19

Большая часть людей, если не вся, сейчас пытается удивить других чем-то необычным, чем-то, от чего у остальных открылись бы рты и глаза сделались навыкат. «Оригинальность», долгие думы и немало потраченного бюджета уходит просто на то, чтобы быть «не как все». Кажется, общество помешалось на этом, как сборище сумасшедших. Может, все же выделиться не так уж и плохо, это стремление даже можно объяснить, но поддавшись такой цели все перестали уделять внимание просто банальности. И в итоге банальность становится той самой экзотикой и тем самым решением. Банальные мысли, банальные слова и идеи, которые в первую очередь приходят нам в голову – все бегут от этого, но в итоге именно в этом и находят решение.

Удерживая в голове самую, казалось, гениальную мысль, я буквально взлетела по ступеням лестницы, вихрем ворвавшись в свою комнату и схватив блокнот с рисунками. Открыв последнюю изрезанную угольными штрихами в углах страницу, вырываю ее и сворачиваю пополам.

«Список исцеляющих дел»

1 ...

Внешне дом кажется таким же, каким я видела его последний раз. Тот же высокий забор, те же виднеющиеся стены из желтого кирпича, коричневая крыша... Внешне ничего не изменилось, но внутри дом словно опустел. Он и на самом деле в каком-то роде опустел, погрузился в режущую слух тишину. Стоя напротив него, не чувствуешь бьющую ключом жизнь, только ее подобие в замедленном, тяготящем и даже угнетающем действии. Рассматривая сквозь крону деревьев дом, шумно вздыхаю. Может, зря я затеяла это? А если он не хочет видеть меня, вообще никого не хочет видеть? Что, если мое появление лишь все усугубит?

Нет, я должна.

Тряхнув головой, быстро тянусь к звонку и нажимаю. Рука отдергивается настолько резко, будто бы прикоснулась к раскаленным углям. Всем телом я застываю в ожидании, каждую секунду одергивая себя назойливыми мыслями о том, что это была самая идиотская из всех за последнее время. Неужели я на самом деле возомнила себя той, кто сможет помочь парню, по...

- Кто там? – Уставший измученный голос внезапно обрывает все мысли, заставляя меня опешить. Пораженная, я уставилась на дверной проем в заборе.

Мать Холма снова заговорила:

- Что вам нужно?

- Камилла... Эм... Здравствуйте.

Спустя несколько секунд молчания, женщина неуверенно спросила:

- Солнце?

- Да, это я.

Калитка оставалась все так же закрытой, будто бы хозяйка дома боялась впускать меня.

- Камилла, а... Холм дома?

Последовал тяжелый вздох, словно мысль о собственном сыне тяготила мать.

- Да. Да, он дома.

- Я могу войти? Мне нужно поговорить с ним...

Замок калитки, наконец, щелкнул, и из-за двери появилась Камилла, на первый взгляд, в своем обычном виде. Но если присмотреться, то можно заметить впавшие глаза с залегшими под ними синяками и острые скулы, нездоровую бледность и пустой, отчужденный взгляд. Камилла даже не взглянула на меня.

- Соболезную. Мне так жаль, что с Зои...

Нижняя губа женщины вздрогнула. Она подняла покрасневшие глаза, с которых скатилась слеза, и крепко обняла меня за шею. Каждый ее всхлип заставлял мое сердце трескаться, словно керамическое. Я поняла, что вот-вот расплачусь и сама. Вздрогнув, подавив всхлипы, Камилла извинилась и отстранилась, сказав, что Холм находится в своей комнате.

Я могла бы воспользоваться и другим, более простым путем, но воспользовался ли им тогда Холм? Конечно же, нет. Не знаю, хорошее ли это решение, но что сделано, то сделано, пути назад нет. Преодолев последние ступеньки, тихонько стучу в окно с надеждой быть услышанной. Ответа не следует, но слабый свет настольной лампы все же освещает комнату. Снова стучу, только на это раз более уверенно, и в эту самую секунду белую занавеску одергивает большая рука с тонкими пальцами. По ту сторону окна возникает ничего не выражающее лицо парня. Мое сердце получает удар ножом и болезненно замирает. Я сталкиваюсь с его потухшими глазами. Я не вижу в этих глазах ни собственного отражения, ни даже души... Она будто бы покинула его, оставив оболочку. Холма даже не удивило то, что я пришла к нему и собиралась войти через окно. Он и не взглянул на то, каким вообще образом я смогла приблизиться к его окну! Будто бы такое происходит каждый день, и в этом нет ничего особенного, будто бы мир и происходящее в нем теперь не интересен ему. Повисло молчание. Казалось, оно увеличивало пространство между нами, делая его значительно больше и толще стекла.

Я смотрела на Холма и не узнавала в этом истощенном, с ввалившимися щеками и тонким, узким как у матери лицом парне того, чей образ до этой минуты жил в моей памяти. Опущенные уголки бледных тонких губ пугали больше всего, вызывая дрожь и неприятный холод по телу. Нет, это был не он. И все же, мысленно одернув себя, я попыталась улыбнуться ему. Он пристально посмотрел на меня, и на мгновение его верхняя губа чуть дрогнула. Брюнет не улыбнулся, но все же потянулся к ручке на оконной раме. Окно открылось, и из комнаты повеял теплый, спертый воздух, словно за все время он ни разу не проветривал ее.

- А если бы это оказалась комната родителей? – Прохрипел парень. Сердце сделало скачок, вновь запустив течение застывшей крови.

Я улыбнулась.

- Тогда масштаб катастрофы был бы значительно больше ядерного взрыва.

То, что произошло после этого, будто бы на миг вернуло Холма, подарило надежду и громко воскликнуло: «Не все потеряно! Ты можешь его спасти!»

Холм улыбнулся в ответ. На его лице сверкнула та кривая, асимметричная улыбка, поразившая меня в первую же встречу. Она расцвела, озарила погрузившийся во мрак мир, вспыхнула, словно пламя во тьме. Его улыбка настолько прекрасна... Если бы она была картиной, я могла бы смотреть на нее вечность.

- Где ты взяла лестницу?

- Твоя мама дала и сказала, с какой стороны дома находится твоя комната.

- Тогда все ясно. – Холм отступил в сторону, приглашая войти (или влезть?) в комнату.

Я покачала головой, еще больше растягивая губы в ухмылке.

- Нет, ты пойдешь со мной.

Улыбка тут же стерлась с бледного лица, словно никогда и не появлялась. Холм вновь стал угрюмым и поникшим. Видимо, он не выходил из дома все это время. По выражению его лица, по нахмуренным бровям и опущенным глазам можно было понять, что ему не нравится эта мысль и вряд ли он собирается сделать то, во что я хочу вовлечь его.

Он тяжело вздохнул, продолжая прятать взгляд, словно провинившийся ребенок.

- Прости, Солнце... но нет.

- Что? Пожалуйста, Холм, пойдем со мной. Тебе нужно немного развеяться на свежем воздухе...

- На свежем воздухе. – Передразнил парень. – Где здесь посреди города свежий воздух?

- Ты понял, о чем я. Послушай, Холм, мы просто прогуляемся немного и все. Тебе это нужно.

- Откуда ты знаешь, что мне нужно? Все знают, что мне нужно, верно? – Неожиданно огрызнулся парень.

Беззвучно открыв рот, я не смогла что-либо ответить. Холм прав, но если справляться со всем самостоятельно, то без помощи все просто напросто усугубится. И если тот, кто вызвался помочь, сдастся, будет в сто раз хуже.

Я не собираюсь отступать, чего бы мне это не стоило.

- Хотя бы попытайся! Если не передумаешь – сможешь уйти в любой момент.

Холм не реагировал.

- Нельзя отгораживаться ото всех... От меня. Что бы ни случилось, ты должен быть сильным. – Из моей груди вырвался сдавленный вздох. – Уверенна, Зои хотела бы, чтобы ее брат был сильным. – Зеленые глаза парня заметно покраснели от подступивших слез, ему будто бы стало тяжелее дышать. – Позволь помочь тебе, Холм.

Холодный диск луны в окружении бесконечности сияющих в своем особенном танце звезд освещала узкую тропинку. Их свет был настолько ярким и чарующим, что глаза сами невольно стремились посмотреть вверх. Звезды, собранные в причудливые созвездия, в которых угадывались Стрелец, Кассиопея и Большая Медведица, будто бы оживали; пересекающие сияющее небо, над землей пролетали спутники и самолеты... Наблюдая за непрерывным движением на черном полотне, словно наблюдаешь за иной жизнью, протекающей прямо над нашими головами. Млечный Путь, словно ведущая в вечность дорога, а звезды – существа, стремящиеся найти того, кто рассказал бы им о Солнце и его теплых лучах, кометы – следящие за порядком внизу наблюдатели, а луна – верная подруга, заглядывающая в души и ищущая отражения в волнах океана и окнах домов... Над нами существует жизнь, стоит лишь поднять наверх голову! и она по-настоящему удивительна.

Здесь все заросло достаточно высокой травой, чтобы на джинсах по щиколотку оставались капли после недавнего дождя. Кроссовки напрочь вымокли, но это не мешало мне ощущать ту небольшую долю радости от того, что Холм все-таки согласился пойти. Кажется, он понял, куда мы идем сразу же, как мы свернули с его улицы. Он, молча, шел рядом, сунув руки в карманы поношенной черной толстовки. Каштановые волосы стали длиннее и находились в беспорядке, но, кажется, его беспокоило это в последнюю очередь. Хотелось взять его за руку, сделать хоть что-нибудь, чтобы сказать без слов «я с тобой, рядом», потому что проделанного, казалось, недостаточно. Слишком мало. Тихо шагая, я молилась за него.

Деревья, окружившие, казалось, маленькое из-за темноты пространство походили на высокую непрерывную стену, защищающую это место от остального города; мягкий серебряный свет освещал возвышенность в центре. Мы оба вздохнули, видимо, придя к одной и той же мысли: холм – единственная вещь, которая не изменилась.

Я вспомнила, как приходила сюда, чтобы побыть в одиночестве, наедине со своими мыслями – и это было мое любимое занятие, то, чем я успокаивала себя после суетливого дня. Сбегать по ночам в парк! Каким же безумным и в то же время нужным это казалось. Оно действительно было нужно. Это место приводит мысли в порядок, дает возможность выпустить таящиеся эмоции наружу, не притворяться другой версией себя, получить если не исцеление, то хотя бы облегчение. Ни одно другое место не сможет сделать это. С холмом связано много хорошего и, надеюсь, он поможет парню с разбитым сердцем и покалеченной душой.

Ни ветра, ни стрекотания сверчков – одна лишь тишина, делящая эту ночь на пару со спокойствием. Мир вокруг словно застыл в ожидании чего-то, что вновь заставит все вокруг дышать и двигаться. Даже наши шаги по приминающейся под подошвами кроссовок траве растворялись в возникшем вакууме.

Все еще держась на расстоянии, мы сели на самую высокую точку холма, о привычке подтянув к груди колени и уткнувшись в них подбородками. Я не знала с чего начать. Пару часов назад в голове было столько мыслей, а сейчас они словно испарились. Я должна была что-нибудь сказать и, может, даже могла, но будут ли слова правильными? Можем ли мы вообще знать что правильно, а что – нет?

- Я уволился из книжного. – Наконец, хрипло, вполголоса произнес Холм.

Я удивленно посмотрела на него, не веря собственным ушам. Он ведь так любил там работать...

- В смысле уволился? Зачем?

- Больше нет смысла работать там. Я делал это ради Зои. Теперь все кончено.

Хотелось бы возразить ему, поспорить, но если магазин напоминает ему о сестре, то не стоит даже пытаться. Никто бы не захотел каждый день испытывать даже малую часть того, через что прошел Холм и его семья.

- Послушай, Холм, - сглотнула я. Слова будто бы колючий ком, с трудом лезли из горла. – Зои больше нет. Но жизнь продолжается. Твоя жизнь, жизнь твоих родителей продолжается. Солнце все так же восходит по утрам, люди продолжают заказывать пиццу в пиццерии рядом со школой, дни все так же проходят... Да, больно, но это так. Мир продолжает существовать даже без Зои... твоя жизнь не заканчивается, и ты не должен провести ее, сидя взаперти в своей комнате. Так нельзя. Это несправедливо по отношению к Зои. Ты должен хотя бы попытаться вернуться к нормальной жизни. Ради нее. Ради себя. У тебя впереди еще целая жизнь. Ты не должен перечеркивать ее, тебе всего семнадцать, Холм. В жизни будет так же больно еще много раз, а может, и в тысячу раз больнее...

- Больнее уже точно не будет... - Сдавленно буркнул парень. В его голосе было столько горечи, что ее можно было ощутить в собственном рту.

Поддавшись чему-то странному, движущей мной силе, я вплотную приблизилась к Холму и обхватила его раскрасневшееся лицо руками, сразу же упершись взглядом в его глаза. Они были такими же красными, как и щеки, усталыми от бессонницы, в них отражался лунный свет и миллиарды звезд и даже я... И боль. В чистом виде, не укрытая толстым слоем самообороны и лживым «все в порядке». Господи, в этом юном парня было столько боли! Ужаснее нее было видеть только то, что в изумрудных глазах не велась война. Он добровольно сдался, без боя, и враг немедленно поглотил его целиком и полностью.

Мне все же удалось проглотить тот тяжелый колючий ком, вставший поперек горла. От многочисленных порезов от его шипов из глаз брызнули слезы. Продолжая держать лицо Холма в своих ладонях, я прошептала ему ту обычную, типичную вещь, которую всегда говорят в подобных ситуациях и которая действительно в каком-то роде помогает окрепнуть духом.

- Будь сильным. Я всегда буду рядом. Обещаю.

Что-то слабое, напоминающее надежду мелькнуло в его глазах. Быть может, это и была надежда, а может – падающая с неба звезда. В эту самую секунду что-то поменялось вокруг, вновь ожило и облегченно задышало. Подул слабый ветерок, перебирая листья на деревьях. Холм улыбнулся, внимательно вглядываясь в мое лицо. Он внимательно разглядывал каждый миллиметр меня, будто бы мы не виделись очень долго. И действительно прежнего Холма не было так долго...

- Холм...

- Мое имя Бруклин.

Не находя подходящих слов, я в безмолвии уставилась на парня, на лице которого все больше и больше росла улыбка. Бруклин... Его зовут Бруклин.

Сглотнув, я тихо прошептала:

- Очень приятно, Бруклин. Я Теа.

Парень заглянул и негромко усмехнулся. Он положил руку на мой затылок и прильнул к моим губам.