях, где памяти не существует, а все чувства получают лоботомию и сводятся к ровной линии равнодушия, попадая в надежный вакуум пустоты.

А ловец продолжал весело качаться из стороны в сторону, следуя за дерганными дорожными маневрами Конрада, явно не привыкшего водить автомобиль на ручной коробке передач.

– Не знаю, сколько мы будем ехать по этой дороге, – ерзая в кресле, причитал он, – полчаса точно, всё в пробках. Лейпцигер опять перекопали – это не город, это сплошная строительная площадка...

Конрад говорил и говорил, комментируя все вокруг, жалуясь на трафик, людей, солнце и пыль, на строителей, вышедших на проезжую часть, и подрезающих водителей. Он долго не обращал внимания на молчание Марка, но, встав на очередном светофоре, вдруг перевел на него потерянный взгляд. У него был вид ребенка, заблудившегося в высоких стеллажах гипермаркета.

– Что мы будем делать?

Марк не ответил. Не задавая больше вопросов, Конрад поехал дальше.

Как только он притормозил у базы девчонок, Марк выскочил из машины, не дожидаясь, когда Конрад заглушит двигатель. Подбежав к подъезду, он припал к домофону. Ответом ему стали тяжелые, длинные гудки. Только на четвертом раздалось глухое щелканье: кто-то поднял трубку.

– Это я, – сказал Марк в глухую тишину, как будто позвонил на тот свет. Через секунду звонок протрезвонил в прежнем молчании, и дверь приглашающе щелкнула.

Марк толкнул дверь в тот момент, когда подоспел Конрад, и вместе они повернули к лестнице. На третьем этаже Марк с кулаками припал к закрытой двери базы с неистовостью бурого медведя. Конрад, ломившийся в апартаменты Марка часом ранее, мог позавидовать его напору.

Марк вовремя остановил кулак, когда дверь неожиданно распахнулась, иначе бы он дал Берте прямо в лицо. Судя по ее виду, это было бы не худшее, что с ней произошло за день. На ее красном, опухшем лице не осталось ни капли макияжа; по всей видимости, водопад слез его уже полностью смыл.

– Открыто, – хрипло прошептала она и посторонилась.

Марк ворвался в пустую гостиную, не разуваясь.

– Где он?

Стало ясно прежде, чем Берта указала на дверь по левую сторону. В новогоднюю ночь она была закрыта, теперь же стояла распахнутой настежь. В комнате, на стуле у дверного проема, сидела Мун. От глаз и до подбородка ее серого лица длинными черными полосами пролегли следы растекшейся косметики. Судя по всему, она даже не пыталась убрать с лица эту печать горя и теперь выглядела, как жуткий арлекин. Ее неподвижный взгляд остановился на чем-то в глубине комнаты.

Нетрудно догадаться, на что она смотрела. Страх воткнулся в живот Марка, как копье. Он боялся увидеть эту картину, но еще хуже – не убедиться лично. Марк вошел в комнату в подобии транса и уставился на огромную кровать у стены.

Френсис лежал на спине поверх синего покрывала, сложив руки на груди, как в гробнице. Нехарактерная бледность осунувшегося лица и глубина теней под глазами создавали устрашающий эффект. Он выглядел не просто потерянным в летаргии.

Он выглядел мертвым.

За спиной раздался глухой голос Мун:

– Зачем ты пришел?

– Я не к тебе.

– Взглянуть воочию на дело своих рук? – Добавила она так, словно не то что не слушала ответ, но даже не нуждалась в нем.

Дрожь в ее голосе заставила Марка оглянуться. Мун потряхивало, а лицо исказила горькая злоба. Только сейчас он заметил у нее на коленях какой-то предмет, сливающийся с чернотой юбки. И с изумлением понял, что дрожащими руками она сжимала пистолет.

– Что ты несёшь? – Вмешалась Берта хриплым голосом, как будто рыдала или кричала всю ночь – а может, и то, и то. Она остановилась в дверях, глядя на Мун во все глаза.

– Правда глаза режет?

– Это несправедливо.

– Несправедливо то, что вместо него передо мной лежит Френсис.

Берта что-то ответила, но Марк перестал слушать. От Мун и ее злобного отчаяния его словно отделяла преграда, и полные ненависти слова рикошетили, не причиняя вреда. Во всем этом нет смысла. Нет ничего глупее, чем находиться в комнате с умирающим Френсисом и грызться меж собой.

Марк оборвал их разгорающуюся перепалку вопросом:

– Зачем тебе пистолет?

Когда Мун ответила, ее голос напоминал шипение протекающей газовой трубы, готовой к взрыву:

– А у тебя есть идеи? – И она крепче сжала рукоять, будто ей хотелось направить его на виновника трагедии.

– С ним ничего не случится.

– Уже случилось. И все потому, что ты не мог выполнить простую задачу. Обосрался на ровном месте.

– Тебя там не было! – Вклинилась Берта, разъяренно смахивая с лица слезу. – Ты не знаешь, сколько там было сатиров...

– И тем не менее, Френсис справился! – Заорала вдруг Мун с оглушительной силой, так что лежащая в похоронной тишине комната содрогнулась – от такого ора и мертвец мог очнуться, но Френсис продолжал лежать, не дрогнув ни одним мускулом. – Он справился, прорыв-то не открылся! Справился ценой своей жизни! Эта была работа для двоих! Он был один, а вас было двое – и вы обосрались!

– А где Инга? – Спросил Марк.

Мун захлопнула рот со стремительностью робота, чью программу поведения резко переключили на ледяное равнодушие.

– Не твое дело.

Марк перевел взгляд на Берту, которая с силой обкусывала губы – в уголке уже проступила кровь. Марк повторил вопрос, глядя ей в лицо. Она посмотрела в ответ так, будто сдерживала волну слез, готовых пробить дамбу выдержки.

– Уехала...

Марк почувствовал странное покалывание в кончиках пальцах. Прежняя пустота, заполнившая нутро, как отравленный газ, теперь угрожала взорваться, будто туда попала искра. Минуту назад кричать казалось глупым. Но мысль об Инге, крайне удачно исчезнувшей в такой критический момент, подняла в нем смутную злобу. Когда он заговорил, ему стоило немалых трудов удержать тональность голоса в узде:

– Куда она, блять, уехала?

– Это не твое дело, – повторила Мун.

– Ты только что сказала – это работа для двоих. Она должна была быть с ним.

– Это была ваша работа. Кто ж знал, что обосрётесь? Она не обязана сидеть и страховать вас с каждым веномом.

Марк понял, что с Ингой ничего не добьется, и пошел дальше.

– Где Рем?

У Берты в лице сохранялось отчаяние, но на этом вопросе меж бровей пролегла морщинка. Однако Марк и не рассчитывал получить ответ от нее: вопрос адресовался Мун. А та сцепила зубы в явном намерении унести тайны Рема в могилу. Глядя на нее, Марку так и хотелось помочь ей с выполнением этого плана, желательно прямо сейчас в этой самой комнате.

– Тоже уехал? Френсис умирает, а они решили вдариться в туризм? – Со злым сарказмом уточнил он.

– Твоя забота – это исключительно твоя работа, и ту ты выполнить не в состоянии. – Мун встала и со стуком скинула пистолет на стул. – Передаю вахту вам. И если вы не сможете с ним справиться, не сказать, что я буду расстроена.

Она вышла из комнаты, оттолкнув Берту с пути. Берта тихо выругалась ей в спину – таких выражений от нее Марк еще не слышал. Через пару долгих мгновений тишины в коридоре раздался хлопок двери.

– Она не понимает, что несет, – пробормотала Берта, однако ее голос прозвучал столь надломлено, как будто она соглашалась с каждым обвинительным словом в свой адрес. – Ее там не было.

– Это не важно, – сказал Марк и опустился на край кровати, искоса поглядывая на Френсиса. Он не мог смотреть на него прямым взглядом, как на ослепительное солнце. Он чувствовал тяжесть, оседающую в теле. До этой секунды он и не замечал, в каком напряжении находился всё это время. Теперь же он чувствовал себя до смерти уставшим.

Не глядя ни на Берту, ни на Френсиса, раскинувшегося по центру двуспальной кровати, Марк опустился на бок, ютясь на краю, и закрыл глаза. Его ощущения сосредоточились на неподвижном теле Френсиса, которого он касался локтем и коленом, и аромате его парфюма.

– Я буду в зале, – услышал он слабый голос Берты, и по мере того, как она говорила, ее голос делался всё тише, словно она не хотела быть навязчивой, но считала необходимым донести до него важную информацию: – Я оставлю дверь открытой. Если что... если что – кричи. Но из всех историй, что я слышала, они никогда не просыпались днём... только ночью. И не всегда первой...

Какое-то время стояла тишина, и Марк уже подумал, что она ушла, когда вдруг услышал ее неловкие слова:

– Сделаю тебе чай.

Марк хотел спросить, кто вообще может думать о чае в такой момент, но позади уже скрипнули половицы, уводя Берту в глубину зала. Наверное, она из тех людей, которым в стрессовой ситуации нужно говорить или делать хоть что-то, чтобы сохранять иллюзию контроля. Из глубины квартиры послышался глухой разговор, и только сейчас Марк вспомнил, что приехал вместе с Конрадом, который затерялся где-то в глубине кухни, не стремясь вмешиваться в общую драму.

Оставшись наедине с бессознательным Френсисом, Марк открыл глаза и посмотрел в его профиль, который находился всего нескольких десятках сантиметров. Френсис лежал в чахлом забвении, очевидно истощенный, с впавшими щеками и синяками под глазами.

В уголках его глаз проглядывалась сеть легких морщинок – печать частых улыбок. Суждено ли ему улыбнуться еще хоть раз? Ровная линия челюсти, расслабленный рот и губы, которые однажды его целовали. Сколько раз Марк был близок к тому, чтобы повторить поцелуй, сколько предоставлялось возможностей – а он не воспользовался ни одной.

Марк оглядел однодневную щетину – непривычный элемент на лице Френсиса, который не просто не убавлял ему привлекательности, но и добавлял облику элемент бунтарства. Взгляд опустился на кадык и россыпь маленьких родинок на шее, похожих на капли чернил, причудливо брызнутых поверх кожи. Можно сказать, Френсис носит на коже собственное уникальное созвездие. Взгляд дошел до сцепленных на груди пальцев. Как легко они обращаются с кофемашиной, орудуют ракеткой, управляют инструментами и карандашами. Грудная клетка чуть уловимо вздымалась в такт поверхностному дыханию, которое может остановиться в любой момент.

А он так боялся быть честным. Даже в последнюю встречу – боялся сказать правду, как будто она приравнивалась публичной анафеме. Но ведь речь не шла о наказании – просто о разговоре. Френсис смотрел на него и, возможно, не меньше самого Марка хотел найти выход из патового положения, в которое они угодили. А Марк, как и всегда, пытался отвертеться общими фразами. Но в тот момент единственными правильными словами могла быть лишь правда. Правда, на которую у Марка никогда не хватало смелости.

Если бы хватило, всё могло обернуться совершенно иначе.

Поддавшись порыву, он протянул руку и прикоснулся к шее Френсиса. Под теплой кожей размеренно билась жилка. Марк провел по ней пальцами, погладил созвездие родинок и поднялся к линии челюсти.

– Прости, – прошептал он.

И быстрым движением убрал руку, подложив себе под голову. Еще жив. Может, он очнется, как ни в чем не бывало, и скажет, что действительно застрял, но сумел выбраться. И всё станет, как прежде.

Так просто на мгновение запустить эту фантазию в голову, но так трудно поверить в нее по-настоящему. Марк закрыл глаза, представляя, как Френсис просыпается рядом, и всё снова хорошо. Погружаясь в эти грезы, он не заметил, как заснул сам.

Проснулся он резко. В голове витала туманная мысль, важная и необходимая, но в полусне он упустил ее, как ускользнувшую сквозь пальцы ящерицу, и уже не мог вспомнить, о чем это было. Сон выдался глубокий и беспробудный, наполненный чернотой и небытием, как анестезия, которую даже не чувствуешь, пока не очнешься. Все тело затекло, конечности объяла вялость. Марк чувствовал, что проспал не один час.

Приоткрыв глаза, он увидел перед собой тот же неподвижный профиль Френсиса, слабо освещенный теплым светом. Марк протянул пальцы, прикасаясь к созвездию родинок. Жилка билась, как и прежде, и он с облегчением опустил руку. Оглянувшись, увидел на прикроватной тумбочке теплую лампу, а за окном – прямоугольник темноты.

На стуле у стены сидела Берта, подтянув колени к груди, и гипнотизировала пол.

– Сколько времени? – Прохрипел со сна Марк.

Берта вздрогнула так, будто он закричал. Через секунду она расслабилась и прошептала:

– Почти девять.

– Охренеть... – Марк приподнялся на локтях и сонно потёр лицо, пытаясь привести себя в чувства. В горле стояла такая сухость, что глотать было практически больно. Заметив рядом с лампой полную чашку чая, Марк схватил ее за холодные бока и осушил безвкусную, давно остывшую жидкость за несколько глотков.

– После вчерашней ночи тебе нужен отдых, – глухим голосом добавила Берта.

– Мне не нужен отдых, – ответил Марк и со стуком отставил пустую чашку на тумбочку. – Мне нужно придумать, как вытащить Френсиса.

Берта не ответила.

– Что? – Спросил Марк, пытаясь понять, что скрывалось за ее молчанием. – Ты думаешь, это невозможно?

– Но как?

Марк оглянулся на Френсиса. Полумрак комнаты с теплым рассеянным светом скрывал изможденность, бледность и тени под глазами не хуже грима. Невнимательному взору могло показаться, что он просто прилег подремать.

В горле снова пересохло, и Марк поднялся на закостеневшие ноги. Не говоря ни слова, он вышел в гостиную, в которой на диване похрапывал Конрад, и свернул в уборную. Там он щедро окатил лицо холодной водой и провел по шее влажной ладонью. Наклонившись к изгибу крана, сделал несколько глотков ледяной воды и уставился на сияющую керамику раковины остекленевшим взглядом.

И тут вдруг вспомнилась мысль, ускользнувшая при пробуждении.

Марк вернулся в комнату почти бегом.

– Мы можем выпить настойку. Попробуем его найти.

Берта продолжала смотреть в пол, обгрызая нижнюю губу.

– Что на этот раз? – Вновь, уже более требовательно, спросил Марк.

Она подняла на него неуверенный взгляд.

– Но как мы будем его искать? Он может быть где угодно.

– Возьмем двухчасовую настойку. Побегаем. Разделимся. Может, нам повезет?

– Но даже если мы найдем его... – ее брови приподнялись домиком в умоляющем выражении, – он не будет собой – он будет одержим. Как мы его вытащим?

– Да не знаю я! – Огрызнулся он и запустил пальцы в жесткие растрепанные волосы. Он понимал, что она по-своему права, но не был готов так просто с ней согласиться. – А что нам остается? Сидеть и ждать, когда он умрет? Серьезно? Это весь ваш план?

Берта явно сомневалась, но все-таки кивнула.

– Попробовать можно. Только Марк, если он нас атакует... Я не уверена, что мы сможем дать ему отпор...

Мыслями Марк уже витал в яркой фантазии, как они волшебным образом вытаскивают покорного и послушного Френсиса через какую-нибудь воронку между сторонами. Может, попробовать намеренно устроить прорыв?..

Однако на ее словах Марк моргнул, возвращаясь к реальности положения – и осознал, что она права. Только, скорее, говорила Берта про себя. Она едва унесла ноги от сатиров – и то потому, что он их отвлек, танцуя перед толпой, как приманка. И если эта простая задача обернулась для нее бегством на выживание, то в случае с Френсисом у нее не будет шансов.

Потому что напор и скорость сатиров были несопоставимо малы с выносливостью, силой и проворством Френсиса. В ожесточенном упорстве достижения цели Френсис нес смерть всем тварям на своем пути. Но и тут он никогда не терял контроль. Оттого было еще страшнее представить его в состоянии полнейшего исступления, искореняющего всё вокруг без разбора, вкладывающего в это всю мощь агнийской силы, физической развитости, нескольких лет упорных тренировок и тотального безумия одержимости.

Сила Френсиса проявлялась даже на уровне обычных походов. Те же теневые тренировки для Марка являлись изматывающими состязаниями, на которые он бросал все свои силы. Для Френсиса же тренировки были обычной игрой. Те единичные разы, когда Марку удавалось его одолеть, он делал это через обман – и только потому, что Френсис отпускал бразды контроля и бдительности, словно позволял Марку выиграть хоть в шутку. Пускаясь с ним в схватки, Марк понимал: единственная причина, по которой он выбирался из них с единственным повреждением – побитым эго – была в том, что так позволял Френсис.

Так что у него самого немного шансов выйти живым, если одержимый Френсис решит перегрызть ему горло. Однако он мог надеяться на удачу. Но уговаривать на то же самое Берту у него не поворачивался язык. Если с ней что-то случится, это будет его виной.

Поэтому он сказал:

– Я выйду один.

Берта молчала несколько секунд, обдумывая это с немалым напряжением, как будто решала в уме геометрические уравнения. Затем она набрала в грудь побольше воздуха, словно готовилась к экстремальному прыжку со скалы.

– Нет. Пойдем вместе. Так больше шансов. Но если с одним что-то случится, другой должен вернуться и предупредить остальных.

Продолжая вспоминать их совместный выход, Марк не чувствовал себя таким уж обнадеженным. В то же время он не знал, как лучше поступить. Берта могла быть права – двое лучше, чем один. И если что-то пойдет не так, он может отвлечь Френсиса, чтобы дать ей шанс на побег. Эта мысль его несколько успокоила.

– Ладно. Где настойка?

Шмыгнув напоследок носом, Берта поднялась на ноги с уже собранным видом.

– Спрошу Мун.

Она вышла из комнаты, а Марк обернулся к Френсису.

– Всё будет хорошо, – сказал он, и в этих словах проскользнула настоящая уверенность. Пока Френсис дышит, а он может предпринять хоть что-то – надежда есть.

Тут из глубины квартиры донеслось сцепление повышенных голосов. Глухая ругань быстро оборвалась, и Берта появилась в дверях спальни с искаженным лицом.

– Она не дает!

– Что?

– Говорит, в этом нет смысла!

Марк уставился на Берту, переваривая услышанное. До тела дошло быстрее, чем до головы, и в груди заклокотала ярость.

Как же его задолбало весь день слышать, что там Мун говорит.

Он вышел из комнаты и пересек гостиную решительными движениями человека, готового к драке в защиту того, что ему дорого. Мун стояла на кухне, прислонившись к подоконнику. Она все еще выглядела убитой горем вдовой, разве что удосужилась убрать черные рельсы с лица. Обреченное выражение неподъемного горя, которое она несла на своих хрупких плечах, не вызвало у Марка ни капли сочувствия, когда он процедил:

– Какого хрена?

– И кем это вы себя возомнили? Спасательной бригадой?

Ее злобная, пессимистичная ирония подорвала нестабильное состояние Марка, как взрывчатка.

– Кем ты себя возомнила? – Рявкнул он. – Это не твое решение!

– И не твое. Это решение Рема!

– То есть, гениальный план Рема – дать ему сдохнуть?

– А ваш – пойти и убиться? Чтобы мы тут вообще потом не смогли концы с концами свести?

– У вас останется священная Инга, которую вы так старательно бережете!

Они резко замолчали, как два боксера, отступившие по разные стороны ринга после жесткого сцепления. Мун уставилась в стену гордым взглядом орлицы, оскорбленной нападением тушканчика. Марк раздувал ноздри, борясь с желанием броситься и придушить ее. Понимая, что гнев тут не поможет, он с тихим шипением потер лицо. Нужно справиться с чувствами – ради Френсиса. Дав себе на это десять секунд, он уже спокойно сказал:

– Берта останется. Я пойду один. Какая разница, если я сдохну? Ты только рада будешь.

– Дело тут не в моей радости.

– Это моя жизнь и мое решение.

– Когда ты согласился на эту работу, то потерял право решать.

– Нихрена подобного. Где настойка?

Она молчала. Марк сделал шаг вперед, и тогда Мун наконец повернула к нему лицо – настороженное и предостерегающее, словно она вполне допускала мысль, что они могут сцепиться врукопашную, и не собиралась идти на попятную.

– Где настойка? Говори, или я переверну всю квартиру.

– Валяй. Ее тут все равно нет.

– Марк, я посмотрела, – вдруг раздался за спиной голос Берты, и Марк оглянулся; она только что появилась в дверях, кусая ногти. – Ее тут правда нет. Френсис использовал последние флаконы.

– А где новые?

– У Рема, – прошептала Берта с таким печальным видом, словно безо всякого на то желания объявляла ему шах и мат.

Марк стоял, пораженный со всех сторон. В очередной раз его мнение ничего не значило и ничего не меняло. В очередной раз ожидалось, что он превратится в тряпичную куклу, играющую по чужим правилам.

Он повернулся к Мун в пол-оборота, не желая смотреть ей в лицо, и невидяще уставился на кухонный шкафчик. Мун его ненавидит, но он ведь не для себя просит. Если найти к ней подход...

Пытаясь звучать вкрадчиво, он заговорил:

– У тебя же есть доступ к настойке. Ты можешь достать мне флакон. Рему не обязательно знать. Он ведь даже не заметит. А если он их считает, можно сказать, что один просто потерялся. – И, едва слышно вздохнув, добавил: – Ради него. Пожалуйста.

Повисла тишина.

Марку казалось, что Берта, которую он видел краем глаза, задержала дыхание, дожидаясь ответа Мун. Но та молчала. На уровне чувств Марк знал, что она обдумывает его просьбу – иначе почему она так долго тянет с ответом? Может, он все-таки смог до нее достучаться?

Но когда она заговорила, последняя искра надежды истлела окончательно.

– Ты ему не поможешь. Раньше надо было думать.

Марк смотрел в пустоту и чувствовал себя так, словно ему вынесли смертный приговор.

– Тебе на всех плевать. Даже на него.

– Я люблю его больше, чем ты можешь себе представить.

Если бы у Марка были силы – он бы засмеялся от абсурда ее слов.

– Да я вижу...

Мун продолжала, словно и не услышав:

– Вряд ли ты знаешь, что это вообще такое. Ты можешь в героя играть, только когда это никому уже не нужно. Если бы он был тебе дорог, ты бы вообще этого не допустил.

Она прошла мимо, всколыхнув воздух. Шаги увели ее в гостиную, откуда она, кажется, повернула в спальню к Френсису. Марк слышал взволнованное дыхание Берты в дверях и испытывал болезненное желание остаться одному. Он не хотел ничего обсуждать, не хотел ничего слышать. Берта пошевелилась. Марк чувствовал нутром, что она готовится что-то выдать, и поэтому шагнул вон из кухни. Оказавшись в прихожей, он распахнул дверь на выход.

– Марк... – услышал он за спиной ее встревоженный голос и скорее вышел наружу. Захлопнув дверь, он понесся вниз по ступеням – прочь от этой отравленной, пропитанной болью, злобой и отчаянием атмосферы. Он чувствовал себя так, словно сбегал с похорон. Все, что они делают, это рыдают. И готовят пистолет, чтобы пристрелить Френсиса в ту же секунду, как он откроет глаза.

Марк вышел из подъезда, и в лицо ударил освежающий воздух. Ночные сумерки давно поглотили Берлин, и темноту улицы пробивали только фары проезжающих мимо машин, прямоугольники окон и желтый свет фонарей.

Он не знал, куда идти – хотел просто сбежать из этого склепа. А теперь стоял у подъезда без единой связной мысли в голове. Его потерянный взгляд споткнулся о рыжий автомобиль на противоположной стороне дороги. Форд стоял под фонарем, как монумент памяти Френсиса.

Ноги сами понесли Марка вперед.

Он обошел авто, вглядываясь в приборную панель и сидения, как будто не приехал на нем парой часов ранее. Он пытался высмотреть какие-то символы жизни, присущие только Френсису, и обратил внимание на те детали, которые ускользнули от него в поездке. Между сидениями зиждилась стопка использованных пластиковых стаканчиков из-под кофе. В соседнем подстаканнике сидела пачка сигарет. На заднем сидении лежала черная кожаная куртка. В кармашке со стороны водительского сидения торчали какие-то свернутые трубочкой документы. А с зеркала заднего вида ловец снов наблюдал за Марком, как вездесущее око.

Амулет, избавляющий от бессонницы, дарующий сны и позволяющий их запоминать; помогающий в путешествии между мирами, в глубоких слоях бессознательного, помощник и спутник в глубинах тьмы. Красное оперение горело огнём. Оно напоминало глаза агнийцев, взгляды шакари, красные гнезда – и их огни.

Марк смотрел на ловца во все глаза, словно услышал подсказку. Да, у него нет настойки. Вот только...

Вот только он уже попадал в Тень без нее.

Развернувшись, Марк побежал назад.

Дозвонившись в квартиру, он ворвался в подъезд и взлетел на третий этаж, перепрыгивая через три ступеньки за раз. Берта держала дверь с очевидным облегчением, однако, увидев его взволнованное лицо, тут же переняла это выражение.

– Что-то случилось?

Марк ворвался в квартиру, пересек гостиную, проигнорировал Конрада, нервно обгрызающего ногти на диване, и повернул направо – в свободную спальню.

– Никому не заходить, – бросил он и захлопнул за собой дверь, не дожидаясь вопросов.

Стены этого дома давили и угнетали, но вернулся он по трем причинам. Первая: сосредоточиться тут будет проще, чем на улице. Вторая: выходить в Тень нужно с агнийских баз, иначе откроется прорыв. И третья: физическое тело Френсиса до сих пор находится здесь. И если Френсис вернется, то именно сюда.

Он опустился на пол и прислонился к стене. Сердце взволнованно билось в груди, и он подумал, что сначала должен успокоить тело и сознание. Потом – ввести себя в пограничное состояние транса, предшествующее провалу в темноту, которое он испытывал от настойки. Тогда, может, Тень и вправду его поглотит.

Он умерил дыхание так, как Френсис учил дышать его во время пробежек: ровно и глубоко. Закрыв глаза, обмяк всем телом и постарался утихомирить мыслепоток. Раны, полученные от сатиров, болезненно тянули, а царапины так и хотелось почесать. В голове билась тупая мысль, что ничего не выйдет. А если выйдет, то что-то обязательно пойдет не так. А вдруг этот угол, где он сейчас сидит, погребен под грудой камней? Он тогда переместится в завал? А что, если Френсис прямо здесь – на базе, разъяренный и одержимый? Вдруг он набросится на Марка прежде, чем он вообще успеет что-то понять?

Испуганные мысли забивали голову, как незваные гости. Зажмурившись, он решил отвлечь себя мантрой.

«Хочу попасть туда, хочу попасть туда, хочу попасть на ту сторону...» Не прекращая, он начал представлять ощущения перемещения: помутнение разума, спутанность мыслей, простыня забвения, провал во тьму.

Стращающие мысли не отступали, но стали тише. Марк нашептывал под нос одни и те же слова, как заклинание по перемещению. Он уже чувствовал тлеющий в груди огонек... Или это самовнушение? Он продолжал, не останавливаясь.

Его окутало странное чувство невесомости, а в солнечном сплетении зародился жар, скользнувший по всему телу – и Марк неожиданно понял, что это не фантазия.

У него и вправду получается.

Он ожидал, что сознание провалится в темноту, однако голова оставалась ясной, и он медленно открыл глаза.

Стены и мебель тряслись, словно он попал в центр беззвучного землетрясения. По стенам комнаты шла рябь, нанося им повреждения прямо на глазах: рытвины, выбоины, царапины. Обломки беззвучно падали на пол. В комнату залилась темнота, а противоположная стена быстро и молчаливо рушилась, как на ускоренной видеопленке. Вместе с ней в бездну провалились шкаф и письменный стол. Взгляду открылось небо, заволоченное густой синевой, и черные хищные дома на горизонте.

Марк поднял перед собой дрожащую руку. Мир продолжал безмолвно трястись и качаться, но рука оставалась статичным элементом в калейдоскопе вокруг. Тут рябь остановилась, и на уши опустился гул теневой ночи. Остерегаясь сразу подниматься на ноги, Марк пополз вперед на коленях. Он приблизился к обрыву и, цепляясь за его шершавые, осыпающиеся края, осмотрел голые ребра прилегающих домов, стрекочущих жучков на стене под собой, маленькие спиралевидные очаги вихрей на небе. Мягкая прохлада скользила по лицу, как шелковый платок.

Он едва ли мог в это поверить, но факт налицо. У него получилось. Теневой мир принял его, как родного, от одного только сознательного усилия сюда попасть.

Осталось всего ничего, чуть ли не с истерической иронией подумалось ему.

Найти одержимого Френсиса и вытащить наружу – и при этом остаться в живых.