Старые раны

1

— Я сейчас сдохну.

— Попей еще.

Отхлебнув ледяной воды из стакана, облегченно вздыхаю и открываю глаза. Эстер сидит на софе рядом со мной, сложив руки на коленях.

— Спасибо, — хрипло благодарю я и передаю ей стакан. — Ты просто чудо.

— Как ты себя чувствуешь?

— Еще хуже, чем выгляжу. — Бросаю короткий взгляд в зеркало напротив и морщусь. Взъерошенные волосы, темные круги под глазами и панихидная похмельная радость в глазах.

— Зачем ты столько выпил?

Покачиваюсь на месте и пытаюсь напрячь память. Стыд обжигает щеки, и я опускаю глаза. Помню, что Вал уложила меня и ушла ругаться с Байроном по поводу громко чихающего генератора, который охотник зачем-то двигал туда-сюда, поднимая страшную вонь. Но самое страшное — я помню все, что случилось на балконе.

Сколько раз я представлял наш первый поцелуй? Как много вариантов признания в любви я перебрал, отбросив даже самые трогательные? В итоге просто упился самогоном и попер как трактор.

— Вспомнил? — тихо хихикает Эстер, заметив, как я покраснел. — Тебя на руках несли.

— Да это, собственно, не самое худшее. — Скручиваю в руках плед и откладываю его в сторону. — Кто меня укрыл?

— Тот же, кто тебя принес.

— Здорово. — Прокашливаюсь в кулак, чтобы скрыть волнение в голосе. — Где она?

— Пошла поискать что-нибудь похожее на лодку, — отвечает Эстер. — «Катран» разбился, если ты не забыл. Не хотелось бы застрять здесь без возможности вернуться на материк.

— Согласен, — откликаюсь я. — А Байрон и Терри?

— Отправились смотреть старые гнездовища белых цапель. Вал сказала, что раньше здесь был какой-то заповедник.

— Действительно был.

Поднимаюсь с дивана и чувствую, как в голове грохочут сотни наковален. Едва подавив желание стонать от тошноты и боли, я одергиваю мятую футболку и изо всех сил пытаюсь растянуть искреннюю улыбку.

— Как насчет прогуляться до психиатрической клиники?

— Что? — переспрашивает Эстер. — Клиники? Но зачем?

— Не знаю. — Я громко шмыгаю носом. — Просто у меня там остались дела.

— Бруно, какие дела?! Там может быть опасно!

— Да брось! — отмахиваюсь я. — Единственный, кого там стоит бояться — это гнилой потолок. Так ты со мной?

— А остальные... — Девушка напряженно смотрит в сторону двери.

— Они нас не потеряют. Мы очень быстро вернемся.

Запускаю руки в карманы джинсов и нащупываю левой рукой что-то маленькое, напоминающее пуговицу. Разжав ладонь, обнаруживаю белую таблетку, которой вчера там точно не было. Наклонившись и принюхавшись, улыбаюсь во весь рот.

— Что это? — спрашивает Эстер.

— Аспирин.— Я облегченно вздыхаю. — Можешь принести еще воды, пожалуйста?

— Конечно.

А говорила, что у нас ничего нет. Тихо смеюсь и смотрю на круглую таблетку. Обязательно поблагодарю тебя, когда мы снова увидимся.

2

Колокольня и лазарет вблизи выглядят еще хуже. Серый камень стен опутывают растения, обвившиеся вокруг ставен с пустыми выбитыми окнами. Возле главного крыльца коричневыми когтями сворачиваются вырванные корни, через которые приходится осторожно переступать. Входная дверь все еще держится на проржавелых петлях, однако открыть с первого раза ее не получается.

Когда я снова вижу камень этих стен, в грудь словно со всего размаха пинают ботинком. И никакая это не метафора, Морбатор помнил и не такие издевательства. И тело мое тоже ничего не забыло.

— Ты уверен? — встревоженно спрашивает Эстер. — Эта больница выглядит так, как будто вот-вот рухнет.

— Все будет хорошо, — тихо отвечаю я, обводя взглядом старый фасад здания.

Мы протискиваемся в приоткрывшуюся дверь и оказываемся внутри. Длинный больничный коридор с двумя лестницами, ведущими в восточное и западное крыло. Замираю на месте, вглядываясь в пыльный полумрак.

Сила воспоминаний ставит перед глазами совершенно другую картинку. В коридоре внезапно становится светло и сухо, сквозь большие окна на пол ложатся квадраты солнечного света. Тут и там снуют медсестры и врачи. На стойке — синяя чашка чая.

Им невдомек, что творится на тайном этаже клиники. Здесь пациентов убивает оспа, а там — чье-то раздутое эго. Я шагаю мимо бежевых стен, вдыхая запах больничного коридора и чувствуя тепло солнца на руке. От синеватой кружки исходит пар, где-то тикают часы, врачи переговариваются за моей спиной. Протягиваю руку, чтобы дотронуться до чашки.

— Бруно!

Сознание прочищается, рука рефлекторно стискивается, сжимая что-то острое. По пальцам струятся потеки теплой крови.

— Бруно! — Эстер хватает меня за плечо. — Ты меня слышишь?

Разжимаю пальцы. Керамический синий осколок чашки, покрывшийся пылью и грязью.

— Все в порядке, — дрожащим голосом отвечаю я. Осколок со звоном падает на пол. — В полном.

— Ты как будто в трансе, — испуганно говорит девушка. — Точно уверен, что хочешь тут бродить?

— Абсолютно. — Вытираю кровь об футболку. — Пойдем. Мне нужно на тайный этаж.

— Там может быть небезопасно.

— Если боишься, возьми меня за руку.

Протягиваю ей свою непострадавшую ладонь, и Эстер нехотя касается ее своей. Я понимаю причину ее беспокойства.

Но скверно сросшиеся кости всегда ломают заново.

Тайный этаж выглядит не так печально, как первый. Может быть, все дело в более прочной конструкции или полном отсутствии окон, в которые могли бы пролезть дикие ветви деревьев. Будто бы само время остановилось, слегка припорошив адский коридор небольшим слоем пыли.

Слева виднеется большая железная дверь. Зеленая краска облупилась, на двери выступили потеки ржавчины и грязи. От воспоминаний снова кружится голова. Сердце неприятно сжимается, ноги так и просят бежать, куда подальше. Тело вспоминает физическую боль, вбрызгивая в кровь адреналин. Но решительное сознание настаивает, что нужно взглянуть страху в лицо.

— Вот здесь. — Я протягиваю вспотевшую ладонь и указываю на лабораторию.

— Что?

— Тут меня пытали.

Эстер шумно выдыхает и качает головой.

— Бруно, давай не пойдем...

— Там ведь должно было что-то остаться, верно?

Останавливаюсь возле железной двери и смотрю на нее снизу вверх, словно выжившая букашка. Только вот ты не средство от тараканов, Вудсен. Ты мертвый старый ублюдок.

С силой ударив подошвой между двух створок, распахиваю лабораторию. Эстер взвизгивает от неожиданности и крепче цепляется за мою руку. Ее тонкие пальцы холодеют.

— Господи... — выдыхает она.

В поднявшемся облаке пыли перед нами открывается старая лаборатория. Посреди просторной комнаты стоит огромный железный стол, усеянный осколками, бетонными обломками и старыми железными инструментами. Скрипя цепями, над ним на сквозняке покачивается старая лампа. По выщербленным плитам потолка и пола бегут тонкие черные щупальца плесени. В углу комнаты замечаю раковину и до боли знакомый стул с изогнутыми железными щупальцами, торчащими на изголовье.

— Это... это то самое место? — спрашивает девушка.

— Да. — Мой голос дрожит. — То самое.

По ладони скатывается холодная капелька пота, и я осторожно вытираю ее о штанину джинсов. Под ногами хрустит отвалившаяся с потолка известка и пыль. Остановившись возле деревянного кабинета с документами, приоткрываю разбитую стеклянную дверцу. Названия папок почти не видно, макулатура сильно пострадала от времени и влажности.

— Исследования и статьи, — тихо бормочу я. — Полная коллекция доктора.

— Можно взглянуть?

Эстер тянет за истертый пожелтевший корешок и раскрывает папку. Прокашлявшись от взметнувшейся пыли, она осторожно перекладывает тонкие листы, испещренные ровным почерком главного врача. Пока Эстер занята делом, оглядываюсь по сторонам. На лабораторном столе стоит набор пробирок с разбившимся дном и небольшой алюминиевый черпак.

Помню, как однажды главврач заставил меня касаться разных металлов руками, чтобы выявить, на какой из всех у меня аллергия. Долго же до него доходило!

Зато удар серебряной печаткой по горлу я запомню на всю жизнь. Невольно вскидываю руку к единственной своей татуировке между ключиц, провожу кончиками пальцев по едва ощутимому рубцу на коже.

— Он просто чудовище, — тихо шепчет Эстер, перелистывая пыльные страницы. — Рассуждения о полезности лоботомии и электрического тока...

— Это ты только до теории добралась. — Я прерывисто вздыхаю, заметив у противоположной стены большой черный сейф с кодовым замком. — Меня больше интересуют личные дела его особых пациентов.

Взобравшись на железный лабораторный стол, я надменно скидываю ногами лежавшие на нем инструменты, останавливаясь на каждой чертовой пробирке.

Спрыгнув возле сейфа, наклоняюсь вперед, пытаясь различить цифры на замке.

— Здравствуй, дьявол. — Дотрагиваюсь до железного колесика и поворачиваю вправо и влево.

— Ты не сможешь его открыть. — Девушка возвращает папку обратно на полку. — Тут же замок!

Закрываю глаза, ныряя в бездну своих воспоминаний. Я не умею фильтровать то, что запоминаю, поэтому они наваливаются все сразу, словно огромное удушающее море. Дело за малым — нырнуть до самого дна за жемчугом.

Запах крови, спирта, паленой кожи. Мышечная боль, кровь, скопившаяся во рту. Ощущение голода, прикосновение солнца. Один длинный скрип. Маленький щелчок. Его левый локоть приподнимается. Еще один щелчок. Рука уходит вправо. Длинный скрип.

Моя рука шевелится, и что-то внутри замка громко скрипит. Тяжелая железная дверца приоткрывается. Выпрямившись, встряхиваю головой, прогоняя остатки наваждения.

— Откуда ты узнал код? — удивленно спрашивает Эстер, останавливаясь рядом со мной.

— Я сотни раз слышал, как он это делает.

— Слышал?!

— У оборотней феноменальная память на каждую минуту опасности. — Я тянусь за большой аккуратно перевязанной тесьмой папкой. — Вот и ты...

Дрожащими вспотевшими пальцами развязав тонкие ленты, раскрываю офисную папку. Здесь бумажные листы сохранились куда лучше. Положив папку на крышку сейфа, достаю самую увесистую стопку документов и перелистываю.

— Личные дела, — бормочет Эстер, заглядывая через мое плечо. — Только вот чьи? Что на них написано?

— Сильный иммунитет, уникальный состав крови, алмазный скелет, объем легких как у кита, — тихо читаю я, перелистывая страницы. — А тут вот человек с возможностью менять цвет сетчатки глаза.

— Погоди-ка. — Девушка хмурится. — Это личные дела... оборотней?

— Ага.

Откладываю в сторону три или четыре скрепленных бумажных листа и, наконец, натыкаюсь на очень знакомую фотографию. Руки дрожат так сильно, что приходится опереться на железную поверхность сейфа.

Со снимка на меня смотрит молодой парень с измученным лицом и потемневшими от злобы глазами. На шее и лице проступают фиолетовые вены, по шее бегут узоры шрамов и синяков, капилляры в глазах полопались. Челюсти крепко сжаты, даже сквозь снимок, казалось, можно услышать утробный рык и зубной скрежет. С ненавистью глядя в объектив фотокамеры, он словно подтверждает красную надпись во весь лист.

ОСОБО ОПАСНЫЙ ОБРАЗЕЦ. УНИЧТОЖИТЬ.

— Кто это? — спрашивает Эстер.

— Я.

Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом со своим отражением в полуразбившемся зеркале, висевшем справа на стене. По спине пробегают мурашки. Господи.

— Ты?! — Девушка в ужасе прикрывает рот рукой. — Невозможно...

— Ничего не изменилось. — Открепляю фотографию от личного дела и прячу ее в карман джинсов. — Кроме самой сути.

Эстер забирает папку из моих рук и принимается читать. Пока я продолжаю свои поиски в сейфе, девушка нашептывает строки из моего личного дела, словно не в силах держать тяжелые фразы внутри. Мне даже в голову не приходит, что такое читать не стоит никому.

— Бруно...

Поворачиваюсь, словно ошпаренный. Выронив из рук папку, Эстер смотрит на меня и всхлипывает как потерявшийся малыш.

— В чем дело? — Тут же подбегаю к ней и осторожно провожу по ее щеке тыльной стороной ладони. — Ну-ну, золотая моя...

— Бруно. — Она хочет сказать что-то еще, но ее душат слезы. Шагнув вперед, Эстер обнимает меня так крепко, будто тонет. Уткнувшись лицом в мое плечо, тихо рыдает.

— Ты чего, оно того не стоит... — Растерянно поглаживаю ее по спине.

— Это просто... просто ужасно...

Обнимаю ее и прижимаю к груди. Чувствую, как футболку пропитывают теплые соленые капли. Тихонько баюкая Эстер на груди, я нашептываю что-то успокаивающее. И чем я думал, когда передавал свое дело ей в руки?! Вспоминаю, что я просто не привык, чтобы меня жалели. Не привык к сочувствию и состраданию. Поэтому протянул ей эти старые бумаги как какое-то фактическое напоминание о Вудсене и его деятельности на этом острове. Совершенно при этом забыв, что за каждой страшной историей прячется чья-то искалеченная жизнь.

— Ты столько вынес, — шепчет она.

— Все это было очень давно, — спокойно говорю я и поглаживаю ее по волнистым светлым волосам. — Так давно, что и не вспомнить.

— Ты все помнишь. — Она всхлипывает и смотрит мне в глаза. — Поэтому мы здесь.

Поднимаю взгляд к потолку. Вспоминаю, как молодой цеплялся взором за эту известку, пытаясь не умереть или хотя бы надеясь пробраться отсюда до самого рая напрямик. Барьер, державший все воспоминания внутри, рушится. Горькая обжигающая волна наполняет меня изнутри. То, что творилось в стенах этого этажа, трудно назвать человеческой жестокостью.

Зверские пытки, придуманные самим дьяволом.

— Все остальные... — шепчет Эстер. — Где они?

— Остальные, — эхом откликаюсь я.

Нас было немного. Всех поймали в одном лесу. По молодости, по глупости, по незнанию. Кем были эти другие?

Джо, лежавший рядом со мной с обожженной кожей и дышавший на счет.

Майерс, которого похоронили после якобы неудачного эксперимента. Его могила продолжала шевелиться еще три дня после похорон, а доктор фиксировал день, когда все стихло.

Питер и Лоуренс, запертые в комнате с открытой трубой, сквозь которую струился полупрозрачный дым. Братья, которые любили друг друга так сильно, что отказались расставаться до самого конца.

Маленький Штепан, которого оперировали без наркоза. Его крики до сих пор будят меня по ночам.

Молодые девчонки и ребята, которые в чьем-то высокомерии не заслужили права на жизнь.

— Умерли. — Я сдерживаюсь из последних сил. — Они все умерли.

Девушка коротко кивает. Выпустив ее из объятий, снова поворачиваюсь к сейфу, выбитый из равновесия и смытый волной ярости и бессилия.

Как бы сейчас сказала Вальтерия, я милосердно умолчал о самом главном.

Вытянув еще три папки, обнаруживаю то, что так долго искал. Внутреннее чутье подсказывало не трогать, но я просто не мог противиться.

— Вот он. — Достаю книжицу и сдуваю с нее слой пыли. — Наконец-то.

Девушка даже боится спрашивать, что такое я нашел. Сжавшись позади меня, она с ужасом взирает на большой ежедневник в красной кожаной обложке. Отстегнув ремешок, раскрываю книгу и убеждаюсь, что в руки попала летопись дьявола.

«Записки доктора Вудсена»

— Его личный дневник, — тихо бормочу я, перелистывая тонкие страницы.

— Дневник... главврача?

— Если хочешь, прочитаю кое-что вслух.

Я вижу, что она колеблется. Это выше ее сил. Но утаивать все до самого конца у меня не получится. Пускай она хотя бы даст свое согласие на то, чтобы ее впустили в эти мрачные закоулки воспоминаний.

И, несмотря ни на что, Эстер уверенно кивает.

— В Европе настроения сейчас неспокойные, поэтому я планирую оставить завершение исследований до лучших времен. — Прокашливаюсь и продолжаю. — В лазарете на острове Морбатор мне удалось развернуть немыслимую научную лабораторию. Для своих опытов я использую слабых разумом отщепенцев и беспризорников. Более того, мне посчастливилось наконец-то познакомиться с низшими существами, несправедливо одаренными сверхспособностями.

— Низшими существами, — повторяет Эстер и прикрывает глаза. — Господи.

— Расходный материал мне поставили с ближайшего прибрежного городка... —Останавливаюсь, потрясенный формулировкой «расходный материал». — Долгая жизнь им не положена по регламенту исследования (поддержание свежести образцов). К сожалению, алтарь науки всегда был залит кровью.

— Ублюдок, — цедит Эстер.

— Мои подопытные — странные существа с любопытно устроенной центральной нервной системой, способной влиять на синтез клеток всего организма. Я называл данный феномен врожденной ликантропией, позволяющей животному оставаться практически бессмертным. Но самым занимательным считаю их способность обращаться в антропоморфных существ, которых обыватель назвал бы оборотнями. — Прерываюсь, мне не хватает воздуха. — В лихорадочном бреду подопытных я услышал, что помимо них существует более могущественный подвид с психическим помешательством, концентрирующимся вокруг вкуса крови. Этот подвид враждует с так называемыми ликантропами... Вот тут-то ты и ошибся, тварь.

— Это он о вампирах? — спрашивает Эстер.

— Да, о них самых. — Перелистываю страницу. — Ему не удалось поймать ни одного.

— Почему вы не убили Вудсена, когда обращались в оборотней?

— Не хватало сил, — тихо поясняю я и пожимаю плечами. — От голода и боли многие сходили с ума. Некоторые не могли двигаться. Об обращениях и речи не шло, организм был измотан. Охрана у Вудсена была превосходная, он вооружал их серебряными патронами.

— Вас и правда можно убить серебром?

— Нет, но ходили слухи о более мощных разработках. По словам Вудсена, одна такая волшебная пулька могла уложить меня на лопатки и убить минуты за три. Не знаю, нашел он способ их изготавливать или нет. Интересоваться у самого Вудсена желания тоже не было. Сама понимаешь, на ком бы ее проверили в случае успеха.

— Прости, — сдавленно откликается девушка.

— Все нормально. Мне продолжать?

Эстер кивает.

— День и ночь я разыскиваю образец так называемого вампира, однако мои наемники сбиваются с ног. Расходники ликантропов перестают радовать, они оказались гораздо умнее лесных животных, которыми я их считал. Из клиники не раз затевался побег, организованный образцом номер тринадцать. Самый отвратительный, мерзкий и доказывающий, что убийство — это то, что течет по венам низшего существа. Очень приятно, Вудсен.

— Приятно? — Девушка непонимающе вскидывает брови. — Ты о чем?

— Образец номер тринадцать — это я.

— Ого...

— Дальше он пишет про то, что хочет позаимствовать антитела из крови низшего существа для создания будущей вакцины от оспы. — Я фыркаю. — Но это же бред, он никогда этим не занимался! Господи, сколько еще народится на этой планете врачей, которые будут прикрываться исследованиями и мучить все, до чего дотянутся?

Пролистываю дневник до самого конца и останавливаюсь на записях, сделанных перед самой смертью.

— Вот, это уже интересно. Не все коллеги одинаково поддерживают меня. Если бы можно было выразить всю ненависть к гребанной вирусологичке из отделения сирых с оспой, я бы исчиркал все страницы. Это чертова Вальтерия Рихтенгоф, чьи исследования я хотел бы забрать с холодного трупа. Мне неизвестно, где она получила блестящее образование, но свой авторитет я подрывать не позволю. Уже который месяц она добивается успешного финансирования своего лазарета и тайно помогает низшим бежать или выживать в лабораторных условиях. И откуда она пронюхала про мои эксперименты?! Не уверен, но могу догадываться, кто выводит из строя мои газовые камеры. В прошлый раз загорелось восточное крыло со всеми камерами разом, а моих людей в это время кто-то запер в подвале. Потом каким-то образом в камеры низших попала свежая еда и медикаменты. Это продлило жизнь многим образцам, сорвав несколько важных экспериментов и нарушив регламент. Никогда не поверю, что кому-то есть до них дело, но я уверен, что во всем виновата эта чертова лепила. Сплю за закрытой дверью, но каждый раз слышу чьи-то шаги в коридоре. Если бы не охрана, она бы давно со мной покончила, и это никакая не паранойя. Сместить ее с должности не представляется возможным, а значит я обязан убить ее, если появится шанс. Господи, с каждой строчкой люблю ее все сильнее и сильнее, могу и лопнуть, я ведь не знал, что... Ой.

— Не волнуйся, я никому не скажу.

— Ей главное не говори. — Хмурюсь, смущенный своей внезапной искренностью.

— Она так переживала за вас, рисковала собой. — Эстер умиленно улыбается. — Откуда она узнала?

— Это же Рихтенгоф. Она всегда все знает.

— Это точно! — Девушка кивает на дневник. — Что там еще?

— Все это время ответы были у меня под носом. Лазарет, который я считал закрытым, оказался наполненным врагами. Рихтенгоф бежала с образцом номер тринадцать, остальные немногие выжившие также смогли воспользоваться паникой. Тринадцатый и чертова Рихтенгоф — оба низшие существа, состоящие в сговоре. Причем вирусолог оказывается на целую ступень эволюции выше. Это вампир, которого я так долго выискивал по всему материку. Ценнейший образец в ее безвозвратно утерян. Все пропало.

Эстер злобно ухмыляется.

— На этом его песня была спета? — спрашивает она.

— Ага. — Я перелистываю пустые страницы дневника, убеждаясь, что это конец. — Прости, прощай, доктор. Ходят слухи, что его кто-то скинул с крыши. Санитары, наверное. Или сам.

Отшвыриваю дневник обратно в сейф и потираю уставшие глаза. Сердце колотилось о ребра как сумасшедшее, дыхание сбивалось, на лбу выступила холодная испарина.

— Бруно.

— А?! — Отнимаю руки от лица слишком резко. — Что?

— Пойдем домой. — Эстер тянется ко мне и мягко берет за руку. — Тебе нужно отдохнуть.

Тупо киваю, не в силах ничего ответить. Я безумно благодарен за то, что она сейчас со мной.

Одному этот груз было бы нести гораздо тяжелее.

3 (Много лет назад)

— То есть смерти ты не боишься? — Вальтерия прищуривается и барабанит по тугому натяжению каната, за который стул привязан к крыше. — Новая философия или просто стальные нервы?

Вудсен хмыкает и смотрит ей в глаза. Стоило отдать ему должное — ублюдок чувствовал такую безнаказанность, что даже столкновение со своим злейшим врагом на крыше колокольни, казалось, не могло выбить почву у него из-под ног.

— Неужели ты решила, что мои люди тебя не остановят?

— Хочешь наклоню тебя поближе, если тебе не видно. — Она осторожно ставит начищенный ботинок на краешек сиденья стула и скалит зубы. — Там никого. Ни оборотней, ни твоих санитаров.

— Меня не убить, — самодовольно говорит Вудсен. — Кровь образца номер тринадцать течет в моих венах.

— Идиот, ты думаешь, что можно поставить человеку прививку от смерти?

Он молчит, но напыщенность в глазах тает в одно мгновение.

— До сих пор веришь в городские легенды? — полушепотом спрашивает Вальтерия. — Думаешь, что, замучив парня и забрав у него кровь, ты сможешь перенять его живучесть? А мне казалось, что ты ученый.

Вудсен смотрит на Рихтенгоф с нарастающим ужасом в глазах, всеми силами желая, чтобы та замолчала и прекратила рушить его надежды. Так выглядит загнанный в угол зверь, все еще сопротивляющийся, но уже лишающийся возможности сбежать из захлопнувшегося капкана.

— Тебе страшно. — Вальтерия оскаливает зубы, в глазах разливается адское пламя ненависти. — Это хорошо. Бруно отличный парень. Представь, он просил не марать об тебя руки. Но мне почему-то захотелось испачкаться в крови по локоть.

— Я не верю тебе, Рихтенгоф, ты врач! — Вудсен брызжет слюной, глаза его сверкают бессильной яростью. — Ты давала клятву Гиппократа!

— А ты не сомневайся, — без тени эмоций на лице откликается Вальтерия. — Я ее придерживаюсь. А вот ты...

— Тварь!

Она с силой дергает канат, и стул предательски скрипит на краю крыши, грозясь сию же секунду сорваться вниз.

— Следи за языком, — тихо предупреждает она.

— Или что? — язвительно интересуется Вудсен, однако его голос предательски дрожит. — Скинешь меня вниз?

— Я не убийца. Но могу оставить тебя болтаться здесь на недельку-другую.

— Тогда я приду за тобой. — Вудсен буквально трясется от злости. — Приду точно так же, как за этими лесными идиотами. Спроси у Тринадцатого про мой удар серебряной печаткой в горло. Думаю, ты впечатлишься и будешь ждать, пока мы снова встретимся.

Вальтерия наклоняется почти вплотную к его лицу, и охотника наверняка обдает холодным дыханием вампира.

— А ты так в себе уверен?

Он пытается что-то ответить, но хищные бездонные глаза вампира пригвождают его к деревянному стулу. Рихтенгоф слегка приоткрывает плотно сжатые губы, и среди ровных зубов поблескивают два длинных крепких клыка.

— Я бы могла выпить тебя до капли, оставив на крыше засыхать то, что от тебя останется, — тихо шепчет она. — Проблема в том, что ты мне противен.

Она быстро выпрямляется и отворачивается, потирая бледные запястья. Словно пытаясь сдержать животную ненависть древнего существа, внушающего первобытный страх одним своим взглядом.

— Расскажешь Тринадцатому про свой дневник?! — выкрикивает Вудсен. — Про то, что ты сама исследуешь? Или хочешь просто забрать мой образец?

— Что ты...

— Не притворяйся, что не хочешь попробовать выбить мальчишке мозги. Все вы закончите на том свете, выродки.

Последний гвоздь в крышку гроба. Вальтерия резко разворачивается, и ее начищенный ботинок в мгновении оказывается на груди мучителя. Слышится жалобный хруст каната.

— Что ж, Вудсен, в таком случае, ты первый.

Оглушительнее крика ученого в ночной тишине кажется только треск рвущейся веревки.

4

— Ты не против, если я закурю?

— Не против.

Дрожащими руками извлекаю из кармана ту самую пачку сигарет, которую утром нашел в прихожей рыбацкой хижины, и чиркаю зажигалкой. Знакомый горький запах расслабляет, и я прикрываю глаза, с удовольствием затягиваясь. Мы сидим на каменном крыльце лечебницы, отдыхая от пережитого.

— Ты куришь? — спрашивает Эстер.

— Только когда перенервничаю. — Покручиваю сигарету в пальцах. — А меня как будто пропустили через мясорубку. Кошмарное место.

Девушка оборачивается на мрачные стены лечебницы и ежится.

— Согласна.

— Огромный контраст между двумя жизнями. — Я протягиваю руку, указывая в сторону горизонта. — Там всегда будет сыто и спокойно. А здесь — запах боли и смерти. Если бы не Вал, гнить бы мне в этой лечебнице.

— Если бы не эта лечебница, вы бы с ней никогда не встретились. — Девушка поглаживает меня по плечу. — Как это случилось?

— Как случилось что?

— Как вы познакомились?

Снова задумчиво затягиваюсь и со смехом выпускаю дым через нос.

— Рихтенгоф заглянула ко мне в палату и сказала, что хочет вытащить отсюда. Это было после нашего короткого разговора. Она знала, как с нами обращаются. Прекрасно понимала, что спасать почти некого, а охрана караулила каждый оставшийся образец. — Еще одна долгая затяжка. — Я знаю, что Вудсен как коршун оберегал свой этаж. Прийти на помощь оборотням было просто невозможно. Но она все равно это сделала.

— Как вы бежали?

— Ночью. Устроив массовый погром во всем лазарете. Во время побега мне выстрелили в спину серебром.

— Серьезно? — ужасается Эстер.

— Ага. Перед Вал неудобно.

— Почему?

— Потому что Бруно на моих глазах превратился в громадное чудовище, которое пришлось усмирять, не нанося увечий.

Мы с Эстер подскакиваем и оборачиваемся. Возле восточной стены лечебницы стоит Вальтерия. Прислонившись к серому камню, она сурово смотрит в нашу сторону.

— Упс. — Я тушу сигарету и выбрасываю ее в кусты. — Привет!

— Привет?!

Рихтенгоф сокращает расстояние между нами, и мы с Эстер непроизвольно сжимаемся как нашкодившие дети.

— Подвиньтесь.

Послушно разъехавшись в разные стороны, мы позволяем вампиру сесть посередине. Аккуратно одернув брюки, она требовательно протягивает мне ладонь, даже не глядя в мою сторону.

— Что опять?! — громко спрашиваю я.

— Сигарету, — тихо подсказывает Эстер.

— Ах, да. — Шарю по карману и извлекаю пачку. — Извиняюсь. Держи.

— Благодарю. — Зажав ее в зубах, Вал чиркает спичкой. — Так намного лучше. А теперь расскажите, почему вы никого не предупредили и ушли на другой конец острова...

— Вал, ну пожалуйста.

— ... в этот чертов полуразвалившийся комплекс плесневелых коридоров. — Она с удовольствием затягивается, совершенно меняясь в лице. — Будь добр, напомни мне, чтобы я бросила.

— Обязательно, — быстро откликаюсь я.

— Спасибо.

Мы молча сидим на крыльце, глядя на бесконечное море, плескавшееся где-то далеко впереди. Вытянув длинные руки, Вал покручивает запястьем, аккуратно стряхивая пепел.

— Не лучшее место для прогулок, — говорит она, зажимая сигарету в зубах. — Если хотите уединиться, то в вашем распоряжении весь остров, который не норовит рассыпаться на глазах.

— Все... все совсем не так. — Эстер краснеет. — Бруно просто попросил сходить вместе с ним.

— Бруно ведь не может попросить того, кому падение гнилых балок не грозит сотрясением мозга. — Рихтенгоф поворачивается, выдыхая дым прямо мне в лицо. — Правда, Бруно?

— Как ты нас нашла? — спрашиваю я.

— А куда еще тебя нелегкая могла принести?

— Мы ведь могли пойти с Байроном смотреть журавлей.

— Цапель, — резко поправляет вампир. — Белых хохлатых, мать их, цапель.

— Какая к черту разница?! — Я закатываю глаза.

Вал открывает рот, чтобы резко мне возразить, но Эстер ее опережает.

— Ты нашла лодку? — внезапно спрашивает она.

Сгусток напряжения, повисший между нами, тухнет. Вампир слегка расслабляется и в последний раз удовлетворенно затягивается.

— Нет. — Рихтенгоф тушит окурок об каменную ступеньку. — Зато я постоянно чувствую чье-то присутствие, но не могу понять, чье.

— Ты о дешевом дезодоранте? — уточняю я.

— О нем самом. — Вал задумчиво барабанит пальцами по коленям. — Запах очень сильный, как будто кто-то временно приплывает сюда по каким-то причинам.

— Как думаешь, кто это может быть?

— Понятия не имею.

— Может, охотники? — предполагает Эстер. — Или туристы-экстремалы?

— Вполне возможно, — соглашаюсь я.

Вал хмыкает и качает головой.

— Когда людей настоятельно просят не соваться куда-нибудь, то именно туда их и тянет. Что за методы от противного?

— Адреналин, Вал. — Я поднимаюсь и отряхиваю джинсы. — Люди ищут острых ощущений.

— Рисковать невероятно хрупкой жизнью ради забавы. — Вампир пожимает плечами. — Не понимаю.

Мы возвращаемся домой по небольшой протоптанной тропинке. Почти всю дорогу до хижины молчим, погружаясь в свои собственные мысли и лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Солнце затягивают грязно-пепельные облака, и лес погружается в прохладную меланхолию. Шепот ветра и пение птиц разливаются в ласкающем ухо миноре. Сердце в грудной клетке постепенно успокаивается, дурные мысли отступают в сторону, когда мы отходим все дальше от лазарета. Конечно, я еще не раз встречусь с демонами в ночных кошмарах, но сегодня с меня, похоже, хватит.

Байрон и Терри еще не вернулись — явно увлеклись своими исследованиями цапель. Эстер отправляется в примитивно сколоченный самодельный душ, чтобы смыть с себя тяжелые переживания и пыль, налипшие на нее в психиатрической лечебнице.

Доковыляв до второго этажа, я плечом открываю балконную дверь. В дневное время отсюда открывался прекрасный вид на лес, а воздух пахнет зеленью и морем.

Постукиваю по деревянным перилам и вспоминаю, как изящно выписывал ногами вензеля вчера ночью. Как мы целовались возле этой самой стены. Залившись краской, опускаю голову и виновато улыбаюсь. Определенно не лучшая обстановка была.

Рука так и тянется к пачке сигарет в кармане джинсов.

Все, что угодно, только не эта скверная привычка.

Железные петли за моей спиной тихо скрипят и смолкают, словно кто-то только что попытался выйти и передумал.

— Рихтенгоф, вернись немедленно! — кричу я.

Дверь снова приоткрывается.

— Не хотела вырвать тебя из потока мыслей. — Вампир тоже проходит на балкон и останавливается рядом.

— Я ни о чем не думаю. Просто стою.

— В одиночестве?

Открываю рот, чтобы что-то ответить и отмахиваюсь. Очередной приступ косноязычия.

Вампир пожимает плечами и извлекает из кармана мятую пачку сигарет. Мечтательно покручивая ее в руке, смотрит куда-то в сторону горизонта.

— Даже не вздумай, — ворчу я.

— Это очень помогает стимулировать мозговую активность.

— Нет, Вал, если твой мозг станет еще активней, ты лопнешь. — Выдергиваю сигареты из ее ладони и засовываю в карман джинсов. — Я обещал, что не дам тебе больше курить.

Она нервно сжимает и разжимает кулаки, словно оставшись без единственной опоры.

— Интересно, а как на кое-ком сказывается литр лютого пойла, найденного в рыбацкой хижине?

— Будешь пытаться меня подковырнуть? — Я вздыхаю. — Ладно, прости, я вчера немного перебрал.

— Немного, — фыркает Вал.

— Хорошо, я много перебрал. Зато я помню все от и до.

— О-о...

— Хочешь поговорить об этом? — Прищуриваюсь, заглядывая в недовольный мрак ее глаз. — Я даже не ожидал от тебя такого порыва.

— Благодарю. — Вал сглатывает и крепче стискивает кулаки.

— Ты так быстро увидела в моих глазах... ну...

— Я хорошо разбираюсь в физиологии и представляю, как эмоции могут влиять на организм.

— Это было не физиологично, а потрясающе, Вал. — Широко улыбаюсь.

Она молчит и хмурится, не зная, что мне ответить. Нервно притопывая левой ногой, старается не встречаться со мной взглядом. Такая поза могла означать только то, что я был прав.

— Я сегодня нашел свое старое личное дело. — Решаю перевести тему, чтобы вампир не напрягалась так сильно. — Там, в лечебнице.

— Серьезно?

— Даже прихватил с собой фотографию. — Я запускаю руку в карман джинсов и извлекаю маленькую карточку. — Хочешь взглянуть?

Не отвечая, вампир рывком выхватывает фотографию из моих рук и впивается в нее изучающим взглядом. В глазах что-то загорается и гаснет, словно она тоже поддается приступам меланхолии и тонет в воспоминаниях.

— Таким я тебя и помню, — тихо говорит Вал. — Голодным, уставшим и одиноким.

— И чудовищным, — добавляю я. — Можешь называть вещи своими именами.

— Прямолинейность — одно из моих ценнейших качеств. Не вижу на фотографии никакого чудовища.

— Любому захочется убить тварь с этой фотки. Во мне было столько ненависти, что она просто вскипала в венах. Ты просто хорошо знаешь меня, поэтому защищаешь.

— В те времена я тебя не знала. — Рихтенгоф покручивает в руках фотографию. — И мне не хотелось тебя убивать. Я просто знала, что, пройдя через боль, пытки и смерть товарищей, человек ломается изнутри.

— Я не человек, Вал.

—Ты был гораздо человечнее того, кто сотворил с тобой все это.

Она бережно прижимает снимок к губам, крепко зажмурившись. От шока я пропускаю вдох, а Вал тем временем медленно открывает глаза и протягивает руку и, словно на медицинском осмотре, касается моей татуировки, тонкой змеей переплетавшейся на обеих ключицах.

— Что? — Я нагибаю голову, чтобы посмотреть, куда она показывает. — Что ты там увидела?

— Ты ведь сделал ее, чтобы не было видно шрама от удара серебряной печаткой.

— Как ты...

— Просто знаю и все. — Вал опускает руку и вздыхает. — Ты никогда не был злым, Бруно Джексон. Ты была испуганным, голодным и несчастным. Ты отчаянно хотел жить.

— До сих пор в голове не укладывается, что люди могут так вести себя с теми...

— Кто не похож на них самих? — Вал пожимает плечами. — Очень хорошее замечание, раздумываю над ним уже не одно столетие. В каждой войне находится подавляемое звено, в каждом противостоянии появляется жертва. Враг номер один, травлей которого заняты лучшие умы.

— Есть причины?

— Иррациональная ксенофобия. — Заметив мое недоумение, вампир торопится пояснить. — Немотивированная агрессия и нетерпимость к тому, кто отличается. Первый признак ограниченности и скудоумия.

— Доктор Вудсен не был тупым.

— Еще как был. — Вал морщится. — Когда этот дефективный раскрывал рот, я хотела забить ему туда ведро.

— Какие фантазии... — Я усмехаюсь, но вампир моего хорошего настроения не поддерживает.

— Сначала я хотела устроить тебе за то, что ты пошел в лечебницу и потащил за собой Эстер. Но сейчас понимаю, что тебе это пошло на пользу.

— Правда?

— Конечно. В конце концов, если я говорю тебе куда-то не соваться, ты делаешь все, чтобы оказаться там в самое ближайшее время.

— Я не маленький мальчик. У меня есть свой котелок для принятия решений.

— И они гораздо правильней моих. Они основаны не на логике, а на верно выбранном эмоциональном порыве. Мне это недоступно.

— Ого... Спасибо.

— Только в следующий раз попроси меня, а не хрупкого человека.

— Я не думал, что ты захочешь возвращаться в этот кошмар. — Опускаю глаза и задумчиво смотрю на свои перепачканные пылью кеды. — Мне известно, как сильно ты его ненавидишь.

— Если для тебя это важно, то я бы пошла, ни секунды не сомневаясь.

Вал не шутит, ее слова звучат серьезно. Не отводя от меня пронзительного взгляда, она стоит напротив, все еще стискивая в пальцах фотоснимок.

— А ведь в тот раз я тебя тоже не послушался. — Слабо улыбаюсь. — Когда мы выбрались из лечебницы, и ты сказала, что не нужна тебе никакая стая.

— До самой смерти будешь мне это припоминать?

— Нет, просто...

— Меня слегка обескуражило твое превращение, — с нажимом говорит Вал. — До этого мне не приходилось иметь дело с рассвирепевшим оборотнем, которого я должна обезвредить и не поранить еще больше.

— Вообще-то о последнем речи не шло. Ты могла меня пристрелить.

— Разумеется, могла.

Повисает пауза. Вал хмурится и нервно переступает с ноги на ногу. Когда в ее сердце скапливалось слишком много противоречивых чувств, она не знала, как себя вести.

— Спасибо тебе, — внезапно говорю я.

— За что?

— За аспирин и за... — Мои глаза наполняются слезами, поэтому приходится быстро отвернуться. — Ты спасла мне жизнь. Вытащила из лечебницы. Не дала умереть.

Вал молчит, но я спиной чувствую, как она улыбается. Ее хорошее настроение — явление такое же редкое, как и солнечное затмение.

— И спасибо, что не дала мне сгнить от одиночества, — с трудом заканчиваю я, закрывая глаза.

— И тебе спасибо, Бруно Джексон. — Она осторожно обнимает меня со спины и нежно целует в шею, запуская целую волну мурашек по позвоночнику. — За то же самое.

5

— Вернемся к традициям жизни на открытом воздухе! Какие страшные истории вы знаете, ребятишки? – Байрон подбрасывает еще веток в костер. Над пламенем проносится сноп ярких искр. — Природа вокруг нас уже есть. Чем не повод вспомнить молодость возле открытого огня?Рихтенгоф тяжело вздыхает и устало подпирает голову рукой.

— Когда Вальтерия была молодой, огонь еще не изобрели, — хихикаю я, но вампир не обращает на меня никакого внимания, продолжая безразлично смотреть в костер. Эстер бледнеет.

— Если Бруно сейчас вспомнит свою молодость, то я неделю не засну. — Она плотнее кутается в плед, который принесла с собой из хижины.

— Не пугай людей. — Я смеюсь. — Возле костра принято рассказывать что-то такое, что...

— Я не ношу нижнее белье.

Рихтенгоф говорит это настолько безразличным голосом, что сначала повисает секундная пауза, а потом все заливаются громким хохотом.

— Золотко, а ты уверена, что это страшная история? — Байрон снова коротко хохочет и подмигивает. — Звучит очень обольстительно.

— Какое обольстительно?! Какое золотко?! Не забывай, в какую сторону флиртуешь, я тебя старше на полтысячи лет.

Байрон краснеет, а Эстер смеется.

— Слушай, почему нет? — спрашиваю я, поворачиваясь к Рихтенгоф. — Это же удобно!

— Ты в своем уме? — Она прокашливается. — Когда я пришла к людям, то еле привыкла к тому, что тело постоянно должно быть чем-то покрыто. Про нижнее белье даже говорить не хочу.

— Гийом вроде бы не ходит голый...

— Жаль, — как бы невзначай вздыхает Эстер, явно вспоминая не только его сапфировые глаза.

— Ходил. — Вал отмахивается. — Они все ходили. И много ли изменилось с тем, что они где-то нашли эти отвратительные шелковые накидки, которые с одним порывом ветра взлетают к ушам?

— Тогда почему костюмы и рубашки? — не унимаюсь я. — Разве кроссовки и футболки...

— В мое время я была благодарна туфлям и брюкам, начала их носить еще до того, как первая девушка села верхом на лошадь, — перебивает вампир. — Мне больше ничего не нужно, благодарю.

Какое-то время мы сидим, молча глядя на танец искр над костром.

— А мы с родителями и братьями ходили к реке, — весело и громко говорит Байрон, перепугав всех своей неожиданно начавшейся историей. — Разбивали палатки, готовили на открытом огне. Потом, когда мама и папа уходили, мы с парнями рассказывали друг другу страшилки.

Эстер улыбается.

— Интересно, чем можно напугать вампира? — Она слегка наклоняет голову. — Рассказами об осиновых кольях и чесноке? Это страшно?

— Страшно — это Бруно, разливающийся песнями Уитни Хьюстон. — Вальтерия снова безразлично смотрит в костер.

— Это была всего лишь распевка! — громко возражаю я.

— Больше похоже на агонию.

— Отстань. Не хочу больше с тобой сидеть.

— И воздухом моим не дыши.

— И не буду. — Стараюсь не рассмеяться, краем глаза замечаю, что Рихтенгоф тоже ухмыляется.

— Мечтаю поймать букет на вашей свадьбе, — выдыхает Эстер и тут же осекается, встретившись с нашими недоуменными взглядами. — Простите, не удержалась...

— С ними всегда очень весело, — отзывается Байрон. — Терри, подай, пожалуйста, палку.

Мальчик протягивает охотнику длинный прут, и Хэлл принимается ворошить поленья в костре. Еще один сноп ярких искр взлетает в воздух, оранжевым всплеском рассыпаясь в синем полумраке.

— Так мы будем рассказывать страшилки? — спрашивает Терри. В его глазках загорается интерес.

— Конечно, братец. — Я подмигиваю мальчишке и поворачиваюсь к Хэллу. — Байрон больше всех рвался, он и начнет.

Охотник поправляет белую борцовку и почесывает подбородок массивной рукой.

— Что б вам такого рассказать... — Он усмехается. — Ага, знаю кое-что. Мы как-то раз с братом пошли на рыбалку. Сидели у реки, держали удочки, болтали себе, никого не трогали. Вдруг... на другой стороне озера появилась фигура. Худющая такая, белесая! Мы сначала не догадались, кто это. Потом присмотрелись — длинное платье, волосы до пояса. Утром у отца узнали, что на реке была утопленница, и это, кажись, она самая и была.

— Самое настоящее привидение? — удивленно спрашивает Терри.

— Я тебе клянусь! — горячо восклицает Байрон. — Мы перетрухали, больше туда рыбачить не ходили.

— Бояться нужно не мертвых, а живых, — говорит Вальтерия. - Бестелесная оболочка — это последнее, что должно пугать вас в мире, где водятся изуверы и психопаты.

— А ты хоть раз видела привидение? — спрашивает Хэлл.

— Ни разу.

— За все годы...

— Ни разу, Байрон.

— А я вот видел. — Поворачиваюсь к вампиру. — Помнишь те развалины крепости?

— Помню.

— Там так страшно было, жуть! — Морщу нос, вспоминая мрачное подземелье с кандалами и мхом. — Мне казалось, что откуда-нибудь должно страховидло какое-нибудь вылезти. Ну, собственно, оно и вылезло.

— Меньше надо было пить для храбрости.

— Я всего-то пару глотков, не ври!

— Ты каждый раз так говоришь. А потом я несу тебя домой.

— Не гунди! — отмахиваюсь я и снова поворачиваюсь к друзьям. — Потом в тумане мы что-то увидели. Похоже то ли на вурдалака, то ли на призрака... Я так и не разобрал.

— А что вы делали на развалинах крепости? – спрашивает Элин.

— Соседи Бруно попросили помочь, — отвечает Вальтерия. — Неблагополучная многодетная семья, воспитывающая особо трудного подростка, постоянно убегающего бог весть куда. Дело шло к Самайну, и я решила, что он со своими приятелями забрался куда-нибудь на окраины города.

— Да туда даже я побоялся бы соваться! — Качаю головой. — Мы их там не нашли. Зря только нервы трепали.

— И где он в итоге оказался? – интересуется Байрон.

— В наркопритоне. — Вал пожимает плечами. — Предсказуемая молодежь.

Эстер с интересом смотрит на вампира, обхватив руками колени.

— Помнишь еще что-нибудь?

— У меня очень обширная медицинская практика. Если хочешь поседеть в свои двадцать восемь — вспомню самые уникальные случаи.

— Не надо, ласточка, мы жить хотим. — Поглаживаю свою мрачную древнюю любовь по плечу, она как будто даже двигается ближе к моей руке. — Я лучше послушаю байки бойскаутов.

Наконец Байрон решает обратиться к самому младшему, хлопнув Терри по спине и приобняв за плечи.

— А ты бы хотел отправиться в лагерь бойскаутов?

Мальчишка пожимает плечами, явно не знакомый с традициями палаточных городков.

— Пацан ориентируется в лесу лучше, чем ты. — Я смеюсь. — Ему бы сразу в рейнджеры, как подрастет.

— Я бы хотел стать ученым, — заявляет Терри. — Байрон обещал брать меня с собой в лес. Там я смогу брать образцы и изучать их.

— Исключено! — отрезает Эстер. — Я больше ни одного, ни второго в лес не отпущу.

— Так точно... — тихо откликается Байрон и незаметно подмигивает нам с Вал. — Даже с друзьями не отпустишь?

Девушка старается сохранять серьезное выражение лица, но веселый тон Хэлла и осознание того, что мы и так, черт побери, в лесу, заставляют ее смягчиться и улыбнуться.

— Если только с друзьями. — Девушка поднимает на нас теплый взгляд. — У тебя очень хорошие друзья.

Не помню, сколько мы еще просидели возле костра. Кажется, страшные истории сменились обыкновенными разговорами о жизни. Я рассказал спутникам про пожар, случившийся в моей квартирке, пожаловался на то, что потерял старую гитару. Говорят, песни у костра — самое романтичное и запоминающееся, что может случиться с тобой на природе.

Байрон и Терри рассказали, как сегодня днем они нашли старые гнездовища белых цапель. Птицы действительно покинули остров, но места их отдыха не выглядят заброшенными. Цапли как будто иногда возвращаются сюда, чтобы произвести на свет потомство или отдохнуть.

— Я бы хотел составить дневник наблюдений за животными, — серьезно говорит Терри. — Мне кажется, птицы должны вернуться в ближайшее время. Правда я не знаю, как правильно изучать их...

— Завтра покажу как, — обещает Вал.

Я изо всех сил стараюсь скрыть свое искреннее удивление. Терри сияет как начищенная монета.

— Пора отправляться спать. — Вампир поднимает глаза к небу. — Во всяком случае, самым молодым.

— Меня это тоже касается? - усмехается Хэлл.

— Даже не начинай.

— Отличная идея, — быстро вмешивается Эстер и демонстративно потягивается. — Пойдем, Терри.

— Спокойной ночи! – Мальчик широко улыбается.

— Сладких снов. — Мы с ним пожимаем друг другу руки, и наши младшие спутники скрываются в хижине, прикрыв за собой дверь. Проводив их взглядом, Вал подбрасывает еще веток в костер.

— Всегда думал, что вы боитесь пламени, — бормочет Байрон.

— Боимся, — подтверждаю я. — Поэтому стараемся не делать костры слишком высокими.

— Понятно. — Охотник сцепляет пальцы в замок. — Слушайте, а вы видели шкафчик с замком на первом этаже?

Вал закатывает глаза, и я громко смеюсь. Хэлл непонимающе смотрит на нас.

— В чем дело? — усмехается он. — Я что-то не так сказал?

— Вчера я позаимствовал из этого шкафчика бутылку отменнейшего самогона. — Утираю выступившую от смеха слезу. — Упился. Теперь, похоже, твоя очередь.

— Это бар? — Охотник хохочет

— Что-то вроде того.

— Да принеси ты уже Хэллу чего-нибудь некрепкого, — с нажимом просит Вал. — Я экономлю ваше время. Все ведь к этому и идет, если не ошибаюсь.

— Тебе водки? — спрашиваю я.

— Давай водки.

— Сказала же некрепкого! — рявкает вампир. — Да и черт с вами...

Хэлл снова смеется, и я бодро шагаю в сторону хижины. Добравшись до кухни, копаюсь в шкафчике с небольшим замком и извлекаю оттуда увесистую бутыль. Весело возвращаясь назад, на секунду задерживаюсь, словно заметив чью-то смутную фигуру в темноте. Нет, всего лишь показалось. Приоткрываю дверь и замираю, прислушиваясь к разговору у костра.

— Как он себя чувствует? — спрашивает Байрон.

— В каком смысле?

— Ты сказала, что сегодня он побывал в этой психушке.

— Да. Я была против. Но, как видишь, Бруно оказался гораздо сильнее своих страхов. Могу только гордиться.

Я крепче сжимаю пальцами горлышко бутылки. Осторожно прикрыв за собой дверь, замираю на крыльце, все еще внимательно вслушиваясь в тихий шепот друзей.

— Ты точно не упускаешь ничего важного? — спрашивает Байрон.

— Чего, например?

— Мне кажется, что в последнее время он ведет себя как-то нервно.

— Ничуть. Я каждую ноту его голоса знаю. — Вал смягчает тон. — Успокойся, Хэлл.

— Ты ему совсем как старшая сестра.

— Я ему не старшая сестра, — отрезает Вал. — Я...

Неудачно переступив с ноги на ногу, щелкаю мелкой веткой, свалившейся на крыльцо с росшего рядом дуба. Морщусь и злюсь на себя, уверенный, что от вампира этот звук точно не укрылся. Замолчав, Вал оборачивается в сторону дома, и я делаю вид, что нигде не задерживался, а вполне спокойно шагал из дома к костру.

— Еле нашел эту твою водку. — Протягиваю бутылку Хэллу.

— Пить расхотелось, — усмехается охотник. — Но спасибо.

Громко цокнув языком, усаживаюсь рядом с Рихтенгоф.

— Меня не было чуть больше трех минут, а человеку уже пить расхотелось. — Передергиваю плечами под громкий смех Байрона.

Мы смотрим в танцующее пламя и молчим, наслаждаясь ночным покоем. В черном небе кружат звезды, слегка прикрытые тонкой дымкой белесых облаков, подсвеченных луной. Где-то вдалеке в кронах деревьев разливаются ночные птицы, а во влажной от росы траве стрекочут цикады. Первым тишину нарушает Хэлл.

— Как долго мы пробудем на этом острове?

Очень хороший вопрос, который, оказывается, тревожит не только меня.

— Не знаю, — честно отвечает вампир. — Понятия не имею, где можно найти ту вещь, о которой рассказал Гийом.

— И как мы сможем отсюда уплыть, когда ты ее найдешь? — спрашивает Байрон.

— Я прилагаю все возможные усилия, чтобы найти замену "Катрану".

— Скоро у нас закончится еда... — Охотник поджимает губы. — Знаю, консервов хватит еще примерно недели на две. Но как ты собираешься искать это нечто? Просто будешь блуждать по развалинам лазарета?

Ожидаю услышать очередное «не знаю», но Вал, кажется, хочет сформулировать что-то более весомое. Тяжело вздохнув, она погружается в свои мысли, явно вылавливая оттуда веский аргумент.

— Внутренний зверь, — отвечает она. — В человеческом понимании — интуиция.

— Настолько сильная?!

— Внутренний зверь может сигнализировать о приближающейся опасности или указывать на скрытые тропы. Важно правильно интерпретировать сигналы, отделяя их от собственных домыслов.

— Как все сложно, — бормочет Байрон. — Звучит так, будто ты экстрасенс.

— Слишком громко сказано. — Вал морщится. — Среди людей мое шестое чувство... как бы это сказать... увяло за ненадобностью.

— С волками жить, по-волчьи выть, — усмехаюсь я.

— Бруно сейчас очень некорректно, но довольно точно отразил причину притупления наших инстинктов. Мы стали больше походить на людей, чем на животных. Однако видениям Гийома можно верить.

— Ничего себе. — Хэлл выглядит пораженным. — Не думал, что вы настолько сложно устроены. И да, Вал, прости за то, что я сказал про контроль...

— Забыли. — Вампир пытается натянуто улыбнуться. — А сейчас — всем спать. Завтра нам с Бруно предстоит трудный день.

— Чудесно, — ворчу я. — Расскажешь, что будем делать?

— Не все сразу.

— Время идет, вампиры не меняются. — Я фыркаю и поднимаюсь с бревна. — Тогда нужно набраться сил. Если уж ты называешь день трудным, значит нас ждет тяжелая работа.

— Не драматизируй раньше времени, — усмехается Байрон. — Выспись. Утром любая задача покажется легче.