17

Третьим пунктом в списке «Летних приключений» была прогулка под дождем. Вчера эта строка списка была вычеркнута красным маркером. Нет, этот пункт не был выполнен. Он был разрушен, испорчен. Вчера, когда мы ругались, стоя посреди улицы, пошел самый настоящий ливень, барабанящий по крышам и окнам... Он пошел в не подходящее время, момент был испорчен, как и сама идея прогуляться под дождем.

Вчера вечером, когда я пришла домой без единой сухой нитки на теле, я поняла, что всю дорогу плакала. У меня разболелась голова. Вчера я была будто шаром, который постепенно наполнялся водой и в конце концов переполнился и лопнул. Я понимала то, как ему сейчас больно, как сильно он переживает из-за сестры, что творится у него внутри, но даже несмотря на это не могла побороть внезапно выскачившую из-за угла боль. Она казалась беспочвенной, пустой и необоснованной. Возникшей из неоткуда! Просто потому, что я не могла найти ей объяснения. Может, я просто разделяла с Холмом тяжкий груз...

Впервые у меня пропало всякое желание идти в парк на холм. Сейчас я бы ни за что не появилась там. Наверняка на нашем месте уже находится кто-то другой... Холму нужно побыть одному. Но и сидеть в комнате в окружении четырех стен не было сил. Они будто бы нарочно стремились встретиться со своими противоположностями, сдвигаясь все ближе и ближе, превращая комнату в небольшой спичечный коробок. Час, а может, даже два я просидела, разбившись в угол кровати, обхватив голову руками и слушая гомон мыслей и тишины. В голове постоянно крутилось «мне жаль», и каждый раз это словосочетание стояло рядом с именем Холм. Не знаю почему, но именно раздирающую грудь вину я чувствовала битые восемь часов подряд. Мне нужно выбраться отсюда, иначе еще чуть-чуть, и я окончательно сойду с ума.

За окном было еще тише, чем в комнате. Легкая ночная тишина заключила мир в свои теплые объятия, все еще согревая воздух, словно солнце днем. Уличные фонари оповещали дороги и тротуары непрерывными желтыми цепочками, кое-где мигали старенькие вывески магазинов и небольших семейных пабов... Ночь сияла, ночь тонула во тьме. В ней было что-то особенное. Она будто находилась в равновесии с какими-то противоречащими друг другу условиями. Невольно захотелось стать ее частью.

Я поднялась со смятой постели, ощущая покалывание в ногах - затекли - и оглянулась на дверь, стараясь уловить какие-нибудь приглушенные звуки, хотя сейчас почти что два часа ночи, и родители, скорее всего, давно спят, лишняя осторожность никогда не помешает. Надев пыльные кроссовки, стараясь делать все как можно тише, открываю окно. Тише, тише, тонко протягивает внутренний голос, словно натянутая струна. Правая нога с легкостью перекидывается через оконную раму, устойчиво опустившись на крышу, за ней с таким же успехом следует левая. Лежащий на полу Шедар с любопытством наклонил на бок голову и стал наблюдать. В его блестящих черных глазах читалась доля обиды.

- Прости, друг, но не сегодня, - прошептала я ему, цепляясь обеими руками за раму. Нет, все-таки я не должна оставлять Холма одного, пусть он и ясно дал понять, что хочет обратного. Быть одному в такое время - худший сценарий из всевозможных. Он просто не понимает этого. Я пойду к нему, осталось только...

- Теа, ты не спишь?

За дверью загорелся свет и послышался негромкий папин голос. Сердце с грохотом упало в пятки, и я остолбенела, как загипнотизированный змеей кролик, когда в комнату сначала наполовину, а потом полностью вошел папа. Его глаза сначала метнулись к кровати, в которой, по его представлениям, я уже давно должна спать, а потом быстро забегали по остальному пространству, пока не встретились с моими. Сначала широкие густые брови поползли вверх, потом он удивленно назвал мое имя, убеждаясь, я ли это, а после в комнате загорелся слепящий свет, и мне удалось разглядеть, с какой быстротой отцовское лицо наливается кровью и искажается от злости. Он смотрел на меня так холодно, что по спине пронеслась свора холодящих мурашек. Мой рот беззвучно открылся, оставшись в таком положении на несколько секунд. Я могла бы начать оправдываться, но вряд ли хоть какая-нибудь отговорка помогла бы мне сейчас. Она бы только усугубила сложившуюся ситуацию.

- Ты что творишь Теа Эйприл Бартон?! - завопил отец, и сердце вновь принялось биться с неимоверной скоростью. Я ощущала страх, вот только он оказался слабее желания увидеть Холма. - Ты что удумала?! Сейчас очень поздно, нечего ходить куда попало, тем более лезть через окно. Ты же можешь упасть оттуда!

Он подлетел ко мне, схватил за руку и начал тянуть на себя, затягивая обратно в дом. Я не сопротивлялась, легко поддаваясь манипуляции. Силы будто в один миг покинули меня, как и сознание. Голова опустела, лишившись всяких мыслей. Это похоже на возвращение в вакуумный шар... Следовало бы задаться вопросом, почему папа до сих пор бодрствовал в это время после трех часов сверхурочной работы, но в данный момент это было последним, что меня беспокоило. Пригвожденная к полу с видом тряпичной куклы, я стояла и выслушивала поток папиных ругательств и выговоров. Он говорил на повышенных тонах, конечно, не слишком уж громко, скорее всего, потому, что в соседней комнате спала мама.

- ... с этой минуты вы, юная леди, наказаны!

Сорвавшийся голос отца, наконец, привел меня обратно в реальность. Нахмурившись, сжав руки в кулаки, я не удерживаюсь и восклицаю:

- Но папа!

- Без всяких «но папа»! Комендантский час, если ты не забыла. Да и куда ты вообще собралась в такое время? Нет, ты под домашним арестом, нравится тебе это или нет!

Как он не понимает?!

- Я нужна Холму сейчас!

- Мне без разницы, кому ты там сейчас нужна, - еще сильнее рассердившись, хладнокровно процедил отец. На секунду он превратился в злого бульдога. – На дворе два часа ночи! – (он сделал паузу, что-то высматривая на моем лице орлиным взглядом). – И давно ты, таким образом, уходишь?

Получив удар в грудь чем-то невидимым, я начала заикаться, подыскивая весомое оправдание, которого никак не было в наличии.

- Я... Ну... Не то, чтобы...

- Ах, вот оно как, - сложил руки на груди папа, приняв оборонительную позу, от чего казалось, будто он становится больше, а я – меньше.

Мне хотелось провалиться под землю и сгореть от захлестнувшего стыда. Наверно, я скаждым отцовским словом я становилась все бледнее и бледнее...

Пытаясь сохранять твердость голоса (попытка провалилась), я посмотрела ему в сверкающие искрами глаза.

- Ему сейчас нужна поддержка. Он наверняка ждет...

- Я все сказал, - стараясь сохранять ровность и одновременно жесткость голоса, папа обогнул меня, подойдя к окну и захлопнув его на замок. - Если ты не собираешься слушаться, мне придется установить сигнализацию. Послушай, Теа... - устало выдохнул он. - Ты ведь уже взрослая. Давай будем вести себя должным образом, хорошо?

Я не сдержалась и громко усмехнулась, тоже сложив руки на груди. Злость с примесью обиды вот-вот должна была взять надо мной верх, взять меня под контроль. Предотвратить это было очень сложно. Самоконтроль вытекал из меня больше, чем по капле.

- Значит, домашний арест - это по-взрослому?

Последняя капля того самого контроля оставалась и у папы. И вот, только что мне удалось ее выжать. Он раскраснелся пуще прежнего, сверкнув синими глазами, отражающими свет настольной лампы.

- Да. И ты будешь находиться под ним две недели!

- Две недели?! - ужаснулась я. У меня нет двух недель, я нужна Холму сейчас, возможно, даже в этот самый момент!

- Три! Есть еще возражения?

Изо всех сил сдерживая поступившие слезы, не позволяя себе проявить слабость, качаю опущенной головой. Залитое свинцом горло готово лопнуть в любую секунду. Терпкая, противная на вкус досада осаждается на языке и сердце. Воображение нарочно подкидывает четко нарисованную картину поглощенного темнотой холма в окружении высоких деревьев, высокой и черной, отдаленно напоминающей океан травы и парня, тонущего в нем под натиском молчания и боли. Глубокий вдох послужил гарантией контроля эмоций хотя бы еще на несколько минут.

Отлично, три недели, собиралась я ответить отцу, но вместо этого продолжала стоять молча, чувствуя тяжелый недовольный родительский взгляд до тех пор, пока снова не осталась одна в комнате. Дверь закрылась. Я понимала его беспокойство, переживания и желание уберечь меня - обычные родительские инстинкты, какими бы способами они не осуществлялись, и все же сейчас большая часть меня горела глупой подростковой привычкой злиться на весь мир. Что-то большое и лохматое коснулось ноги. Шедар сел рядом, глядя на меня умными глазами. Он будто бы понимал, какие мысли и чувства захлестывают меня в эту самую секунду. Всхлипнув, опускаюсь на корточки и треплю теряющегося в тени пса за ухо.

- Ты понимаешь, да? Знаешь, как сильно я нужна ему, пусть он и отталкивает меня...

Пес замахал хвостом, придвинувшись чуть ближе. Я гладила его гладкую блестящую шерсть, возвращаясь к мыслям о Холме и мысленно прося у него прощения за то, что не смогла быть рядом этим вечером.

Домашний арест распространялся на любое время суток. Мне не разрешалось выходить дальше территории дома. Я бы не мучилась слишком сильно по этому поводу, если бы не никуда не исчезающее желание поскорее увидеть Холма. Каждая частичка рвалась к нему и днем и ночью, тихо завывая внутри. Я маялась, перемещаясь из угла в угол, из комнаты в комнату в сопровождении разморенного жарой Шедара. Того места, где я могла бы наконец успокоиться не было здесь. Оно было за пределами дома. Не хотелось есть, читать, вообще ничего. Даже расчесаться. Наверняка за прошедшие три дня я стала походить на зомби из постапокалиптических фильмов... Но больше всего меня опустошало то, что Холм не отвечал на сообщения и не брал трубку. Звонки каждый раз переводились на голосовую почту. Я успела ее здорово возненавидеть. Скорее всего, он решил, что мне наплевать на него... А может, Холм винил себя за то, что наговорил мне тогда. Черт, как же фигово не знать, что происходит с ним сейчас. С ним и Зои. Я бы хотела еще раз встретиться с ней, убедиться, что она в порядке. Увидеть чудо. Увидеть, что ей стало лучше... Думаю, я заболела предположениями, с каждым новым ухудшающими мое состояние.

В очередную ночь я в очередной раз не могла сомкнуть глаз, рассматривая темноту. По окну барабанил дождь, и деревья колыхались от ветра - погода окончательно испортилась к ночи. Не зря говорят: «состояние души во многом зависит от погоды». Этой ночью мне действительно было хуже всего. Я даже не могла удобно улечься, превратив постель в месиво из одеяла и простыни, в которой постоянно путались ноги. Злость на саму себя горела синим пламенем внутри. Было очень жарко, душно до невозможности. Мне хотелось вырваться отсюда немедленно. Прямо сейчас. Выбравшись из постели, я сбросила на пол порядком надоевшее одеяло и подошла к украшенному прозрачными каплями окну. Город словно погрузился в абсолютную черноту. Фонари слабо виделись из-за ливня, окна в соседних домах давно потухли, луну на небе скрыли тяжелые тучи. Ричмонд-Хилл казался до дрожи мрачным и зловещим, навевающим не самые лучшие мысли и идеи.

Папа все-таки поставил на окна сигнализацию, объяснив это не тем, чтобы я не сбежала, а желанием защитить дом от грабителей. Конечно, вещь нужная, и все же временами мне казалось, она поставлена специально для меня. Не хватает только решеток, устало буркнул внутренний голос. Дождь начал стихать, ударяясь об окно все реже и реже, пока и вовсе не прекратился.

Словно молот по наковальне, в голову ударила почти что грандиозная мысль, от появления которой я чуть было не взвизгнула от радости: я вспомнила, как сегодня после обеда родители говорили, что на окно в гостиной спальне не хватило прибора сигнализации! Вот оно, спасение! Осталось лишь тихо и незаметно пробраться мимо спальни родителей, так как гостевая находится с другой стороны от нее. К счастью, такое я практиковала не один раз. Сделав резкий шаг от окна к шкафу, достаю оттуда одежду теплее хлопковой пижамы и быстро надеваю, стараясь не шуметь. Нацепив на голову капюшон толстовки, поворачиваю ручку двери: в коридоре раздался тонкий противный скрип. Дверь явно не помешало бы смазать... Замерев на миг, озираюсь по сторонам, стараясь как можно тщательнее оглядываться в черные как смоль тени и прожилки серебристого света ночи, но на это абсолютно нет времени. Тише воды, ниже травы - так можно было бы описать меня во время пересечения расстояния от моей спальни до гостевой мимо разделяющей их родительской. Сердце бешено колотилось, и я боялась, как бы его стук не разбудил спящих родителей. И все же попасть в небольшую спальню с белыми обоями, картиной георгинов на стене, шкафом и двуспальной кроватью в центре удалось без последствий. Коротким щелчком закрыв за собой дверь, я прильнула к ней спиной и, наконец, задышала. Легкие жадно вбирали воздух, а глаза с нетерпением глядели на увешанное лоснящимися синими шторами. Испытав малую долю облегчения, я улыбнулась. Зачесав назад пятерней спадающие на лицо волосы, выпрямляюсь и подхожу к окну. Дождь за окном окончательно прекратился. Взглянула вниз - крыша продолжается м здесь, а значит, лишней возни со спуском не возникнет. Горя приправленной адреналином решимостью, отодвигаю засов на раме. Двустворчатое, словно малюск, окно распахивается передо мной в приглашая поскорее сбежать отсюда. Снова сделав глубокий вдох, ложу руки на подоконник...

Не прошло и пары минут, как я спрыгнула на мокрую траву, от чего моментально промокли тряпичные кроссовки. Черт с ними! Коснувшись ногами земли, не теряю времени и сразу же срываюсь с места и бегу со всех ног в направлении Центрального парка. Держись, Холм, я иду.

В те моменты, когда с головой отдаешься фантазиям и отчаянию, ты не замечаешь этих розовых очков до тех пор, пока хорошенько не ударишься о металлическую жестокость реальности.

Прибежав на холм, в объятом светлеющей пеленой предрассветного часа пространстве я не вижу и малейшего намека на присутствие парня с изумрудными глазами и кривой улыбкой. Боже, как же сильно я соскучилась по тому ассиметричному изгибу губ! Ни единого признака его нахождения здесь. Оглядевшись, на всякий случай я позвала его, получив в ответ отдаленный хруст гравия под колесами первых автомобилей. Ноги начинали болеть от холода, чавкая в кроссовках.

Того, что Холма не было видно, и что он никак не отозвался на зов было недостаточно. Перемещаясь по мокрой высокой траве беглым шагом из стороны в сторону, даже выходя за пределы нашего привычного места, я безуспешно вглядывалась в исчезающие в свете первых янтарных лучей тени. Теряя энтузиазм с такой же скоростью, с какой выплывал розоватый диск солнца, я ощущала болезненный укол разочарования. Тернистый путь сюда этой ночью был проделан впустую. Я надеялась найти его разбитым, увидеть множество острых осколков, на которые он, наверняка, разваливался теперь сильнее, судя по последней встрече, и услышать молчаливый крик беспомощности, но вместо всего этого лишь наткнулась на пустоту.

Его здесь не было.

Еле-еле касающееся края земли солнце озаряло первыми нежными лучами оранжевого света макушки деревьев, крыши домов, а кое-где даже уже затопляли дремлющие улицы. Почтальоны торопливо крутили педали велосипедов, шурша набитыми еще теплыми газетами сумками. Засыпающие на ходу любители собак выгуливали любимцев, ежеминутно прикладывая ладони к разинутым ртам; ярые фанаты утренних пробежек ритмично барабанили мощными ногами по чистеньким тротуарам. Жизнь вокруг вновь начинала бурлить и входить в привычное русло. Это было видно лишь на первый взгляд. На самом же деле начало нового дня было другим, оно выпадало из общего числа остальных. Было не настоящим. По утрам не жжет так сильно грудь, не леденеет в животе, не бьется быстро сердце, и в глазах уж точно не стоят слезы. Утром мы просыпаемся и дышим ровно, а не задыхаемся, ловя ртом мелкие глотки воздуха. Без Холма оно кажется картинным и настолько далеким от реальности, что вызывает отвращение.

Тяжело опустив по бокам руки, будто бы они были отлиты из бетона, тяжело выдыхаю. Я никогда не ощущала себя настолько одинокой, как этим утром...

Мы все до последнего храним в сердцах надежду. Я пришла на следующее утро, пытаясь сохранять энтузиазм и надежду на то, что Холм все-таки не пришел той ночью из-за дождя, но и в этот раз его тоже не было. Внутри вновь что-то упало, скомкалось, словно лист бумаги, и на некоторое время перестало существовать. Хотелось опустить руки, когда и на третий день на холме Центрального парка Ричмонд-Хилл царила чернеющая пустота. В какой-то момент я почти что сдалась, ощутив очередное проникновение яда боли и разочарования под кожу. Даже тело не желало держаться в вертикальном положении. Каждая частичка подвергалась своеобразной пытке огнем, льдом и острейшего клинка. А может я просто все выдумала, и моя поддержка ему и правда не нужна? Такая мысль не раз проскальзывала в спутанных нитях в голове, и, тем не менее, я продолжала ходить, надеяться до тех пор, пока вечером пятницы не увидела темную фигуру на холме. Не знаю, откуда взялись силы прийти туда в четвертый день..

Склонив к земле голову и пиная встречающиеся на пути камешки, подобно призраку, я на автопилоте брела к нашему месту. Понятия не имею, какая сила движела мной. Наверно, какое-то чудо.

Глаза давно привыкли к излишней пустоте на месте, которое казалось, изначально было разделено между нами. Приближаясь к темной части парка, я даже поймала себя на мысли, что смысл появляться здесь утерян, и вряд ли я появлюсь здесь завтра. Забавно, ведь недавно желание приходить на холм, было бы отбито обратным. Сделав пару шагов по шелестящей траве, поднимаю голову и застываю на месте. Снова никого. На самом деле я не надеялась увидеть его. Он и не пришел. Там, куда я каждый раз садилась, уже не поднималась трава, оставаясь такой же мятой. Как по старой заученной схеме я села туда, взяла в руки тонкую хрустящую травинку и принялась искать глазами созвездия, которые нравились больше всего. Делая это, я понимаю, что все возвращается на круги своя, в изначальную точку отправки. Приключения закончились, оборвались в самой середине пути, а Холм исчез так же быстро, как и появился.