11. Астерионы. Геспер

Сумерки опускались в ущелье стремительно: снизу тянуло холодом, сверху клочья облаков цеплялись за скальные зубцы. Заскрипели сверчки и звуки стали более звонкими.

Ирида лежала всё в той же позе. Руки дрожали, пальцы были липкими от крови, она прижала пропитанный её кровью плащ к ране, надеясь остановить кровотечение. Она пыталась двигаться, чтобы не потерять сознание, но каждая попытка отзывалась вспышкой боли в боку и казалась слишком дорогой. Волны боли, то вязкой, то острой, накатывали одна за одной, сердце бешено колотилось, а дыхание было быстрым и надрывным. Страх и усталость сплетались в одно, и казалось, эта ночь станет её концом.

В какой-то момент ей показалось, что совсем рядом раздался хруст, будто кто-то осторожно двигался. Старая рана на плече раскрылась, но Ирида продолжала держать ветку, пытаясь прикрыть себя хотя бы частично. Она затаила дыхание. На фоне скалы, в десяти шагах, мелькнула тень. Сердце замерло. «Только бы не заметил! Только бы не выдать себя стоном или движением!» — думала Ирида.

Позже она увидела, как на том самом уступе, где недавно кипел бой, вспыхнули два огонька, будто факелы или, может, светильники. Появилась слабая надежда на спасение. Она не могла понять, кто это: Авиан с телохранителем или выжившие нападавшие. Слишком далеко и слишком опасно, чтобы проверять, звать на помощь. Прошло время, огоньки исчезли, вместе с ними и ушла надежда.

Силы уходили. Несколько раз сознание покидало её: мир исчезал в чёрных провалах, а потом возвращался, заставляя Ириду стиснуть зубы, чтобы терпеть страдания. И каждый раз, она машинально вновь прижимала плащ к ране. Все время было нестерпимо холодно. Мысли путались, перед глазами мелькали образы: мать, брат, отец.

Всё, что ей оставалось — это цепляться за жизнь, чтобы пережить эту ночь, пережить хотя бы ещё немного.

***

Рассвет пробивался сквозь горячечный бред. Казалось, что утро наступает где-то далеко, в другом мире, где всё спокойно, где никто не умирает. Ирида открыла глаза и поймала себя на том, что почти не может дышать. Она стала жадно заглатывать воздух. Тело будто налилось свинцом. Смерть подкралась вплотную и шептала в ухо.

Где-то рядом послышались быстрые шаги, женский голос, тёплые ладони коснулись её лица. Она попыталась ответить, но вместо слов вырвался лишь стон. Потом кто-то пытался перетащить её на волокушу из веток. Она слышала, что её что-то говорили. Потом её погрузили на телегу. Свет ударил в глаза, запах дерева, сухой травы. Её трясло на ухабах дороги, под боком стучали доски. Она была в бреду, и только женский голос время от времени выводил её из темноты.

Когда Ирида очнулась по-настоящему, всё было непривычно тихо. Она лежала на низком ложе, покрытом грубой, пахнущей чистотой, простынёй. Комната была совсем простая, даже бедная: стены из кирпича, чуть закопчённый потолок из оливкового дерева, у стены широкий глиняный кувшин, рядом корзина с бельём, на подоконнике стеклянная лампа и две связки сушёных трав. Окно было небольшое, с полуоткрытой деревянной ставней, за которой виднелись зелёные лозы виноградника. Доносилось кукареканье петуха и ненавязчивое пение птиц.

В глубине комнаты на низком столике лежали её вещи: плащ, рубаха, ремень, сапоги, доспех. Меча не было. Всё тело ломило, особенно бок. Под туникой она нащупала повязку, грубую и крепко затянутую. Она не знала, где находится и сколько прошло времени. В груди стояла слабость, в животе крутила мутная тошнота. Даже думать было невыносимо. Всё, что она могла — это попытаться приподняться, непонятно зачем.

Боль пронзила бок, комната закружилась. Она едва не упала с кровати. Лёгкий шум донёсся со двора, и через минуту в комнату ворвалась молодая девушка с тёмными косами и в простом платье, в руках у неё была керамическая чаша с водой.

Девушка остановилась у порога, глаза широко распахнуты от тревоги:

— Тихо, не вставайте! Не надо, — сказала она, чуть запинаясь, — вам сейчас нельзя двигаться, кровь едва остановилась!

Голос её был испуганный, но тёплый. В нём слышалось что-то родное, отчего Ириде стало чуть легче.

Она поставила чашу на стол, а сама села на кровать рядом с ней.

— Я вас чудом нашла у самого склона... Вы помните что-нибудь? — Голос девушки звучал взволнованно, с искренней тревогой.

Ирида почти не могла говорить. В горле пересохло, язык был словно чужой. Она только качнула головой, чуть заметно.

Девушка продолжала, её болтовня неслась торопливо, сбивчиво:

— Меня Эвия зовут. А вас? Нет, молчите. Хорошо, что вы теперь тут. Я ведь утром поехала просто за ягодами... У нас тут их почти не бывает, а возле ущелья прямо кладовая. Ещё грибов хотела набрать. А тут вы! Я чуть сама от страха не упала в обморок, хотела бежать за кем-нибудь, но поняла: если не потащу сразу, помрёте до того, как вернусь... Еле дотащила, вы такая тяжёлая! Я никогда таких ран не видела. Испугалась жутко... — тут она вдруг спохватилась, увидев, как Ирида морщится: — Ой, простите... вам сейчас нельзя волноваться...

В голове у Ириды всё стучало. Жар давил, будто кто-то набил череп раскалёнными углями. Она попыталась заговорить, но вышел только едва слышный шёпот:

— Воды...

— Воды? — спросила Эвия, а потом вдруг сообразила, — Воды! Сейчас!

Она кинулась к столу, схватила чашу и аккуратно поднесла к её губам.

— Тихо, глотайте... медленно, не торопитесь...

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату вошёл пожилой мужчина. Ростом он был невысок, с обветренным лицом и проницательными тёмными глазами. Волосы давно побелели, но тело крепкое, несмотря на возраст.

— Ну как там наша гостья? — спросил он у Эвии.

— Жар у неё, — тревожно отозвалась девушка, — повязка плохо выглядит. Боюсь, что пошло воспаление...

Ирида еле слышно выдохнула. Мысль мелькнула: нож мог быть отравлен. Так часто делали наёмники с материка.

Старик молча кивнул, поджал губы и коротко бросил:

— Сейчас вернусь.

Он вышел, шаги его глухо отдавались по старому полу. Эвия склонилась ближе:

— Это мастер Геспер, хозяин этой земли. Он старый винодел, человек суровый, но, если бы не он, я бы не знала, что делать... Вам очень повезло. Он знает все травы! К нему даже из Андорана лекари за советом иногда приезжают.

Долго ждать не пришлось. Геспер вернулся с маленькой глиняной миской и пучком сухих трав.

— Здесь паста из полыньи, сока гранатника и вина, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Сейчас рану надо будет обработать. Потерпите, будет жечь.

Эвия мягко взяла руку Ириды:

— Потерпите... пожалуйста...

Но Ирида уже не слышала. Всё начало меркнуть, волны жара накатывали, тело обмякло. Она едва увидела, как Геспер подошёл, и провалилась в беспамятство.

***

Ирида вновь проснулась. Было всё так же плохо. Она не сразу поняла, где находится. Ночь давила снаружи, тянулась через щели в ставнях, вползала во все уголки комнаты. С улицы, из глубины сада, несло сырым ветром и чужой тишиной. Всё вокруг казалось зыбким, как граница между сном и явью.

Её мутило. В какой-то момент ей показалось, что рядом, за окном, послышался осторожный шорох, чуть слышный, будто кто-то провёл рукой по виноградным листьям. Внутри всё сжалось от страха: Ликон. Он мог проследить за Эвией, выждать, пока все заснут, чтобы завершить начатое — убить её под покровом ночи. Эта мысль вспыхнула в голове, пронзила, как игла, и не отпускала.

Ирида попыталась повернуть голову. Сквозь мутный полумрак она увидела Эвию. Та спала прямо у стола, уронив голову на скрещённые руки. Кудри выбились из кос, губы чуть приоткрыты, дышала тяжело.

Собрав остатки сил, Ирида хрипло, еле слышно позвала:

— Эвия...

Девушка дёрнулась, вскинула голову, долго не могла понять, что происходит, потом подскочила, испуганно глядя на Ириду.

— Я... здесь, — прошептала она, подбегая к кровати. — Вам хуже?

В этот миг Ирида снова уловила неясный скрип — теперь совсем близко, будто кто-то осторожно приоткрыл ставни. В комнате повисла тревожная тишина. Эвия ничего не заметила, её волновала только подопечная. Но Ирида вся напряглась, посмотрела ей в глаза.

— Кто-нибудь ходит во дворе? — с трудом выговорила она, сухие губы плохо слушались.

Эвия, насторожившись, взглянула на окно, затем прислушалась.

— Это, наверное, коза... иногда сюда забредает, — ответила она, но в её голосе промелькнуло сомнение.

Ирида молча глянула на окно. Сердце грохотало, как перед боем. Может и правда кажется?

— Если... если кто-то придёт... Не открывайте, — хрипло проговорила Ирида, не узнавая свой голос.

Эвия взяла её за руку. На лице смешались страх и решимость.

— Никто сюда не войдёт, я заперла дверь на засов. А если будет кто-то чужой, мастер Геспер спит рядом. Он не даст нас в обиду.

Тишина затянулась. Но Ирида понимала, что ни засов на двери, ни мастер Геспер не смогут остановить тех людей, с кем она столкнулась на горной тропе.

— Я принесу воды... — тихо сказала Эвия и осторожно вышла за порог.

Ирида прислушалась. Опять... кто-то нарочно водит рукой по лозам. Ирида вжалась в подушку, дыхание перехватило.

Вдруг из соседней комнаты, куда ушла Эвия, раздался глухой грохот, будто что-то тяжёлое опрокинулось на пол. Резкая тишина после этого была почти невыносима. Время застыло. В дверях замер неясный силуэт. В голове Ириды пронеслось: он пришёл.

Но тут тьму разрезал сонный, чуть грубоватый голос:

— Что ты там возишься ночью, Эвия? Почему не спишь?

Это был Геспер. Эвия, запинаясь, ответила из-за порога:

— Я... я воды принесла! Споткнулась тут...

Она появилась в комнате, подала чашу Ириде.

Руки Ириды дрожали. Она глянула на Геспера и попросила, голос едва звучал:

— Посмотрите... пожалуйста... нет ли кого во дворе.

Геспер нахмурился, окинул Ириду внимательным взглядом.

— Зачем мне смотреть? — спросил он сдержанно, чуть устало.

— Мне... показалось, что кто-то ходит во дворе. Пожалуйста, посмотрите.

Старик недовольно поджал губы, бросил взгляд на Эвию, потом снова на Ириду:

— Там только козы. Вам померещилось. Отдыхайте.

И ушёл к себе.

В комнате вновь воцарилась тягостная тишина.

Эвия тихо села рядом, взяла Ириду за руку, наклонилась к ней, понизив голос до шёпота, спросила:

— Вы... в опасности, да? За вами кто-то охотится?

Ирида с трудом кивнула.

Эвия выдержала паузу, посмотрела на окно, а потом обратно на Ириду. На её лице появилась мягкая улыбка. Всё ещё не отпуская руку Ириды, он сказала:

— Сил у вас мало. Не тревожьте себя пустым страхом. Если бы кто-то ходил под окнами, животные зашумели бы, поверьте. Спите. Я буду рядом.

Ирида благодарно кивнула. Тогда Эвия переместилась на кушетку, стоящую рядом, и больше не разговаривала.

В доме стало чуть тише. Волнение не ушло до конца, но Ирида впервые позволила себе расслабиться.

***

Ирида медленно возвращалась к жизни: боль отступила, хотя слабость ещё сковывала тело и иногда тяжесть в боку напоминала, насколько близко она была к смерти. Рана заживала и даже проснулся аппетит.

Геспер почти не появлялся: вино, дела и заботы звали его по двору. Он приходил только по вечерам, чтобы коротко осведомиться о здоровье и поменять повязку, бросить через плечо немногословный совет, и вновь исчезнуть, не оставляя за собой даже тени гостеприимства.

Он казался довольно холодным человеком: когда он делал перевязку, смотря на молодое обнажённое поверх пояса тело Ириды, будто был скупой на чувства. Делал все быстро и холодно. Зато у Ириды эти моменты вызывали бурю смущения, аж щеки наливались румянцем.

Всё остальное время рядом с ней проводила Эвия.

Вот она была бесконечно жива, непоседлива, словно птица, что без устали перелетает с ветки на ветку. Её рассказы, немного сбивчивые, но светлые, наполняли комнату возбуждением. То она вспоминала, как в прошлом году ураган чуть не снёс часть виноградника, то как однажды к ним в усадьбу забрёл голодный волк.

Больше всего Эвия любила рассказывать о Геспере, то ли с гордостью, то ли с добрым уважением:

— Наш мастер Геспер, знаете, вино делает такое, что сама Архая Эрсия Эрастион попробовала! Как-то раз, говорят, даже на пиру у неё подавали, и всем понравилось, хотя сперва говорили: "Что это за старый винодел с окраины?". Теперь он вроде как знаменит.

Потом она сменила тему, спросила у Ириды:

— Вам нравится тут? — она обвела рукой комнату.

Ирида кивнула.

— Это комната Филона, сына хозяина... — она осеклась, будто знала, что сказала лишнего, и тут же опять сменила тему.

Как-то Ирида осторожно начала расспрашивать Эвию о том, далеко ли отсюда до столицы.

— Андоран? Так ведь он рядом совсем, — пожала плечами Эвия, меняя белье Ириды, — дня два дороги от силы, если не торопиться. Мы с мастером бываем там, когда надо вино отвезти или припасы забрать. Совсем недалеко.

«Близко — это хорошо», — подумала Ирида, но как только она представила, что скоро ей придётся вернуться в прежний мир, рука сама тянулась к груди, чтобы попридержать взволнованный стук сердца. Казалось, ещё недавно она знала каждого из её окружения, но теперь, после этих покушений, не могла доверять даже тем, кого считала своими. Сколько ещё предателей могло скрываться среди знакомых ей лиц? Единственным человеком, в кого она верила, был её наставник. Ей нужно было найти Авиана.

Ирида не решалась открыться Эвии, хотя та уже пыталась узнать, кто же на самом деле их странная гостья со строгими манерами и опасной раной. Ирида опасалась, что поползут слухи, и убийцы найдут её до того, как она поправится. Она дала уклончивый ответ, и девушка больше не лезла с расспросами. Но по её взгляду и тёплой осторожности было понятно, что она догадалась: перед ней кто-то из высших каст, и лучше лишний раз не обнажать чужие тайны. Да и доспех Ириды был слишком явным знаком, что она не простая деревенская девчонка.

На четвёртый или пятый день Геспер собрался в Андоран. Он крикнул об этом Эвии, пока та ухаживала за Иридой. Ирида услышала его слова и приподнялась с кровати. «Вот оно», — подумала она, — «Наверно, надо ехать сейчас».

Эвия заметила волнение Ириды и осторожно коснулась её руки.

— Что такое? Вам нельзя сейчас, хотя бы несколько дней ещё. Не спешите никуда, тут вас никто не гонит, выздоравливайте сначала, — сказала она мягко и с улыбкой добавила: — А захотите, и по хозяйству можете помочь, чтобы время скрасить.

Ирида беззвучно кивнула и легла обратно. Она не хотела становиться обузой, но в голове крутилось, что Агон никуда не делся. Но эта простая, искренняя забота неожиданно коснулась её сердца, и впервые за долгое время ей захотелось, чтобы дни на винодельне тянулись как можно дольше. Пока она была тут, беспомощная и раненная, её не терзали мучительные вопросы, на которые у неё не было ответов, как не терзал и долг перед семьёй и страной.

Дни шли неторопливо. Винодельня днём была залита солнцем. От земли тянулась испарина. Ирида медленно училась быту: впервые за долгие годы позволяла себе чувствовать, как пахнут травы за окном, как скрипят половицы ночью, как липнет вино на ладонях.

Она окунулась в простые заботы, которые раньше она считала недостойными воина из великой семьи: мыть посуду, подавать воду Эвии, тихо сидеть у окна и наблюдать за домашним скотом, который жадно щиплет сочные листья.

И всё равно за этим покоем тянулась мрачная вуаль тревоги: иногда ей чудились шаги в саду, холод ночи тянулся от окна, и сердце вздрагивало. Но утром снова приходили мир, и Ирида, сама себе чужая, училась быть живой. В ней жило стойкое ощущение, что счастье — хрупко, и она цепляется за него, будто за последний плод осенью.

Вскоре вернулся Геспер, и дом зажил совсем иначе: появилось больше дела.

Он поднял Эвию и Ириду ещё до восхода солнца. Они вышли к винограднику. Узкие ряды лоз вздымались по склону, где лёгкая дымка ещё держалась в ложбинах. Воздух был тёплый, влажный. Геспер остановился у одного из кустов и указал пальцем: на листьях тянулась едва заметная паутина — мучнистая роса. Тонкая, белёсая сетка покрывала молодые побеги, вползая в каждую жилку на стебле.

— Погода нынче совсем не к добру, — ворчал Геспер, осматривая нижние ветви. — Если пустить всё на самотёк через неделю останемся без урожая. Всю лозу сожрёт.

Он с кряхтением поставил корзину на землю, вытащил большую глиняную чашу с густым, тёмным отваром внутри. В нос бил терпкий дух золы и чеснока — старый, надёжный рецепт.

— Лоза любит заботу, — сказал он, переливая отвар в тары поменьше. — Тут нельзя спешить и нельзя надеяться на чудо. Всё вручную: каждый лист, каждую жилу, чтобы спасти хотя бы часть урожая.

Они принялись обрабатывать лозу. Работали долго, но не изнурительно, в тишине, под щебет птиц и звонкое жужжание пчёл. Как же хорошо в этот момент было Ириде. Она трогала листья винограда, и ей вдруг показалось, что она оказалась в безмятежном море, где лёгкий бриз толкал её лодку по ровной глади куда-то в светлое будущее.

Эвия как обычно болтала без умолку, а потом она стала говорить о Геспере:

— Вот видите, госпожа, как заботлив наш хозяин. Каждый куст своими руками обрабатывает. Не каждый на такое пойдёт. Чувствуется, что всю жизнь этому посвятил.

Ирида посмотрела на Геспера. Он сидел к ней спиной.

Хозяин не подал вида, а потом, будто забылся, вдруг заговорил:

— Я ведь не всегда был виноделом, ты же знаешь, Эвия, — глухо сказал он, не поднимая глаз. В голосе его звучало что-то печальное и суровое. — Пришёл к этому после... А не стоит вспоминать, кому это теперь важно. Но ни дня не пожалел с тех пор. Я семнадцать лет ждал этого года. Семнадцать лет, — он сжал ветку винограда, так что на ней чуть слышно затрещала кора. — Всё ради этого момента... Это молодое вино подадут на большом пиру во дворце, когда закончится Отбор. Вся знать соберётся, все будут пить моё вино. Я им устрою этот пир.

Он замолчал, и в этой тишине сквозило чем-то, что напоминало старый затхлый склеп. Ирида осторожно спросила:

— Ваше вино подадут на приёме в честь завершения Агона?

— Да, — кивнул хозяин, смотря перед собой. — Именно этого я добивался. Пусть все соберутся: особенно архая, совет, главы великих домов и их дети. Все. Великая честь... — он на миг оскалился как-то криво и добавил, — для меня.

В этот миг в душе Ириды вспыхнула тень растерянности. Она уловила в голосе Геспера нечто неясное, что не поддавалось простому объяснению. Его слова, будто покрытые пылью долгих лет, оставили после себя ощущение тайны. Но ещё сильнее её начинало терзать любопытство: что же произошло тогда, семнадцать лет назад, и какой след то событие оставило в этом человеке?

Эвия, с корзиной в руках, вдруг вставила невпопад:

— Мне мама говорила, что ваше имя означает «Вечерняя звезда». Правда?

— Почти... — отозвался Геспер, не оборачиваясь.

— Красиво. Необычное имя.

Геспер усмехнулся, посмотрел на девушку с доброй усталостью:

— «Геспер» значит «закат вечерней звезды» или «закат старого мира». Солнце тонет в море, а ты смотришь и понимаешь: всё, что было, остаётся только в памяти одним мгновением и в устах людей. Вот и моё время на закате, но моё вино, этот урожай, вспомнят ни раз. И меня, пожалуй, тоже.

Ирида слушала, не перебивая, ловила в каждом слове двойные смыслы, но, когда Геспер замолк и принялся трудиться дальше, она вновь увидела в нем сурового пожилого мужчину, который просто делал своё дело. Она покачала головой и вспомнила слова Авиана перед боем с Тироном: «Страх всегда вырезает образы в самом сердце. Он берёт всё, что ты носишь в себе, и лепит из этого свои маски». Она вдруг поймала себя на мысли, что после всего, что с ней приключилось, ей все чаще мерещились подозрительные люди и неясные шорохи.

***

Когда последние дела с виноградником были улажены, и день клонился к завершению, Ирида наконец осталась одна. Она неторопливо и бесцельно бродила по двору, прислушиваясь к звукам природы, рассматривая необычные для неё детали деревенского небогатого быта: грубые кувшины у дома, колодец из песчаника, какие-то тряпки, забытые в траве, уже покрытые грязью и следами давно прошедшего дождя.

В какой-то момент её взгляд зацепился за фигуру Геспера вдали: он медленно поднимался по узкой тропинке на холм, расположенный у самой кромки виноградника. Там, на его вершине росла старая маслина с массивным испещрённым выемками стволом. Она раскинула свои кривые ветви, будто парус, пытаясь поймать ускользающий ветер.

Что-то в этой одинокой фигуре хозяина влекло за собой. Ирида нерешительно ступила следом. Поднимаясь, она крепко прижимая свою рану ладонью. Дыхание её быстро сбилось, поэтому ступала она не спеша, но, когда оказалась у маслины, Геспера там не обнаружила. Зато между раскидистыми корнями у самого ствола стоял низкий грубо обсечённый камень. На нём было выбито имя «Филон» и дата: триста семьдесят два.

Семнадцать лет назад.

— Вот оно что... — тихо произнесла Ирида, чуть склонив голову.

Она стояла в тени дерева, прислушиваясь к неспешному биению сердца, когда снизу с другой стороны холма донёсся глухой хруст. Геспер возвращался, неся в руке пучок анемонов. Нежные, чуть розоватые цветы, что пробиваются сквозь камни и пыль на склонах.

Он заметил Ириду, остановился в нескольких шагах. Лицо его потемнело, взгляд стал колючим, а пальцы сжали стебли цветов.

— Тебе здесь не место, — раздражено произнёс он. — Не подходи больше к этому дереву.

Ирида медленно выдохнула, чувствуя, как тяжесть недосказанного висит между ними, и хотела было сказать что-то ободряющее, протянуть слова сочувствия, но Геспер уже повернулся к ней спиной.

— Уходи, — сказал он, не оборачиваясь, — Уйди прочь!

Она повиновалась, попятилась, потом быстро развернулась и широко зашагала не оглядываясь, несмотря на боль в боку.

Спускаясь по склону, она вдруг почувствовала неловкость и горечь, которые сдавили сердце. Ей стало стыдно, что она потревожила Геспера в этот момент, вторглась в его память. Она сама не понимала, зачем пошла за ним. Быть может, из жгучего желания узнать, что он скрывал за своей холодностью. Её любопытство перешло границу дозволенного. Она не знала, как после этого появиться на ужине и как смотреть ему в глаза.

Вечером, когда стены наполнились тёплым светом лампы и тени легли длинными полосами по полу, они собрались на ужин. В комнате стояла тишина. Эвия суетилась у печи, время от времени украдкой поглядывая на Ириду. Геспер сидел напротив Ириды, ел неторопливо, с каким-то задумчивым безразличием, будто за столом был он один. Ирида же вела себя как можно тише.

Геспер резал мясо в своей тарелке, вдруг почти устало сказал:

— Слышал в городе новость: в стране объявились некие люди, зовут себя «Холодная Кровь». Объявили себя врагами Великих семей. На днях даже убили кого-то из претендентов. Говорят, прямо на тракте, по пути в Андоран... Всех убили.

Ирида, не успела сдержать себя. Из рта вдруг вырвалась:

— Кого?..

Она сразу подумала, что новость про нападение на их отряд. В животе засвербело, при мысли, что Авиан погиб.

Геспер задержал свой нож и вилку, чуть приподнял одну бровь, сухо усмехнулся.

— Не знаю. Слуги болтали, имя мне ни о чём не говорит. Знаю, что претендент с материка. Но, вижу, тебе не всё равно.

Он задержал взгляд на ней чуть дольше обычного.

Ирида опустила голову и постаралась сделать вид, что это не так.

— Для обычного человека — странная реакция. Всех веселит, когда знать гибнет. А ты так испугалась. Чего?

Он отложил нож в сторону и медленно произнёс:

— Видишь ли, редко встретишь девушку в доспехах, да ещё с такой раной, словно с войны пришла. И держишься ты иначе. Не простая видимо ты.

Эвия замерла у плиты.

Ирида молчала, опустив глаза, пальцы сжимались на приборах. Она слишком боялась, что о ней заговорят в округе, потому не хотела говорить Гесперу, кто она. Но он продолжил наседать, заставив Ириду вновь посмотреть на него.

— Так кто ты такая? — вдруг резко спросил он, голос его стал грубее.

— Я не хочу втягивать вас в свои дела, и предпочла бы уехать при первой возможности.

— Уедешь, но пока ты тут. А я не люблю, когда у меня под крышей прячутся молчуны. Я дал тебе приют, жизнь спас, а ты всё молчишь, о себе ни слова не сказала.

Она попыталась ускользнуть от этого взгляда, ответить неясно, но слова словно камни оседали на языке:

— Я вам благодарна за помощь, — тихо прошептала Ирида. — Но мне не хотелось бы говорить...

— Не хотелось бы... — перебил Геспер, хрипло, чуть прищурившись. Он вновь взял приборы и молча наколол мясо и положил его себе в рот, стал жевать.

Ирида и Эвия все это время не двигались.

Наконец Геспер продолжил:

— Я, по-твоему, глуп? Я видел герб на твоём нагруднике. Астерионы. Так как ты им служишь? Рассказывай.

Ирида долго молчала, вглядываясь в узор хлебной корки, словно искала там оправдание или способ уклониться, но не нашла. Глубоко вздохнула. Она не привыкла врать и, когда слова наконец сорвались с губ, они были просты, как исповедь.

— Я... из семьи Астерионов, дочь Каэрона... — тихо произнесла она. — Я покинула анактрон и ехала в Андоран на Агон, но нас перехватили по пути. Это были те самые, из Холодной крови...

Геспер чуть заметно покачал головой.

— Понятно. Ясно, кого приютил.

— Кого же? — спросила Ирида недоумевая.

Он не ответил. Медленно отодвинул стул и встал, не доев.

— Завтра отвезу тебя в столицу, — коротко сказал он и ушёл.

Эвия задержалась, осторожно коснулась плеча Ириды. В её голосе слышалась тёплая забота:

— Вы не обижайся на него, — сказала она тихо. — Он не злой. Просто... всё у него вот так, как сына не стало. Он на Агон пытался попасть, но в бою с претендентом из Великой семьи погиб на глазах у трибун. И все там веселились, радовались крови, а он смотрел на то, как труп сына уносили, представляете? С тех пор Геспер, как чужой, ходит. Он и злится на всю высшую касту, на знать, на традицию эту странную и молчит. На самом деле, так весь простой народ думает. Это правда. Все страдают из-за этого. Вот сами увидите, когда в столице окажитесь.

Заметив, что Ирида почти не реагирует, Эвия присела на скамью рядом с ней.

— Знаете, он увезёт вас, не от злости... Потому, что не хочет, чтобы беда пришла к нам в деревню, к оставшимся людям, которых он любит. О Холодной крови сейчас столько слухов, что и не разберёшь, где правда. Но все боятся их. На что они способны? Вы... вы себя бы видели, когда я вас нашла... Слишком опасные они.

Ирида покачала головой. Она поймала себя на мысли, что раньше ей не доводилось слышать об этих людях.

Эвия замолчала, задумчиво крутя в руках глиняную чашу. Затем улыбнулась чуть озорно и взяла амфору с вином и налила себе и Ириде, поставила чаши поближе:

— Пока Геспер не видит, можно выпить. Иногда только это и спасает, когда грусть набежит.

Она легонько чокнулась с Иридой, будто пыталась прогнать тени из этой комнаты, и отпила глоток. Потом собралась, пожелала Ириде доброго вечера и, тихо ступая, ушла, оставив её наедине со своими мыслями.

Ирида же сидела на месте, чувствуя, как простая деревянная скамья под ней стала твёрже. Она провела рукой по шероховатой поверхности стола, прижалась плечом к холодной стене. Ей бы так хотелось остаться здесь навсегда, только при других обстоятельствах. Но за этим тихим укрытием, за гостеприимством и заботой она вдруг ясно почувствовала: эти люди заблудились в своей боли и страхе, перестали видеть смысл в традициях. Если бы она могла им хоть как-то донести суть, хоть как-нибудь... но она была уверена, что не найдёт нужных слов.