8. Боль

Дневник,

Сегодня мне намного лучше.

Думали, я скажу именно это?

Хера с два. Пошли вы все нахуй. Сегодня у меня, как вы могли заметить, плохое настроение. Не то что бы оно вообще бывает хорошим, но сейчас всё по-другому. Я не могу спать. Уже третьи сутки. Не знаю, в чём дело. В том, что вы поселили меня с ёбаным мудаком или в моей бессоннице?

Я больше не могу мыслить нормально. МНЕ ПЛОХО. Дайте какое-то снотворное. Или разрешите купить самой. Иначе я просто загнусь.

Может, это нервы. Тогда дайте мне что-нибудь от нервов.

Если вы проигнорируете мою просьбу — что ж, значит, у вас прибавится трупов.

С ненавистью и крохотной надеждой, Рейн.

***

Куратор стоял над кроватью Рейн, беспокойным взглядом бегая по её лицу. Девушка выглядела пугающе. Губы пересохли, из-за чего она постоянно проводила по ним языком; под глазами пролегли тени. Её руки тряслись, а кожа утратила все краски — сейчас она казалась не живее Аниты Мур.

— Доктор Спеллман, что с ней?

— Переутомление. Ей нужно поспать, — ответила та. Блондинка средних лет, с короткой стрижкой и чёрными очками на переносице. Она рылась в своей сумке, выискивая какой-то препарат, а от её фигуры, облаченной в белый халат, исходил едкий запах формалина.

Рейн взглянула на свою руку, лежа в постели. Ей поставили капельницу. Что туда вкололи — одному Богу ведомо, но веки постепенно начали падать, и это чувство словно пьянящий наркотик. Тело расслабилось.

— Мисс Дуарте, как часто вы страдаете от бессонницы?

— Очень... крутая вещь, — размазано улыбнулась Рейн, пропуская вопрос мимо ушей. — Сколько я буду спать?

— Зависит от потребностей организма. Сутки или больше, — мягко сказала доктор. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно...

Она зевнула, смотря в потолок своей комнаты. Сейчас день или ночь? В голове ни единой мысли. Наконец-то — момент, которого она так долго ждала. Её голова не обречена думать...

— Сколько пальцев вы видите? — женщина склонилась над брюнеткой, тыча рукой прямо в нос; размытый взгляд Рейн ничего не уловил. Она рассмеялась.

— Несколько?

— Спите, мисс Дуарте.

Рейн прикрыла глаза, отдалённо слыша их диалог.

— ...нашел без сознания её Опорный... мистер Хилл...

— Бедная девочка...

— Это может быть серьёзно?...

— Всё очень индивидуально... если такое случается нечасто... обычный стресс...

— Мне остаться с ней?...

— Она проспит долго... скажите мистеру Хиллу... пусть он проверяет её состояние каждые три часа...

— Я передам...

Рейн снова улыбнулась. В её мозгу всё-таки появилась одна мысль:

«Как хорошо, что я спрятала его пистолет... на нём ку-у-уча моих отпечатков...»

В следующую секунду она провалилась в долгожданный сон...

***

— Как думаешь? Долго она так спать будет?

— Без понятия.

— Можешь хотя бы сделать вид, что тебе не плевать?

— Зачем?

— Бессердечный... смотри, она сейчас похожа на Белоснежку...

***

— А она вообще дышит?

— Сомневаюсь.

— Что? Рейн!

— Оставь её, Стелла.

— У тебя дурацкие шутки, Хилл!

***

Рейн застонала от жалящей боли в спине — отчим бил её плетью, безумно смеясь, а мать держала за волосы. Слёзы обжигали её щеки, а челюсти сжимались с такой силой, что, казалось, ещё немного — и её молочные зубы начнут крошиться.

— Стой смирно, дрянная девчонка... — прошипела Гленн Дуарте, пытаясь удержать маленькое извивающееся тельце в своих руках. — Ты это заслужила.

— Мама... пожалуйста... Мне больно... больно, ОЧЕНЬ БОЛЬНО!

— Боль!

Удар.

— Это!

Ещё один.

— Голос!

Ещё.

— Твоей!

Ещё.

— Слабости!

Рейн завизжала, царапая ногтями мамины ноги — по чёрным капроновым колготкам побежали стрелки. В ответ — лишь смех, полный сумасшествия. Девочку били снова и снова, до тех пор, пока её тело не обмякло, а голова не повисла лицом в пол.

— Лорейн, Лорейн, Лорейн! Маленькая сломанная кукла, — весело пропел Фрэнк. — Была красивой, стала уродливой. Лорейн сломалась!

Рейн отпустили — она упала на мокрый от своих же слёз пол. Спина горела адским пламенем. Маленькое тельце девочки содрогалось от холода, боли и предательства. Слёз больше не было. В её глазах полопались капилляры — синий цвет окрасился кровью.

И это чудесное чувство наступило — она потеряла сознание.

***

— Что с тобой? Эй, успокойся, — кто-то коснулся её руки.

— Хватит... вы победили...

— Рейн, ты слышишь меня? — её легонько бьют по щекам. — Всё хорошо. Это всего лишь сон.

Ей так больно... если это и правда сон, то почему внутри такая агония? Она мечется головой по подушке, лежа с закрытыми глазами, сжимая в руках простыню. Под тонкой кожей век видно, как шевелятся её зрачки — спустя мгновение она распахивает их, делает глоток свежего воздуха.

Её голова, её спина, мышцы на теле — болело всё. Кто-то положил руку на её плечи, возвращая в лежачее положение. Затылок столкнулся с подушкой. Она увидела над собой знакомый потолок, а затем обеспокоенное лицо блондинки — Стелла двигала губами, но слова доходили до Рейн с опозданием.

—...позову врача...

— Не надо, — Дуарте замотала головой, отчего в голове вспыхнула боль, и схватила подругу за запястье. — Стелла, я в порядке... сколько я спала?

— Три дня... — неуверенно ответила она. — Мы с Ривером сторожили тебя по очереди. Осторожнее с рукой... не шевелись. Тебе поставили новую капельницу, там витамины. Как ты себя чувствуешь?

— Три дня? Шутишь?

Рейн злобно фыркнула — как можно было потерять столько времени? Она посмотрела на иглу в своей руке, а затем вытащила её, даже не поморщившись. Стелла ахнула. Под шокированный взгляд блондинки Рейн села.

— Мне нужно в душ, — твердо сказала она. — Поможешь?

Стелла кивнула.

Боль в спине не утихала. Она приучила себя спать на животе — только так старая рана не напоминала о себе. А потом провела три дня, лежа прямо на ней. Ужасное ощущение.

Рейн свесила ноги с кровати, ступая босиком на ворсистый ковёр. Колени подкосились, но Стелла тут же переняла её вес на себя, удерживая за талию.

— Ещё немного... давай-давай.

Они зашли в ванную, где Стелла сняла с неё атласный халат — он упал наземь, открывая вид на худое оголенное тело.

— Спасибо... дальше я справлюсь, — мягко улыбнулась Рейн, когда блондинка помогла ей залезть в ванну. — Правда... не нужно тебе делать это.

— Ой, подумаешь. Мне тяжело, что ли? — фыркнула Стелла, включая горячую воду. — Ты иногда просыпалась. Хотела в туалет. Так я тебе и памперсы меняла.

Сил смущаться не было — Рейн молча оперлась о бортик ванной, чувствуя, как горячая вода согревает кожу.

— Спасибо...

— Не за что. Ты, кстати, во сне была похожа на Белоснежку, — рассмеялась Стелла. — Хилл предложил тебя поцеловать. Ну, я и поцеловала. А ты не очнулась...

Рейн улыбнулась в ответ, чувствуя, как боль понемногу отступает. Ей стало легче. Стелла начала намыливать руки и грудь брюнетки, а та молча позволяла ей. Лучше Стелла, чем Ривер или незнакомый врач. Когда она потянулась, чтобы смочить спину, Рейн резко дёрнулась.

— Не надо... я сама.

— Хорошо.

Когда солнце ушло за горизонт, к ней пришла Доктор Спеллман. Стеллу выпроводили почти силой — она отказывалась оставлять Рейн одну, но пообещав, что навестит её завтра, всё же ушла.

— Как ты себя чувствуешь? — потрогав лоб брюнетки, спросила женщина. Она присела на стул напротив её — их взгляды встретились.

Рейн не знала, что и сказать. Она давно планировала обратиться к врачу, но в тюрьме тебя скорее угробят, чем спасут. Там она доверяла лишь Дону — он носил ей обезболивающее.

Сейчас идеальный момент.

— Мне уже лучше, — ответила Рейн, заправляя прядь волос за ухо. — Но кое-что всё-таки беспокоит...

— Я тебя слушаю. Ты же знаешь, я здесь для помощи...

— Моя... спина, — начала брюнетка, чувствуя ноющую боль в лопатках. — Думаю, вам лучше увидеть это...

Под изучающий взгляд Доктора Спеллман Рейн спустила халат, оборачиваясь к ней спиной. Услышала судорожный вздох.

— Господи, Рейн...

Это было ожидаемо. Если бы сама Дуарте могла разглядеть свою рану, то, несомненно, потеряла бы дар речи. Между её лопаток, в самом центре спины, который год жили чудовищные раны: шрамы, красные и свежие; они воспалены до предела, причиняют боль при малейшем движении; многих из них не заживут никогда. Если дотронуться, даже слегка — они начнут кровоточить.

— Что с тобой случилось?

— Это... травма детства, — ответила Рейн. — Я не помню деталей.

— Надень халат, пожалуйста. Хорошо. А теперь повернись, — на лице у Доктора Спеллман было множество эмоций, одна из которых — ужас. — Я не верю тебе. Ты помнишь.

Рейн забегала взглядом по зрачкам женщины, играя очередную роль — наивной, ничего не понимающей девочки. Разумеется, она помнит. Помнит всё.

— Вы знаете, что такое «вытеснение», Доктор Спеллман? — вдруг спросила Рейн, внимательно следя за реакцией женщины. — Это защитный механизм в мозгу. Он подавляет негативные, порой болезненные воспоминания в памяти. У всех он есть. А знаете, зачем он нужен?

Рейн мрачно улыбнулась.

— Чтобы не сойти с ума, — её губы задрожали. — И у меня, Доктор Спеллман, нет этого механизма. Для меня он был не предусмотрен.

Её глаза блестят, но заплакать она не сможет — слёзы кончились давным-давно.

— Рейн, мне так жаль...

— Врачи называют это гипертимезией. Способность помнить свою жизнь в мельчайших деталях, — Рейн смотрела на Доктора пустым взглядом. — Я помню всё. Что я ела на завтрак два года назад. Какого цвета были мои фломастеры в четвёртом классе. Лица случайных прохожих. Знаете, я помню кое-что ещё. Каждый чёртов раз, когда мне было больно.

— Ох... Рейн...

— Я бы предпочла забыть. Но это невозможно. Тот защитный механизм, который блокирует плохие воспоминания, для меня не работает, — Дуарте, сама того не заметив, сжала челюсть. — Так что да, Доктор Спеллман. Считайте это причиной, по которой я не хочу вспоминать, откуда у меня эти шрамы. Потому что... если я начну, то это сведёт меня с грёбанного ума.

Они провели так целый час — Рейн пыталась направить мысли в другое русло, например, как бы ей найти свою мать. Доктор Спеллман боялась нарушить молчание, упавшее на комнату Рейн тяжелой завесой, и, с большим усилием скрывая свой ужас, осматривала спину брюнетки. Дуарте чувствовала стекающую вниз кровь. Но боли не было. Или была — но настолько незначительная, что даже незаметная.

— Так больно? — Доктор слегка надавила на один из шрамов, отчего зубы Рейн впились в язык, заглушая болезненные ощущения кровью. — По шкале от одного до десяти — насколько?

— Шесть, — сжимая в руках одеяло, произнесла Дуарте. — Сущий пустяк, знаете.

— Как ты живёшь с этой болью?

— Раньше мне помогал морфин. Но теперь, когда его не так просто купить...

— Ясно. И как долго?

— Уже восемь лет, — выдохнула Рейн, как только Доктор Спеллман отошла. Она повернула к ней голову. — Что скажете?

— У тебя на спине не менее десятка больших рубцов. Около четырёх из них не могут затянуться, образуя собой постоянные рванные раны. Они воспалены, потому что внутри инфекция, — женщина облокотилась об стол, сводя пальцы в замок. Её взгляд был уставшим. — Ко всему прочему, у тебя выработалась зависимость от сильного обезболивающего. Скажи, как часто у тебя болит голова?

— Не знаю... часто.

Слова о том, что головные боли преследуют Рейн ежедневно, сделают её ещё более ненормальной в глазах Доктора Спеллман. Это казалось ей ненужным.

— Твои головные боли, даже твоя бессонница — это всё последствия приёма обезболивающих. От них нужно избавиться.

— Вы не понимаете, — покачала головой Рейн. — Это единственное, что мне помогает.

— Конечно помогает, это же наркотик, — слегка раздраженно ответила женщина. — Но привычка тянет за собой последствия. А особенно на протяжении восьми лет. Знаю, какого это. Сначала думаешь, что будешь принимать таблетки только в крайнем случае. Мало ли, боли вернутся. Но сама не заметишь, как через пару дней пачка окажется пустой. Я знаю не один такой случай. Опиум — очень опасное вещество.

— Но эффективное.

— Скажи, сначала тебе его выписали врачи, да? А потом ты покупала его без рецепта?

Рейн качнула головой. Если она начнёт, то придётся рассказать историю от и до — про то, как её избивали, а потом кормили обезболивающими с чёрного рынка, про то, как она жрала их после каждой травмы. Про то, как со временем они закончились даже подпольно, и ей пришлось перейти на что-то полегче. Боль они не глушили, но вгоняли Рейн в постоянную апатию — при таком состоянии ты ничего не чувствуешь.

— Теперь послушай меня. Ты выберешься из этого дерьма, это я тебе обещаю, — Доктор Спеллман подошла к Рейн, беря её руки в свои, делясь необходимым человеческим теплом. — Но без морфина. Мы будем лечить не боль, а её причину. Твою спину. Всё то, что ты чувствуешь, исходит именно оттуда. Тебя били, зашивали, потом снимали швы, потом снова били. И так по кругу. Это большая травма. Возможно, ты никогда не оклемаешься от неё полностью, но мы хотя бы минимизируем этот ущерб.

Рейн смотрела в лицо, покрытое следами жизни — морщины, маленькие шрамы, взгляд тёмных глаз, слегка потускневших от времени. Доктор Спеллман светилась мудростью.

— Хорошо.

— Ты позволишь мне вскрыть рану? — увидев испуганный взгляд Рейн, женщина сжала её руки. — Рано или поздно всё равно придётся. Внутри инфекция, Рейн. Нужно увидеть, не поражены ли кости и ткани вокруг. Это будет больно. Но если мы не вмешаемся сейчас, потом будет поздно.

— Что может случиться? — апатично спросила она.

— Паралич, заражение крови. Смерть. Рейн, за всю свою практику я видела немало ужасов, но это... — Доктор Спеллман покачала головой, пытаясь подобрать точное слово. — Это просто бесчеловечно.

Рейн прикрыла глаза. Смерть не пугала её, совсем нет, но внутри осталось ощущение незавершённости — разве она могла умереть, не закончив свои дела?

— Хорошо, — брюнетка открыла глаза, кивая. — Я разрешаю.

— Хорошо, — повторила эхом Доктор Спеллман, снимая свои перчатки. — Сейчас мы поедем в больницу. Там я вколю тебе наркоз. Вскрою раны, посмотрю, что творится внутри. Зашью тебя правильным путём. Ты полностью забудешь о нагрузках. Будешь носить специальный корсет. Я буду приходить дважды в неделю, может чаще, в зависимости от твоих болей. Мы вместе проследим за заживлением.

Рейн слабо кивнула, поднимаясь с кровати. Доктор Спеллман помогла ей одеться в воздушное платье — то, что потом можно с легкостью снять. Они вышли из коттеджа, держась под руки, и Рейн не могла отделаться от ощущения тревоги. Её бил озноб, в теле ощущалась слабость, а язык немел — когда Доктор Спеллман о чём-то спрашивала, Рейн делала большие усилия, чтобы ответить.

Больница встретила её обыденно — тот же запах медикаментов и хлорки, въедающийся в ноздри, скучающая медсестра за стойкой регистратуры; ночная тишина, прерываемая только тиканьем часов и играющим телевизором. Всё то, что так сильно ненавидела Рейн.

— Подготовь мне операционную, Моника, — коротко велела Доктор Спеллман, увидев идущую к ним низкорослую медсестричку. — И поживее.

Девушка кивнула, явно разочарованная их внезапным появлением, и развернулась на сто восемьдесят градусов, возвращаясь в операционную. Рейн и Доктор Спеллман вошли туда через десять минут. Первая сняла с себя платье, оставаясь в одних трусиках, и села на операционный стол. Когда в её поясницу вонзилась игла, она почувствовала жжение и далёкий отголосок боли, но спустя минуту это прекратилось. В глазах плыло, а тело расслаблялось, лишь голос Доктора Спеллман помогал остаться в сознании.

— Сейчас буду делать надрез, — проинформировала её женщина. — Будет больно.

— Я постараюсь выдержать.

— Знаю.

Как только рука со скальпелем коснулась первого покрасневшего рубца, прорезая в нём отверстие, всё тело Рейн оказалось в огне. Она запрокинула голову назад, чувствуя сокрушимую боль внутри, и громко закричала.

— Рейн! Рейн, слушай мой голос!

— Не могу! — сквозь зубы прорычала она. — Это больно! Как же больно!

— Оставайся в сознании! Нет, Рейн, не закрывай глаза!

Это было похоже на Ад...