Глава XXXIII

La paura è solo un'illusione

Глаза Горизонта

1693год

Место, которого нет

Горизонт «Никогда»

Было так холодно. На палубу в лужи крови, медленно кружась, опадали пушистые хлопья нескончаемого снега. Снег посреди бескрайнего моря. Холодно и красиво. Что ж, по крайней мере они не замерзнут здесь насмерть.

Она падала куда-то далеко вниз. В объятия соленого моря, служившего ей домом все эти годы. Она падала в воду и в тоже время лежала где-то на палубе. Тело было легким и неподвижным. Лицо забрызгала кровь, а снежинки прятались в ее волосах. Не такого конца она заслужила. И не такого ожидала.

А ведь они почти доплыли до проклятого русалочьего острова. Но госпожа Фортуна не была к ним милосердна. Иметь бы силу встать на ноги, чтобы развернуть корабль и продолжить путь. Вот только что-то впилось ей в живот, так больно...

Хортенсия смогла с трудом разлепить глаза, замечая, что шпага от штурвала впилась ей в живот, проткнув ее насквозь. Она буквально напоролась на дерево, которое с легкостью вспороло кожу и внутренности. Потому-то мокрые доски палубы и были так близко от ее лица. Потому-то и было так больно. Она тихо застонала, попытавшись изловчиться и самостоятельно избавиться от шпаги, но ноги лишь скользнули по доскам, а дерево еще сильнее впилось в плоть. Сил не хватало, чтобы выбраться из этой ловушки, в которую она, вероятно, попала при столкновении корабля с волной.

Она с трудом приподняла голову, обводя глазами участки палубы, докуда хватало глаз. На расстоянии протянутой ладони от нее лежало бездыханное тело Бернадетты. Под ее головой уже образовалась застывшая лужа крови, а распахнутые глаза с немым укором смотрели в небо, которое окрашивалось алым, прогоняя солнце за проклятый горизонт Никогда, словно бы оплакивая потерю.

Глаза не без труда нашли чуть поодаль и их. Два тела, казалось бы, сплелись в один клубок и не различить было, где ее руки, а где его ноги. Храбрый корсар лежал, вот только его шея была вывернута под неправильным углом. А сама Адель, которой отсрочили ее смерть, кажется, тихо всхлипывала и стонала, прижимая к себе остывшее тело. Или то ветер играет с такелажем и ей все мерещится?

Кровавая «Свобода» и ее мертвая команда. Единственный шторм, которого они не пережили. И все это случилось в то время, когда сама она могла прикоснуться к освобождению кончиками пальцев. Несправедливо.

Сделав последний тяжелый вдох, Хортенсия Обри подумала об отце с матерью и, слабо улыбнувшись, в последний раз закрыла глаза.

В кромешной тьме было много голосов. Они обволакивали ее, угрожали, хвалили и требовали. А еще вопрошали: любит ли она его? Ответ был очевиден. Но она не говорила его вслух. Знала, что если скажет это короткое слово, то он будет мертв. Они заберут ее корсара, не позволив ей даже спасти его.

– Я не люблю его. И никогда не любила.

Сердце пропустило предательский удар. Только бы не услышали. Только бы поверили. Произнести эти слова было тяжелее, чем бить кулаками и ранить языком.

Она ощутила во тьме его тяжелый взгляд. Почему никто из них опять не догадался взять свечу? Ей явственно представлялось, как был разбит лес его глаз вдребезги ее штормом. Она чувствовала, как разбила его сердце. И от этого хотелось выть и орать.

Ее язык всегда умел причинять боль. Гораздо более сильную, чем руки. Но, Господи, как же больно.

Но так было нужно. Ради его же спасения так было нужно сделать.

Прости. Прости, если тебе хватит смелости и мужества сделать это. Пойми. Не верь.

– Я тоже никогда не любил тебя. Ты – мой ночной кошмар, терзающий сердце.

Она умерла в миг, когда воздух пронзили эти острые слова. Впервые в жизни ей нечего было сказать в ответ. Она знала, что он лгал. Лгал, чтобы помочь и спасти. Ведь иначе те, кто притаились во тьме трюма, разлучат их навеки по разные стороны мира. Нужно было произнести эти ужасные слова вслух. Нужно было быть сильной.

Но, Господи, как же было больно от этих слов, казавшихся безумной правдой.

Впервые за долгие годы ее сердце пошло трещинами. Впервые за долгие годы из глаз полились горячие слезы. А незнакомцы, засмеявшись гортанно и хрипло, все равно принялись за дело. Когда Кортленд пронзительно закричал, у нее остановилось сердце.

Она ничего не боялась. Уже не боялась. Все самое страшное уже случилось с ней – она родилась, умерла и воскресла. Она пережила чудовищную трансформацию, смерть и потерю всего, что было так дорого ее сострадательному и доверчивому сердцу. И потому бояться ей было уже нечего. Она сама являлась воплощением страха. Кошмар, притаившийся в тени, терзающий душу и тело.

Ему было страшно. Она умирала у него на руках. Катрин умирала у него на руках, а он ничем не мог помочь ей, не мог облегчить ее муки. Мог лишь из раза в раз готовить куриный бульон и печь хлеб, умоляя ее съесть хотя бы половину тарелки. Она съедала лишь пару ложек, а после, слабо улыбаясь, опускалась на подушку и, сжимая горячей рукой его ладонь, признавалась в любви. Он знал, к чему все шло, знал, что еще одна ночь и лихорадка унесет ее жизнь. Но как бы не пытался он помочь ей, ничего не помогало. Ни одно лекарство не помогало улучшить ее состояние, а врач... Тот так некстати уехал в соседний город. И теперь она умирала. А ведь он помнил, как проявились первые признаки болезни, но ничего, черт возьми, не сделал с этим! Пустил на самотек и позволил болезни поселиться в ее организме.

– Катрин, – голос сорвался на хрип. Где-то в гостиной часы отбили полночь, дом был погружен во тьму, но в их спальне горела свеча. Он не мог спать, не мог отойти от ее постели. – Катрин.

– Скажи... скажи Розе, что я, – она закашлялась, даже не открыв глаз. Вряд ли слышала и понимала его сейчас. – Люблю ее. Моя девочка, мне так и не суждено увидеть, как она обретет свое счастье. Стив, обещай, что скажешь ей.

– Скажу, Катрин, я обещаю, – ему стоило больших усилий сдержать слезы. Дэйвис знал, что его супруга уже ничего не понимает и ей будет все равно на его слабость, но хотелось быть сильным. – Катрин, не уходи. Я же люблю тебя. Я жить без тебя не смогу, ты...

– Позаботься о ней. Я люблю тебя, Стив.

Она зашлась в приступе кашля, а когда тот прекратился, Стив не смог совладать со своими чувствами. Его дорогая Катрин покинула этот мир. Его страх потерять ее повторился вновь.

Ей было жутко почти каждый день работы в этом отвратительном месте. Но истинный животный страх завладел ею в тот миг, когда двоим мужчинам пришлось держать ее за руки. Она видела лицо Мадам, которая неспешно курила сигару и наблюдала за всем происходящим в своем кабинете. Первый удар по лицу разбил губу, а во рту что-то хрустнуло. Она коротко вскрикнула, попытавшись вырваться, вот только держали ее крепко.

– Будешь знать, как кусаться, дрянь. Продолжай, Джон, зубы ей больше ни к чему.

После того, как Джон методично, ударом за удар, выбивал ей зубы, ее лицо, особенно его нижняя часть, было опухшим и покрытым синяками четыре месяца. Четыре месяца она беззвучно рыдала в подушку, желая покинуть этот мир. И Орнелла была единственной, ради кого она из раза в раз о

Но вот теперь, когда зов проникал в разум и туманил его, а в голове всплывали воспоминания о том, что ей пришлось пережить в борделе, ей было тяжело противиться ему. Она ощущала соленые брызги на своем лице и желала обладать голосом, желала отомстить всем, кто подарил ей такую жизнь. И даже чей-то настойчивый мужской голос не мог остановить ее. А уж его хватка и подавно. Она рвалась к зовущим ее голосам. И ей было все равно на звучащие слова, даже имя подруги ничего не колыхало в ее душе. Она слишком устала.

La paura è solo un'illusione, il coraggio è una realtà – страх – это всего лишь иллюзия, смелость – это реальность (итальянский)

Какая же, ептвоюмать, тяжелая и невероятно страшная глава, зачем ты так со мной???