Фортуна (Спецвыпуск).

Впервые за долгое время Кисаме снилась родная деревня и бывшие друзья. Ему вспомнились их лица и имена, хотя раньше казалось, что всё уже давно забылось. В памяти всплыли даже голоса и одежда — то, что когда-то исчезло из головы первым.

Но всё же, вновь оказавшись беспризорным мальчишкой, Кисаме испытал странное веселье — как будто жизнь до этого была иллюзией, а настоящее, реальность всё время ждали здесь.

Лишь когда сквозь веки начало жечь летнее солнце, Кисаме открыл глаза и вспомнил всё. Да. Точно... Они же попереубивали друг друга в конце Академии. Кисаме хмыкнул и, ещё не вставая, нашёл взглядом Итачи.

Тот сидел у раскрытого окна, подперев подбородок рукой и глядя вдаль. Как и все последние дни, он снова о чём-то крепко думал.

«Ну что, попытка не пытка».

— Доброе утро, — поприветствовал его Кисаме, потягиваясь. Мышцы были как новые — всё же сон на футоне и правда не мог сравниться с ночевой в лесах. — Давно встали?

Итачи не повёл и бровью, хотя точно слышал. Кисаме сощурился и, рывком поднявшись, подошёл к окну. Гостиница, в которой они снимали номер, стояла на окраине холма, и вид её выходил на дорогу — смотреть было не на что. Однако сегодня внизу шло много людей.

— Аа, день города... — Кисаме вдруг вспомнил, как слышал что-то похожее от хозяйки рёкана*.

Итачи медленно откинул голову, уперевшись затылком в оконную раму. Кисаме понимающе хмыкнул.

— Это они вас разбудили, да? — тот едва уловимо поморщился, когда за окном чересчур громко крикнули. Значит, в яблочко. — Вам всё же следует снова принимать те порошки, Итачи-сан.

— Не хочу, — его голос был бесстрастным, но на караван на улице он всё равно смотрел недовольно.

— Это вы зря, — Кисаме ухмыльнулся, облокотившись об оконную раму и щурясь на город внизу. — С нашей-то работой я бы и сам не прочь уже их пить.

Кисаме смеялся, но Итачи, оторвавшись от разглядывания обоза с декорациями, посмотрел достаточно холодно. Хошигаке лишь продолжил ухмыляться:

— Вот поэтому вы так плохо и спите.

В лице Итачи что-то неуловимо мелькнуло — Кисаме даже подумал, что грядёт очередная немая буря — однако потом напарник словно сдался и бледно усмехнулся в ответ. Это был хороший знак. Кисаме не горел желанием играть в молчанку, как все предыдущие дни.

— Может, ты и прав, — произнёс Итачи, глядя на стакан на подоконнике. Кисаме довольно хмыкнул.

«Очень, очень хороший знак».

— Что там? Есть новости?

Итачи снова перевёл взгляд за окно.

— Нет, — Кисаме недовольно цокнул, провожая взглядом обозы с едой, спускавшимися вниз по холму. Значит, Джейн всё ещё без сознания. А это значит, что...

«...мы по-прежнему застряли здесь...» — не будь это город и не прочёсывай коноховцы ближайшие районы, Кисаме бы предложил потренироваться. Однако какое тут...

Тем не менее от этой гостиницы уже тошнило. Июльская духота, жара и дожди (уже не такие частые, но всё равно проливные) — всё это делало нахождение в четырёх стенах ещё более тоскливым и невыносимым.

— Весь отпуск коту под хвост... — пробормотал Кисаме, морщась. Они должны были уже давно быть на горячих источниках, отдыхать, вкусно есть и вдоволь спать — и так бы оно и было! Если бы Джейн не спутала все карты. — Может, ну её, Итачи-сан? И без неё как-то разберёмся?

— Не говори ерунды, — спокойно возразил тот, снова опираясь подбородком о ладонь.

— Ерунда не ерунда, а следующий отпуск только через четыре месяца, — Кисаме выпрямился и, сложив руки на груди, упёрся спиной в стенку. Гвоздь, торчавший из неё, противно вонзился в лопатку — видимо, раньше там висела картина или чашка.

Какое-то время они молча смотрели за окно.

Это было спокойное утро, наполненное гомоном людей, готовившихся к празднику, и скрипом обозов, ехавших по дороге в центр города. Кисаме подумал, что давно не попадал хоть на какие-либо торжества — только если с целью убить.

— От лидера нет вестей?

— Нет, — несказанное «пока что» повисло в воздухе. То, что их махинации с шпионкой вскроются, сомнений не вызывало — вопрос лишь в том, когда именно. Кисаме попробовал поразмышлять, но тут же бросил эту затею: будет день — будет и пища. Не в первый раз, в конце концов.

— Наверное, нас отправят в помощь Какудзу и Хидану в следующем месяце, — заметил вдруг Кисаме. — У них совсем туго с хвостатым.

— Это говорил Зецу?

— Ага.

Они снова оба помолчали.

— Значит, нужно покупать подарок, — монотонно протянул Итачи. Кисаме кивнул, соглашаясь.

— Только тут некого ловить из особо ценных голов, — напарник только поморщился на это предложение, и Кисаме прыснул. — Для Какудзу лучший подарок — это деньги, вы же знаете.

— Если мы избавим его от Хидана на несколько дней, он будет счастлив не меньше.

Эта колкость выглядела больше реальностью, нежели шуткой, и Кисаме прыснул.

— Думаю, лидер тоже оценит, — они оба усмехнулись и снова замолчали.

С первого этажа вдруг потянуло жареной рыбой и мясным бульоном. Кисаме перегнулся через окно и увидел хозяйку, шедшую по каменной дорожке вдоль кустов с цветущими рододендронами.

— Доброе утро! — женщина, встрепенувшись, подняла голову.

— А! Доброе утро! — её уже немолодое лицо просветлело, и она быстро поклонилась, пряча руки в складки голубого юката. — Как вам спалось?

— В таком прекрасном рёкане спаться может только как убитому, — Кисаме залихватски улыбнулся, чем вызвал у хозяйки довольный румянец.

— Ох, ну что вы... — она смущённо поправила выбившуюся из причёски прядь. Кисаме, не давая продолжиться бессмысленному диалогу, вовремя перевёл тему.

— А запахи какие, мм...

Хозяйка посмеялась, прикрыв ладонью рот.

— Это всё наш местный суп, приходите попробовать! Завтрак будет готов через пару минут.

— Вот как? Это отличная новость! Мы обязательно будем.

Женщина кивнула, по-лисьи улыбаясь.

— Тогда я подготовлю для вас и вашего друга порции, — с этими словами она расправила складки у пояса на юката и, вновь поклонившись, ушла.

...

— Знаете, что я думаю? — проговорил Кисаме, проглотив ещё один кусок зажаренной рыбы. — Нам в самом деле стоит что-то найти ко дню рождения Какудзу.

Итачи, допив местную уху, отставил тарелку и посмотрел с немым вопросом. В его лице читалось: «А я разве запрещал?».

— Сегодня, — уточнил Кисаме, поливая рыбу соевым соусом. — Сегодня здесь праздник, будет много торговцев. Выше шанс найти что-то стоящее.

— Здесь вряд ли будет Джиро, — Итачи смолк, когда к ним подошла сотрудница гостиницы и забрала пустые тарелки. Кисаме со смехом фыркнул, стоило девушке отойти.

— Здесь на много миль не найдётся кого-то вроде Джиро. Это уже потом придётся по пути искать, видимо, — а затем понизил голос и закончил с усмешкой: — Да и когда Какудзу было нужно оружие? Он и голыми руками справляется прекрасно.

Итачи дождался, пока на их столик поставят данго, и сделал глоток чая. Кисаме, видя, что энтузиазма у напарника не наблюдается, продолжил:

— Да и потом неизвестно, что ещё будет. Скорее всего, нас, как обычно, сразу куда-то закинут, а потом тут же к братьям. Времени не будет. Ещё и неясно, что с этой потребуют.

Итачи задумчиво посмотрел на него, а потом на девушку, нёсшую мидзуёкан*.

— Спасибо, — улыбнувшись официантке, Кисаме придвинул десерт к себе и снова взглянул на напарника.

— Ладно, — Итачи, хотя и согласившись, выглядел всё таким же уставшим и равнодушным. Но Кисаме, промолчав до этого почти неделю, был доволен уже и этим результатом. Хотя бы не убийственный взгляд, как первые трое суток.

...

Город буйствовал.

Как и на любой праздник, он точно превратился в огромное многорукое чудовище, и если бы Кисаме мог сейчас забраться на крышу пожарной башни, то наверняка бы лишь убедился в этом сравнении. По улицам беспрерывно текли реки людей: периодически кто-то откалывался от потока, заходя в лавки, вдоль которых все и шли, и тогда людское море заходилось новыми волнами, перестраиваясь и меняясь. Из каждой торговой палатки вопил зазывала — их крики сливались в общий гвалт и давали чудовищу свой собственный, хорообразный голос. Люди толпились, и, не будь Кисаме профессиональным шиноби, ему бы уже давно оттоптали ноги и обокрали.

И всё же это было лучше, чем сидеть ещё один день в рёкане.

— А неплохо, — заметил Кисаме, остановившись у одной из палаток с резными фигурками. — Что скажете?

Итачи только равнодушно скользнул глазами по многочисленным ярусам животных и богов счастья.

— Нет.

— Тоже думаю, что не его размах. Но как насчёт вон того? — Итачи проследил за взглядом Кисаме и увидел в самом верху странную шкатулку овальной формы. На ней были вырезаны мужчины в старинных одеяниях, которые выглядывали из-за стволов и листьев бамбуковой чащи. — Эй, господин, что это?

— Хьюмидор, — владелец, бодрый мужчина лет тридцати, бойко подскочил, перемещаясь ближе к Кисаме. Последний удивлённо присвистнул.

— И для чего он? — владелец, кажется, только этого вопроса и ждал.

— Для сигар, господин! В последние годы они всё больше приобретают популярность, может, вы слышали о них? Раньше их привозили в основном из заграницы, но с недавних пор стали делать и у нас!

— Ого. Надо нам почаще выбираться с вами, Ящимото-сан, — хмыкнул Кисаме. — Совсем погрязли в работе и отстали от жизни.

— А вы ищете что-то для себя или...? — спросил вдруг владелец.

— Или — товарищу.

— Тогда этот хьюмидор прекрасно подойдёт в подарок, даже если ваш друг не курит! Он сделан из местного вида сосны густоцветной, а она отлично впитывает влагу и не имеет запаха — в этом хьюмидоре можно хранить любые виды бумаг, денег и прочих ценностей и не беспокоиться, что они испортятся. Внутри имеется несколько отделений, которые надёжно изолированы друг от друга!

Кисаме, уже точно решив, что ему это абсолютно ненужно, спросил:

— А что на нём вырезано? Очень тонкая работа. Выглядит изящно.

— Вы правы, это действительно очень кропотливая работа! Видите, какой тонкой бамбук? На нём есть даже узлы стволов и жилки на листочках! Одними ими мой брат занимался целый год, но теперь эта работа стала бриллиантом среди всех его творений, он даже выиграл с ней на выставке. Она называется «Семь мудрецов в бамбуковой роще».

Кисаме осклабился.

— Слишком неосторожно храните для бриллианта.

— Не понял? — продавец, кажется, оторопел.

— Смотри, как бы кто не стянул у тебя её, — усмехнулся Хошигаке, не по наслышке зная, сколько ворья околачивается на подобных ярмарках. И, пока владелец не пришёл в себя, махнул на прощанье рукой. — Мы подумаем, спасибо.

Итачи уже стоял у другого ларька, на этот раз с едой. Там продавали бакудан* и — ... Кисаме поморщился, увидев хампэн. Паста из мяса акул. Итачи, поймав его недовольный взгляд, чуть усмехнулся и тут же отошёл.

— Боевой паренёк. Далеко пойдёт, — Кисаме поравнялся с Итачи, и они пошли вместе.

— Если кто-нибудь не стянет у него что-то, — заметил напарник, и Хошигаке понял, в чей огород летел камень.

— Лучше сказать честно, — пожал плечами Кисаме. Итачи был в том настроении, когда любое неосторожное слово могло обернуться очередным уходом в себя — и Кисаме не хотелось его провоцировать. — А нэцкэ* там были что надо, кстати... О.

Кисаме остановился, увидев прилавок с мороженым.

— Самое то. Вам взять? — Итачи смотрел равнодушно, но всё же кивнул. Жара доконала даже его.

Желающих освежиться было много — пришлось отстоять очередь, хотя и недолгую. К моменту, когда подошёл Кисаме, сладкой стружки не осталось — только фруктовый лёд, и тот у самого низа, примёрзнувший ко дну и с шапкой снега.

Итачи встретил Кисаме немым вопросом.

— Не мы одни любим какигори*. Считайте повезло, что ещё этот двойной был, — пожал плечами тот. Кисаме привычным движением потянул палочки в разные стороны, деля большой кусок фруктового льда на две трубочки поменьше. — Тц... — одна половина неровно треснула и разломалась почти на середине. Её бывшая верхушка так и осталась соединённой с другим куском мороженого.

Поколебавшись секунду, Кисаме протянул Итачи больший кусок — тот на секунду поймал взгляд Хошигаке и, не сказав и слова, принял мороженое.

«Не за что», — ухмыльнулся Кисаме, тронувшись дальше.

Настроение вдруг поднялось — мечник даже поймал себя на мысли, что не прочь выпить. Возможно, так действовала всеобщая атмосфера радости и праздника, но Кисаме не раздражали и вопли детей, игравших в палатках с конкурсами то тут, то там. Они одинаково громко реагировали как на выигрыш, так и проигрыш — и спасения от этого не было. Хидан бы тут не продержался и трёх минут. Однако у Кисаме настроение было отличным, и он с живым любопытством разглядывал всё вокруг.

Они бродили по улицам уже больше часа, когда Кисаме вдруг замер, положив руку на плечо Итачи.

— О, Ящимото-сан, смотрите! — Учиха, до этого наблюдавший за детьми, ловившими мальков бумажным сачком, обернулся. — Вон там, справа, — Кисаме указывал на очередную палатку с нэцкэ, однако на этот раз там была резная посуда и шкатулки.

Они обогнули обоз с букетами рыжих рододендронов и подошли вплотную к прилавку. Кисаме буквально сиял.

— Мне кажется, самое то для него, — довольно заметил он, остановившись у ряда с резными коробочками. Итачи, стоя рядом, заметил движение слева и перевёл глаза — это подошёл хозяин лавки.

— Нравятся инро*? — аккуратно протянул он, по-лисьи улыбаясь. Его старческое лицо было острым и бледным — поразительная редкость для обычных крестьян.

— Не то слово. Они у вас просто удивительные, — честно ответил Кисаме, глядя на резного карпа поверх чёрного лакированного дерева. Его красная чешуя вспыхивала, когда на неё падал солнечный свет, а хаотичные завихрения вокруг превращались в строгие волны. Карп и правда словно вынырнул из-под воды на мгновенье и вот-вот должен был исчезнуть обратно.

— Благодарю, юноша, — владелец лишь загадочно улыбнулся. — Раньше их было гораздо больше.

— Ого. Да с таким товаром вы должны были заработать миллионы, — Кисаме продолжал рассматривать остальные инро — по утончённости и сложности каждое из них было как тот хьюмидор с мудрецами. — Они же у вас все как на подбор.

— Миллионы? Если бы, — посмеялся торговец. — Людям сейчас неинтересны сложные работы. Они дорогие, и теперь их редко кто-то покупает. Это я так, на досуге их делаю...

Кисаме издал странный, но беззлобный смешок.

— Вы сами научились творить такое на досуге?

Глаза владельца открылись, и он посмотрел на ряды своих творений со светлой печалью.

— Мой дед владел столярными мастерскими и научил меня. Но потом семья разорилась, и... вот.

Это многое объясняло. И непохожесть на крестьян, и сдержанный тон — он был из обедневшей знати.

— Это ваш дополнительный заработок? — спросил Итачи. Старик кивнул.

— Я часовщик.

— Держу пари, часы, которые вы чините, настолько же прекрасны, как и эти нэцкэ, — Кисаме смешливо улыбнулся, но владелец промолчал.

— Могу я помочь вам с выбором? — деликатно предложил он, когда пауза грозила затянуться.

— Думаю, да. Мы ищем подарок другу — но при вашем разнообразии глаза разбегаются, — Кисаме снова усмехнулся, как бы приглашая поддержать тон в ответ, и улыбка старика стала ещё теплее.

— А какой он — ваш друг?

— Силён как бык, — выдал Кисаме первое, что пришло в голову. — И свиреп, как медведь. Он ростовщик, а с такими шутки плохи.

Владелец, который, видимо, не понаслышке знал об этом, усмехнулся.

— Вот как. Хм... Тогда, — он потянулся за инро в верхнем ряду, — как насчёт такого? — в его руке лежала золотая коробочка с белым, явно из слоновой кости богомолом. Он сидел по центру, среди таких же белых цветов азалии и аглаи. За ним виднелись чёрные проталины, напоминающие дым. Кисаме на секунду подумал, что Какудзу выглядит именно так после очередной стычки.

— Думаю, это лучшее его описание, — хохотнул мечник. — Правильно я понимаю: это символ того, о чём я думаю?

Продавец с приятным удивлением поднял брови.

— Так вы разбираетесь в толкованиях?

— Не во всех. Но про камакири слышал.

— Вот оно как, — владелец мягко улыбнулся. — Да... Всё верно. «Рассекающий серпом». Символ отваги и воинственности, — часовщик замолчал, и Кисаме продолжил про себя.

«...жестокости, агрессивности и безжалостности», — было забавно, что владелец предусмотрительно назвал лишь наиболее приятные черты насекомого. Он даже не подозревал, насколько попадало в точку остальное описание — Какудзу был живым олицетворением богомола.

— Наш друг был бы крайне удивлён, услыша столь приятные слова о себе, — Кисаме усмехнулся при мысли, что Какудзу мог стоять тут и выслушивать комплименты. Интересно, ему хоть раз в жизни их делали?

— Мы возьмём, — Итачи вдруг оказался рядом. — Упакуйте, пожалуйста.

— Да, конечно, — владелец проковылял за стенд и начал активно чем-то шуршать. — Долгих лет и здравия вашему другу, — он протянул руку к Кисаме. В его ладони лежала росписная подарочная упаковка. — Внутри есть и специальный раствор, и ткань для ухода.

Кисаме взял коробочку, ухмыльнувшись под нос. Как ни странно, он был уверен, что Какудзу оценит как инро, так и то, что средства для ухода шли в комплекте. Он всегда был крайне педантичным в мелочах и держал свои вещи в идеальном порядке.

— Благодарим, — Итачи протянул деньги. Когда владелец стал пересчитывать, он застыл.

— Вы ошиблись, здесь несоизмеримо больше...

— Разве? Вы же сами назначили такую цену.

Часовщик чуть нахмурился, а потом растерянно улыбнулся.

— Ну да... Спасибо.

— До свидания.

— До свидания. Счастливого праздника.

Кисаме, наблюдая за этой сценой уже с дороги, лукаво щурился.

— Он потом не решит их внезапно вернуть?

— Нет.

«Хорошо владеть гендзюцу», — Кисаме задумчиво посмотрел на палатку.

— Как думаете...

— Да, — Итачи даже не стал дослушивать, и Кисаме усмехнулся углом губ. В этом он весь.

Мечник зашёл за ближайший ларёк, убедился, что никого нет, и создал клона. Тот отзеркалил оскал Хошигаке и, обратившись гражданским, вальяжно направился к палатке часовщика.

Когда Кисаме вернулся, Итачи смотрел куда-то далеко вперёд — туда, откуда шёл мерный бой барабанов вадайко.

— Э, ничего себе. Там что, выступают? — Кисаме снова присвистнул. — Так вот куда катили те обозы утром.

Чьи-то выступления были обыденным делом на праздниках — но не настолько маленьких, а крупных, религиозных. «Интересно, почему местные настолько чтят какой-то день города», — когда Кисаме с Итачи прошли вперёд, они попали в огромную толпу, облепившую стационарную сцену. Желающих посмотреть выступления было так много, что они заполонили почти всю рыночную площадь — а ведь она была центральной, а значит, здоровенной.

На сцене уже выступали, но Кисаме и Итачи стояли так далеко, что разглядеть что-либо было сложно. Однако по переливчатым звукам сямисэна и завыванию музыкантов стало ясно, что это кабуки. Хошигаке ощутил странный прилив азарта и принялся расталкивать людей, продвигаясь вперёд — было забавно ловить чьи-то раздражённые взгляды, которые тут же сменялись испугом при виде Кисаме. Так они добрались до первых рядов.

— Неплохо, — признал мечник, оценив весь масштаб лишь вблизи.

Сцена оказалась небольшой, но полностью отделанной: на ней даже были настоящие люки и вращающиеся механизмы — не хватало только той дорожки, на которой изначально появлялись актёры и которая вела к основной сцене («Ханамити», — вспомнил потом Кисаме).

Однако декорации были бедными: где-то выцветшими, где-то словно затёртыми, а где-то их банально не хватало, и те места сверкали пустотой. Поэтому изначально задуманное как «мощное» дерево глицинии, под которым танцевала актриса, смотрелось уныло — его, по идее, светлая кора выглядела так, словно ей коптили рыбу, а вместо пышных, воздушных гирлянд цветов, свисавших сверху, на ветру качались точно облезшие петушиные хвосты.

Мастерство актрисы это, тем не менее, не умаляло — она с филигранной точностью выполняла каждое движение, крутясь и изгибаясь, как змея, в красно-золотом кимоно. Набелённое лицо, алые губы и такая же обводка у глаз — всё казалось неестественным и оттого странным, однако Кисаме быстро забыл об этом, увлёкшись самим танцем.

— Смотрите-ка, и правда женщина, — заметил он негромко, обращаясь к Итачи. — Какая редкость*.

Сидевшие справа музыканты знатно завывали, и это было тем немногим, помимо убогих декораций, что по-настоящему хотелось заменить. Очевидно, они пытались вытянуть определённые ноты, однако с той же очевидностью их голоса этого не позволяли. Единственное, в чём музыкантов можно было похвалить, это упорство — они настырно пели, абсолютно игнорируя как собственные возможности, так и возможности чужих ушей.

Кисаме (как и все остальные, видимо) постарался абстрагироваться от их голосов и вместо этого стал читать пояснения. «Пояснениями» были таблички, которые держали два человека у противоположных краёв под сценой. Оказалось, актриса исполняла танец духа глицинии — того самого дерева, чьи цветы должны были свисать с потолка пышными гирляндами. Кисаме на секунду вновь взглянул на куцые хвосты «гирлянд», а затем на актрису. Сходства не наблюдалось при всём желании.

Однако сам танец был полон энергии и жизни — как и положено игривому духу, отражавшему женское сердце. Кисаме не имел и малейшего понятия, как связаны эти вещи, но пояснения, очевидно, писали не просто так — а значит, здесь и правда был какой-то потаённый смысл. Кисаме вдруг стало интересно.

— Ящимото-сан, а вы были когда-нибудь в театре?

Итачи, не отвлекаясь от представления, коротко бросил «был». Кисаме искренне удивился.

— Сами?

— Нет. Мы охраняли чиновника.

Хоть голос Итачи и звучал бесстрастно, Кисаме с завистью хмыкнул.

— Повезло вам. Мне бы так. А что это был за спектакль? — налетел ветер, и Итачи поправил чёлку, полезшую в глаза.

— Пьеса. «Сибараку».

— Не слышал, — честно ответил мечник. Он вообще ничего не знал о театре — лишь что-то общеизвестное. Его это никогда и не интересовало, но всё же теперь перед Итачи было почему-то неловко. Учиха моментально это понял.

— Этой пьесой открывают каждый театральный сезон, — тактично начал он. — Она проста в сюжете, но стала классикой.

Кисаме чуть оживился.

— А что в ней от «классики»?

— Наверное, всё. Она была совершенно не такой, как эта, — Итачи прошёлся взглядом по сцене, видимо, сравнивая. — Там всё было ясно и без слов. Главный герой убивал всех врагов одним ударом, восстанавливая справедливость и спасая близких. Становился героем.

— Какая чудесная сказка, — Кисаме не удержался и прыснул. Итачи ответил не сразу.

— Может, этим она и нравится зрителям.

— Зло побеждено, а добро торжествует? — Кисаме посмеялся. — Вполне возможно. Джейн бы оценила такое, это в её духе.

Танец глицинии между тем закончился, и сцена перевернулась — теперь там были заснеженные холмы и деревья. Между холмов темнело большое пятно. Присмотревшись, Кисаме понял, что это было озеро; всем, что было выше, оставалось светло-голубое небо.

— Мы рады представить вам, уважаемые зрители, отрывок из нашей новой постановки! «Дева-Цапля»! — толпа вокруг заулюлюкала и загалдела, не давая ведущему закончить.

«А...» — Кисаме, сперва не поняв причину ажиотажа, оскалился. В углу сцены стояла ещё одна актриса, но уже в другом, зелёно-белом кимоно, отделанным красным по спадавшим рукавам. Лицо актрисы также набелили рисовой пудрой, и теперь девушка покорно ждала своего выхода, прикрывая алые губы одной рукой.

Ведущий, очевидно, сдавшись, просто махнул актрисе и ушёл со сцены, так и не озвучив толком номер и не позвав на полное представление в их театр.

Актриса медленно выплыла на сцену и странными, словно изогнутыми движениями начала танцевать. Кисаме посмотрел на пояснения — оказалось, перед ними выступал дух цапли, в прошлой жизни бывший девушкой. Это объясняло те необычные, как будто ломанные подёргивания в плечах — актриса так показывала крылья, что и в самом деле могло их напомнить.

Пояснения также гласили, что отделка рукавов красным указывала на горький и жестокий конец — Кисаме даже стало интересно, что там могло пойти не так. Но пока что актриса выступала с зонтиком, крутя им и вертя под завывания музыкантов.

— Как на ваши глаза похоже, а, — со смешком заметил Кисаме, склонившись к Итачи. Зонтик, на который он неотрывно смотрел, быстро вращался, образуя чёрно-белый узор, точно шарингана. Иногда актриса поднимала его, грациозно перекидывая из одной руки в другую, но потом вновь начинала крутить, сверкая изящными запястьями из-под рукавов.

Итачи недовольно зыркнул на Кисаме, но тот лишь хмыкнул.

— Ого... — вся толпа вдруг одновременно вздохнула. Это актриса в одно движение переменила костюм — теперь она стояла перед ними в красном кимоно, закусив рукав и сверкая чёрными глазами исподлобья.

Кисаме сразу же метнул взгляд на пояснения. Выяснилось, что девушку отвергли — и теперь её сжигает обида и ревность. Очередная любовная история. Ну да, куда же без неё. Актриса начала ломано двигаться по сцене, и волосы в её причёске вдруг тоже стали растрёпанными и точно путаными. Нужно было отдать должное, отчаяние девушка передавала хорошо.

Но в самый интересный момент, когда она вдруг вновь скрылась за зонтом, сцена начала поворачиваться, и ведущий огласил:

— Это был отрывок из «Девы-Цапли» — обязательно приходите на нашу премьеру, которая будет уже через десять дней.

Все разочаровано вздохнули, а некоторые даже заулюлюкали. Ведущего это не остановило.

— Нашим последним выступлением мы хотим представить вам иностранную труппу, приехавшую к нам на гастроли. Они будут выступать... — он ещё долго что-то озвучивал, но Кисаме уже не слушал.

Сцена... разительно поменялась. Вокруг неё были странные, незнакомые ему белые колонны с резьбой вдоль всей длины: они поднимались вместе с закруглённым верхом сцены, образуя в итоге арку. Вместо обычных декораций стояли ряды подмостков — и на них быстро и синхронно всходили люди.

«Хор», — внезапно понял Кисаме. Эти певцы были иностранцами и выглядели они тоже иначе: другая одежда, другие лица, и это вызывало любопытство. Из какой они страны?

— ...названием «О, судьба»! — Кисаме чуть скривился. Только не очередные завывания о страданиях, как только что в этой цапле.

Толпа странно притихла, разглядывая иностранцев: это вообще была редкость, и Кисаме думалось, что иноземцев завлекли в такую дыру лишь собственная неопытность и наивность. Впрочем, одежда хоть и отличалась, но было видно, что её старались адаптировать под местные традиции — в итоге все они носили что-то вроде обычной накидки не то каппы, не то хаори.

— Пойдёмте, — Кисаме уже было отвернулся, когда ударили в барабаны. Мечник замер.

Это был мощный, единый порыв — звук прокатился по округе синхронно, и потом тут же следом за ним взвыл многоголосый хор.

— O fortuna!..

В Кисаме провернулось что-то иррационально жуткое. Всего два слова — но эти голоса пронзили до костей. Все остальные в толпе тоже застыли как вкопанные, с расширенными глазами.

Хор снова взвыл. Как чудовище из преисподни, он точно рычал словами, выводя в конце на высокие ноты — эти петь точно умели, доставая до самого нутра. Кисаме медленно, как под гипнозом обернулся.

Голоса взмыли на новую ноту, и эхо, отскакивавшее от закруглённой сцены, пронеслось по всей площади настоящим штормом. Среди него особенно звенели высокие, точно девичьи голоса, но и они вдребезги разлетелись в море остальных, превратившись лишь в отзвук. Это было красиво, но в той же степени зловеще.

Барабаны вдруг замолчали, и хор стал вкрадчиво роптать. Певцы-солисты чеканили слова по слогам, как будто читая заклинание, глядя на и в то же время сквозь толпу. Кисаме, пытаясь отогнать странное наваждение, стрельнул глазами на Итачи. Тот стоял бледнее обычного. Он читал пояснения.

Барабаны вновь начали едва различимо бить на фоне.

«Судьба жестока и пуста», — было написано на пояснении слева.

«Ты — вращающееся колесо несчастий, и тщетно благополучие», — говорило оно же справа.

Кисаме похолодел. Но прежде, чем он успел предложить уйти, листки пояснений сменились.

«Оно всегда разлетается на части»

«Тайно судьба»

«Настигает всякого».

И тут хор ещё раз взвыл единым зверем — по толпе вновь прокатилась общая дрожь. Снова взвились высокие голоса, взывавшие к самому нутру даже без осознания слов, и на каждый быстрый слог обрушивался бой барабанов — когда же голоса замолкали, вадайко били ещё сильнее. Теперь это выступление и правда превратилось в настоящее заклинание (или проклятие).

«Случай правит!»

«Случай травит!»

«Наше счастье —

В твоей власти!»

«И в твоей — несчастие!»

«Песнь Фортуны —

Гряньте в струны!

В лад со мною сетуя — »

«Все, что ложно,

Ненадежно,

Слейте с песней этою!»

На последних строчках Кисаме хотелось утопить всех певцов. Они заканчивали на оптимистичной ноте: даже барабаны били тише, дав простор радостно гудевшей трубе (мечник слышал её второй раз в жизни) — но настроение уже было убито подчистую. Однако, кажется, так думал лишь он, потому что толпа, медленно отмирая, начала вдруг неистово аплодировать.

Кисаме покосился на стоявших справа: в их лицах стояло одинаковое благоговение с помесью ужаса. Они трепетали, как если бы увидели божество во плоти, и Хошигаке мрачно оскалился. Всеобщий восторг вызывал чувство гадливости: похоже, люди даже не пытались вдуматься в посыл этой «песни».

«Хотя такое и песней-то не назовёшь... Чёрт знает что. Квартет из преисподнии», — Кисаме обернулся обратно к Итачи. Вот уж кто точно прочувствовал каждое слово в строчках.

Напарник стоял бледный и мрачный, как будто из него выкачали всю кровь. Всё хорошее прошедшего дня резко было забыто, и Кисаме в самом деле был готов утопить весь хор за это.

— Пойдёмте? — спросил мечник, кисло дёргая углом губ. Итачи кивнул и посмотрел как будто бы обычным взглядом, но Кисаме хорошо его знал: это была отчуждённость.

«Пропади пропадом все эти иностранцы», — Хошигаке с особым ожесточением навалился плечом, пробираясь сквозь толпу.

Судьба... Кому какое дело до неё!

Кисаме остановился недалеко от лавки, где они купили подарок Какудзу. Его клон незаметно подмигнул из-под её навеса, мол, всё чисто и в порядке.

Хошигаке не видел никакого смысла в судьбе. Может, она и есть, а может, её и нет. Но как это проверить?

Может, эти обычные зеваки и гражданские могли пытаться найти какую-то закономерность в случайностях, но Кисаме знал, что судьба шиноби зависит прежде всего от самих себя. Те его друзья из академии, которых он видел во сне — все они подохли прежде всего потому, что оказались слабее. И никого из них не спасли ни мечты стать ниндзя, ни громкие слова.

Спасали навыки. А ещё...

Спасало положение — ведь детей из элитных кланов таким «отсеиваниям» никто не подвергал. Лишь низших, не «родовитых».

Спасали деньги — ведь детей богатых даймё, решивших попробовать себя в роли «шиноби» тоже не подвергали такому. Их просто ставили сразу в ряды совета, которые в жизни не выходили за пределы деревни и лишь диктовали условия обычным, рядовым ниндзя.

Спасали связи. Ведь если ты приглянулся инструктору, он находил способ не подвергать тебя такой опасности.

Судьба не спасала.

« "Случай правит"...» — Кисаме чахло скривился. Наверное, это было единственным, с чем он был готов согласиться. От случайностей зависело очень многое. Но чтобы от него зависело всё!..

— Нет, — процедил Кисаме под нос.

«Только совсем наивные могут переложить всю ответственность с себя на других, — он презрительно дёрнул губой. — Поверить в это может лишь кто-то вроде тех зевак, смирившихся со всем в их жизни».

Кисаме сделал знак клону и ушёл. Пусть остаётся и сторожит.

Ему хотелось поговорить обо всём, что он надумал, с Итачи тоже. Но проблема была в том, что Кисаме понимал: тот думает ровно так же. Только эмоции у них были разные.

Случай решал очень многое в жизни шиноби.

Может, именно из-за него они оба и оказались в итоге в Акацуки, а не «героями», как в той пресловутой «Сибараку».

Больше они не обмолвились ни словом.

...

Джейн пришла в себя на следующее утро. А ещё через три дня Итачи сказал, что они уходят. Никогда ещё Кисаме не был так счастлив этой новости. Хуже сей деревни была лишь его родная, которую он презирал всем своим естеством.

*рёкан — яп. (旅館). Гостиница в японском традиционном стиле.

*мидзуёкан — яп. (水羊羹). Традиционная японская сладость-пастила из бобовой пасты, агар-агар и сахара, подающаяся летом.

*бакудан — лепёшки-бомбочки из цельных креветок или яиц, покрытых рыбным пастообразным фаршем (сурими).

*нэцкэ — яп. (根付). Резные статуэтки из дерева, слоновой кости и прочего.

*какигори — яп. (欠き氷). Традиционный японский летний десерт из льда, сиропа, ароматных добавок и различных подсластителей.

*инро — яп. (印籠). Коробочка для хранения мелких предметов.

*в театре кабуки играют преимущественно мужчины.

Не забывайте про канал, где публикуются все новости, связанные с работой, и где можно задать интересующие вас вопросы (ну и просто поболтать): https://t.me/Sakuchitaet (Читальня Саку) :)

И бусти, где главы выкладываются СРАЗУ для ВСЕХ, как только я их заканчиваю: https://boosty.to/ladysakura