18

Мне часто нравится вспоминать тот рассвет, что мы встретили вместе с Холмом. Когда мне грустно, одиноко и просто отчего-то плохо, я возвращаюсь в это воспоминание, как в дом. Оно теплое и такое обычное, проще не придумаешь! Но в этой простоте и есть вся прелесть. Люди любят усложнять себе жизнь, и такие моменты редко выпадают. В тот вечер я впервые привела кого-то в это место, в то утро Холм предложил придумать новые имена... В тот день холм стал нашим . Казалось, тогда произошло так много и одновременно мало! Нам обоим было легко, мы не были толком знакомы и казались друг другу неразгаданной тайной. И мне не было неловко рядом с ним - это уже был знак дальнейшим событиям и их поворотам. Тогда я и ощутила сладковато-странное чувство перемен, что с того момента начну меняться в лучшую сторону. Так оно  случилось. Мы оба выросли, преодолели себя, и теперь нам нельзя утратить плоды этого прогресса. В тот момент между нами возникла связь, потеря которой станет самой большой в мире ошибкой.Наша история началась так же, как и сотни миллионов других историй. В ней нет ничего необычного, вот только, мне казалось, что она – из ряда вон выходящая, целая фантастика, бестселлер чистой воды с неожиданными поворотами, адреналином и ветром в волосах! Наверно, так считают все, кому случалось влюбляться. Луна не спеша плыла по своей дуге, распоряжаясь отведенным ей временем, разбрасывая частички своего серебряно-белого света, становящегося маленькими огоньками. Время тянулось, словно огромное желе – насколько возможно медленно, оно почти что застыло. Наблюдая за мерцанием звезд, я поёжилась от ночной прохлады, и в эту же минуту что-то звонко хрустнуло за спиной, заставив простую мимолетную дрожь превратиться в настоящее миниатюрное землетрясение. Я даже могла услышать громкий удар сердца о ребра в какую-то секунду. Развернувшись настолько резко, что яркими расплывчатыми пятнами зарябило в глазах, я не сразу поняла, кто, или, что находится передо мной. Высокое и темное. Лишь ореол освещен над головой белым полукругом – волосы. Чернильный силуэт смутно напоминал...- Холм?Во тьме блеснула пара болотного цвета глаз, почти неразличимо с остальной темнотой, всего на миг. Он не ответил, просто поднял взгляд. Он-то и послужил ответом. Как я не услышала его шагов? Будто из земли вырос... Холм, немного постояв, словно не решаясь, прошел чуть дальше и присел на траву. Парень нарочно не замечал меня.Я повторила, теперь уже громче:- Холм? Я знаю, это ты. У тебя все в порядке?Но парень  не обернулся. Меня словно и нет рядом. Словно вообще ничего больше в мире не существует. Я поднялась. Я смотрела на него снизу вверх минуту, может две, не решаясь встать и подойти ближе. Тревожный внутренний голос все время отдергивал назад, мол, не иди, иначе будет плохо. Жаль, что он не знает, что его мало кто слушает, когда бешено колотит по вискам кровь и рассылкой овладевают переживания. Закусив до металлического привкуса губу, все-таки решаюсь сделать мелкий шаг, после которого следует еще несколько. Я обхожу брюнета. И в этот момент необъятный стеклянный мир со своими причудами и высокими башнями рушится в мгновение ока. Наверно, подобное чувство очень похоже на получение огнестрельного ранения.  Болезненно согнувшись, Холм притянул колени к груди и уткнулся в них подбородком. Он пронизывал мир затуманенными пустыми глазами, смотрел в никуда. Они были не зеленые, а темно-серые, почти что черные, будто бы душа покинула тело, оставив лишь пустую оболочку. Тот жизнерадостный сумасшедший парень, который не любит стандартные пути и решения, словно превратился в человекоподобное ничто. Его плечи без конца подпрыгивали, содрогая все остальное тело, как болванчик. Я нахмурилась, ощущая внезапную резь в глазах. Можно было бы подумать, что он дико смеется, но на самом деле во время приступа смеха тело реагирует несколько иначе: движения более мягкие. Холм вовсе не смеялся, да и не над чем - одному-то. Он плакал... Тихо, практически беззвучно сидел здесь, давясь слезами и воздухом - искал уединение. Холм  плакал, и в этот момент казался самым настоящим, с настоящими чувствами, настоящими эмоциями. Слова не могут показать всю полноту бьющихся внутри нас эмоций, их можно приукрасить, но даже малейшее движение выдает все до капли в чистом виде.Голова страшно закружилась сразу же в тот момент, когда я поняла, что Холм плачет. Парень, который никогда не позволял себе подобного, плакал. Причина могла быть только одна. Я догадывалась, нет, я точно знала, в чем она заключалась...Твердость тела моментально исчезла, закружилась голова и, не устояв, я рухнула рядом с парнем. Тупая боль пронзила руки и бедро, но какое сейчас это имеет значение?! Сейчас это ничто, по сравнению с творящимся торнадо внутри. Не щадя ничего, оно сносит все на своем пути, превращая в щепки наши души. В груди словно разлетаются тысячи искр, обжигающих каждое место, на которое попадают, прожигая дотла, как можно глубже. Больно. Так больно, что невольно спирает дыхание, кажется, будто я задыхаюсь, но нет, воздух все еще проникает в легкие мелкими судорожными глотками. Мне вовсе не нужна вода, чтобы почувствовать, словно я тону.Рано или поздно это должно было случиться...Леденящий холод растекся по всему телу, в горле затвердел удушающий ком, и на секунду показалось, как будто я тоже становлюсь кем-то, похожим на него. Холм упирался взглядом в землю, в то время как мои руки начинали трястись.- Холм... - Дрожащим голосом прошептала я. Последняя капля, нарушившая всё и позволяющая жидкости преодолеть грань чаши. Парень содрогнулся в тихом плаче. Я сделала шаг, казавшийся в ту минуту самой настоящей пропастью, превосходящей расстояние от Земли до Луны и обратно, уничтожив его. Я молчала. Молчала и только лишь гладила его по спине в безнадежной надежде на то, что он немного успокоиться. Но что такое мои попытки утешения по сравнению с той болью, яростно разрывающей его грудь каждую секунду? Они просто жалкие крупицы пыли в необъятном мироздании. Я не знала, как и чем ему помочь, не знала, что нужно делать. - Солнце, - задыхаясь и всхлипывая, с трудом выдавил Холм. - я ведь обещал ей выиграть большого желтого медведя в парке... Мы х-хотели сходить туда вместе и пригласить тебя с-с н-нами... Нечто невероятно тяжелое снова со всей мощи ударило по ребрам, долгим отголоском звуча во всем теле, в каждой косточке. Мы могли бы пойти вместе в тот чертов парк за чертовым желтым медведем... От этой застрявшей в голове мысли хочется оторвать себе голову и вырвать голой рукой сердце. Если бы я могла сделать хоть что-нибудь... Хоть малейшую часть, благодаря которой у Зои появилось бы еще чуточку времени... Да чтоб его, это время! - Ты ей очень понравилась, - продолжил осипшим голосом Холм. - После праздника она весь вечер говорила о тебе, о том, какая ты смешная... - парень усмехнулся, но этот смех был больше похож на глухое бульканье. - Она... И он снова заплакал, не в силах продолжать говорить дальше. И на моих щеках поступили новые, еще более горячие потоки скорбящих слёз.  Глаза, как в первый раз, снова начало щипать, а сердце болезненно сжиматься нескончаемое количество раз только от одной мысли о маленькой девочке, которая больше не улыбается, не почувствует дуновение ветра на коже, не испытает себя в роли любимой принцессы Барби... Она больше не пойдет в садик, не узнает что такое школа, не влюбится и не узнает того, что подготовила для нее жизнь. Зои больше не сможет сделать глоток живительного воздуха. Мир жесток, жизнь несправедливая игра, в которую можно проиграть в любой момент. Немного успокоившись, Холм, словно загипнотизированный, словно решивший добить самого себя, начал говорить дальше:- Мы просто гуляли. Я отвел Зои на площадку недалеко от дома. Все было хорошо, она играла, качалась на качелях – как и все обычные дети, ничего такого, - извилисто, как запутанные лесные тропинки, звучал голос Холма. С каждым словом тональность так и подпрыгивала, становясь то выше, то ниже. И в то же время голос казался невыносимо пустым, отстраненным.- Не нужно, Холм... - прижав ко рту руку, я попыталась остановить его, но он меня будто бы не слышал, погрузившись в монолог.– Потом она споткнулась или что, не знаю, и упала. Просто упала. Я испугался, подбежал к ней. Она не плакала, не жаловалась. Смотрела куда-то вверх и все. Я принялся расспрашивать как она, поднимать... Ноль реакции. Зои молчала и продолжала смотреть в одно и то же место, - Холм сделал прерывистый вдох, и я могла услышать, как у него перехватило дыхание. У нас обоих оно прекратилось в какую-то секунду. Дальше можно было бы не продолжать, но Холм все-таки закончил: - Я проверил дыхание, пульс... Она просто упала, Солнце... Упала и... Больше не поднялась.Невозможно описать агонию в полной мере, если не ощутил ее на собственной шкуре. Казалось, я вот-вот упаду в обморок. Перед глазами черно-белыми ручьями плыл мир, и поверх этого месива снова и снова возникала тошнотворно-яркая картинка последних минут Зои. Я уже ничего не понимала. Абсолютно. Слышала плач совсем рядом, обрывисто вдыхала спертый кислый воздух города. В какую-то секунду я просто перестала чувствовать... Я пыталась успокоить его, хоть и не могла взять в руки себя, да на самом же деле это было бесполезно. Холм не слышал меня -  или не хотел слышать - что бы я не делала. Больше он не произнес ни звука. Звучало лишь его сердце, рвущееся по швам, вдоль и поперек, на мелкие клочки, склеивать которые будет бесполезно. Я проводила его до дома, уже тогда, когда небо вновь насыщалось цветами, и солнце прощалось с луной. Медленно волочась по пустынным тротуарам, чуть ли не падая на них на подкошенных ногах. Я пыталась быть его опорой хотя бы немного... Быть рядом с ним, даже когда время рассыпается в крошь.

Нельзя было не ожидать, что после случившегося жизнь пойдет под откос, изменится все, вплоть до мелочей. Нельзя было не ожидать, что я больше не увижу Холма после похорон. Тот день был жарким, пусть даже небо и стало тогда ниже, и было затянуто тяжелой белой пеленой. Никогда не была на подобных... Не знаю, как правильно будет назвать ритуал погребения человека под толщу земли... Самым худшим днем. Почти что все то время я сидела рядом с мамой и папой (их тоже пригласили), держа их за руки, в то время как семья Холма скорбела на первом. В воздухе витало что-то неподъемно тяжкое, непременно оседая в легких каждого присутствующего. Когда все закончилось, я нашла друга, выразив соболезнования, и крепко стиснула его в объятиях. После этого я несколько дней лежала в кровати и думала о том, что возможно, эти объятия стали последними. Не знаю почему, просто мне так казалось... Холм не приходил больше в книжный магазин, не бывал на холме в Центральном парке... И я все никак не могла привыкнуть к той пустоте, что образовывалась в его отсутствие. Холодная, леденящая пустота, пробирающая до костей - вот какой она была. Он замкнулся в себе, практически перестал говорить и стал слишком сильно похож на прежнюю меня. Нет... Холм переплюнул меня. Невольно подчиняясь тому же, я и сама вернулась к истокам. Мы перестали разговаривать примерно через две недели.

Не нужно много времени, чтобы уничтожить какую-либо вещь, будь то мир или букашка под подошвой ботинка. Наверно, верно горят: ничто не вечно. До определенного момента я отказывалась верить в эту чушь, но... Через месяц после случившегося с Зои, мы с Холмом напрочь перестали разговаривать и хоть как-то контактировать. Как отрезали. И в этом нет ничьей вины, все произошло само собой: он замкнулся в себе, а я не сумела найти сил, вытянуть его из той трясины... Хотя нет, вина лежит на плечах обоих, если не на моих вовсе. Я пыталась спасти парня с кривой улыбкой, как и он спас меня однажды... Дело не в том, что я не смогла, а в том, что невозможно спасти того, кто этого не хочет. Бесполезно было пробовать разговаривать с ним... Молчание – его щит, крепость, в которой он укрылся. Никто не знает, на какое время. Не знаю как он, с каждым днем, часом, минутой, секундой я невыносимо скучала. Без Холма я словно лишилась чего-то, что помогало поддерживать жизненные силы. Во снах мне грезились наши грандиозные приключения, случайные прикосновения, слышался смех, и поцелуи казались слишком уж настоящими, от чего по ночам случалось просыпаться в слезах. Тяжелым грузом на всем своем существе я чувствовала груз вины. Несмотря ни на что, было ощущение, что я могу помочь, все только не знаю чем.

Совсем недавно у меня появилась привычка рисовать. Наверно, таким способом я пытаюсь отвлечь себя от всего. Вырисовывать мелкие детали, не имеющие смысла, набрасывать далекое подобие эскизов попадающих на глаза предметов... А я ведь даже не умею рисовать! Пару дней назад я пошла в магазин канцтоваров и купила там краски и карандаши, небольшой альбом для рисования, и теперь чуть ли не большую часть моего времени занимает это занятие. Оно помогает уйти в забвение.- Не дергайся, Шедар, я пытаюсь нарисовать тебя красавцем. Но никакого красавца из пятидесяти килограммового лабрадора не вышло бы даже при всем желании. И вообще, рисунок больше походил на кошку (тут я тоже не уверена), нежели на собаку.

Яростно стерев собачью морду, вдруг невероятно сильно злюсь, из-за чего протираю бумагу до дыр. - Дьявол! - рыча, стиснув зубы, и в приступе гнева вырываю лист из альбома, тут же комкая его и со всей силы запуская в пол. Шедар одарил меня недовольным взглядом и перекатился на другой бок. Рассвирепев, замахиваюсь альбомом в готовности пустить его вслед за комком, но вовремя останавливаюсь. Дыши ровно, спокойно, затвердил осторожный голос внутри. Тяжело и шумно вдыхая и выдыхая, все же подчиняюсь ему, опустив альбом обратно на колени. Чтобы подавить яд внутри, уменьшить жар в сердце, смотрю в окно на ряды разноцветных крыш советских домов и голубое безоблачное небо. Жара стояла невыносимая, я возненавидела ее пуще всего. Первое место в списке «бесивших до жути» вещей она стояла, чуть ли не на первом месте, особенно сегодня. Но немного успокоиться все-таки удалось. Переведя взгляд обратно на альбом с мультяшной машинкой на обложке, задерживаюсь на нем на несколько секунд (а может и минут). Перед глазами всплывает четкая нарисованная карандашом картинка Холма. Та же улыбка, те же волосы, черты лица, глаза... Точно он. Она стоит перед глазами как реальная. Зачарованно рассматривая портрет, натыкаюсь на улыбку, служащую кинжалом для сердца. Что-то в ней не так, это не его улыбка. Она ровная, можно сказать идеальная, в уголках менее заметные морщинки, только изгиб линии губ остался прежним. Я ужаснулась: его теплая асимметричная улыбка начала стираться из памяти. Наспех открыв альбом в середине, судорожно начинаю вырисовывать каждую линию, стараясь удержать образ в голове. Черт, черт, черт, ну почему я не художник?!  Я пробую снова и снова, и кажется, будто бы с каждой новой попыткой рисунок выходит только хуже. Холм постепенно растворяется перед глазами, превращаясь в совершенно другого парня. Дыхание становится чаще, по лбу стекают несколько капель пота, глаза мечутся туда-сюда по грязному листу в попытках разглядеть во всей грязи от карандаша знакомый силуэт и ничего не находит. - Нет! - снова швырнув альбом, в отчаяние запускаю в волосы руку, чуть ли не плача. Нужно срочно что-то делать! Я не хочу забывать его, не хочу, чтобы он стал «чем-то знакомым» или «когда-то мы пересекались». Холм гораздо важнее для меня, и я не могу допустить этого. Но что я могу сделать? Чем могу помочь ему снова стать прежним? Нет... Прежним он уже не будет. Правильнее сказать, чем я могу ему помочь, чтобы он снова улыбался и жил, а не существовал? Сложная задача... Возможно, даже самая сложная. Я должна попытаться, ведь он не бросил меня тогда. Собрав в кулак цветные карандаши, открываю верхний ящик стола и небрежно кидаю их туда. Взгляд случайно попадает на желтый карандаш. Воротя затупленный нос, он упал прямо на свернутый вчетверо клетчатый листок. Глухой удар откликнулся где-то в недрах груди. Слишком уж знакомо... Вопреки протестам и предупреждениям инстинктов, осторожно беру в руки лист и разворачиваю. "Список летних дел". С силой сглотнув подступившие слезы и грусть, несколько раз перечитываю снизу вверх и наоборот список прежде, чем убрать его обратно под толщу бумаг и захлопнуть ящик. Теперь этот список не имеет смысла, а его выполненные пункты останутся лишь воспоминаниями о хороших днях.С того момента я начала искать. Все, что угодно, любые варианты, действительно способные сотворить чудо. Днями и ночами я рылась в Интернете, заходила на множество сайтов, где давали советы о том, как можно избавиться от депрессии. «Устраняйте негативные мысли и идеи» - советовало большинство сайтов. Очень смешно. «Учитесь контролировать эмоции». Интересно, это вообще действует? Бред. «Найдите подходящего спутника жизни». После первых десяти сайтов я убедилась, что все предложенные методы помогают не лучше, чем таблетка обезболивающего человеку с оторванной конечностью. В конце недели я пошла в библиотеку. Там предлагалось выводить подвергнутого депрессии чаще на природу. Не думаю, что Холм захочет выходить куда-то. Он даже на холм и тот не приходит... В надежде найти хоть что-нибудь подходящее, я проводила среди гор книг по психологии слишком много времени, забывая о существовании внешнего мира и сосредоточившись только на внутреннем мире парня. День за днем до позднего вечера. Столько кофе я в жизни никогда не пила и такой уставшей, измотанной морально и физически, но заставляющей себя держаться, тоже никогда не чувствовала. Время пролетало мимо меня, как рейсовые самолеты из одного конца мира в другой. Только заходя в библиотеку утром, я выходила из нее и уже тонула в спустившихся на землю сумерках. - Ты где попадаешь? - беспокойно спрашивала мама каждый раз, когда я на ходу ела бутерброд, запихивая ноутбук в сумку. - В библиотеке, - честно отвечала я и на последующий вопрос «зачем» отвечала вуалью школьного проекта на лето. Пока что я не готова кому-то говорить о том, что делаю. Это мое и только мое дело. Ну и Холма. Я чувствовала ответственность за это. Промедлить еще день означало оставить Холма еще на 1440 минут или 86400 секунд в полной стекла и беспросветной тьмы яме, которую так красиво называют депрессией.