6. Тарсии. Кандидат

— Сфера Воздуха... Анда-Мар, — глухо проговорил Атреон, перелистывая страницу. — Путь Анемоса, Путь Рипэ, Путь Катаигиса, Кенона, Кераноса... Дома: Вириданы, Ориасы, Малераны, Казалисы, Велиасы.

Атреон сидел на открытой арене, принадлежавшей его семье. Солнце пекло с неба, и камни под босыми ступнями пульсировали жаром. Он чувствовал, как жар входит в тело — через пятки, через лопатки, через напряжённые пальцы, сжимающие край древнего фолианта. Пот стекал по шее, впитывался в ткань туники. Он зачитывал вслух, негромко, как ученик в храмовой школе — сдержанно и с ноткой раздражения.

— Сфера Земли, Анда-Веста. Путь Псамоса, Путь Пелоса, Литоса, Адамаса, Стерноса... Дома Алтаринов, Фуриев, — он вздохнул, провёл рукой по шее. — Дарсинииев, Орбисов, Капритов...

— Быстрее, — рыкнул голос из тени колонн, скрытый от солнечных лучей. Темно-золотые волосы туго стянуты в хвост, плечи расправлены, взгляд острый, как клинок у пояса. На лице ни тени эмоций. Только холодная сосредоточенность. Долон, наставник Атреона, не повышал тон, но был настойчив.

Атреон скривился. Лист перевернулся с сухим шелестом, и голос стал чуть более натянутым:

— Сфера Огня... Анда-Оран. Путь Актиса, Термэ, Флокса, Сподоса, Фоса. Дома: Наварисы, Ксеринисы, Руфины, Сакретии, Арсины.

Книга тяжело легла на колени. Страницы были из плотного пергамента, пахли пылью и старостью. Чтение обжигало не хуже раскалённого воздуха — эти знания навязывались с детства.

— Сфера Воды. Анда-Ная. Путь Роя, Путь Зали, Хиона, Хеймона, Хаоса. Дома: Севенары, Валерии, Децимы, Кассарины... Марцелы...

— Ты читаешь, как уставший чиновник... — с укором сказал наставник.

Новая страница.

Голос Атреона стал тише.

— Сфера Судьбы и Воли. Анда-Медон. Путь Кинэзиса, Эпикриза, Аллагоса, Промантэйи, Путь Хроноса.

Он замолчал, глядя в текст.

— Дома, — сказал Долон. — Прочти.

— Дома: Астерионы. Вестары. Верраны. Тарсии.

Пауза.

— Тарсии, — раздался отчётливый голос Долона. — Твой дом... Скажи, чем Судьба и Воля отличается от других сфер?

Атреон закрыл книгу. Положил ладонь на обложку.

— Эта сфера досталась только четырём великим семьям. Остальные сферы, они от природы. Они сильные, но не такие по своей сути. А эта... — сказал он задумчиво, — Эта сфера имеет божественное начало и начало в разуме.

— Вот именно, — произнёс Долон. — Она за пределами материи. Но главное тут начало в разуме. Потому что ты определяешь, что ты хочешь.

— Но разве это не нарушает баланс, учитель? — усомнился Атреон.

— Забудь про баланс, когда речь идёт о победе.

Долон шагнул вперёд.

— Кандидаты от Вестаров, Верранов уже прошли путь Эпирроса, научились внушать. Сейчас они учатся Аллагосу, преобразованию окружения. Астерионов считать не будем. Если они отберут ту девчонку, то с ними всё кончено. А ты, Атреон, ты уже ступаешь на путь Промантэйи. Десятый кай... Это... — он взглянул на ученика с холодным прищуром, — выше, чем у остальных. Это уже мастерство.

— Тогда почему снова это чтение?

— Чтобы лучше усвоить. Ты читаешь, как раб, выполняющий повинность. А тебе надо учиться видеть. А чтобы видеть, сначала надо заслужить. Хочешь быть первым — работай. Без лени. Читай!

— Снова? — Атреон опустил глаза на фолиант. — Мы уже зачитывали это трижды.

— Тогда зачитай в четвёртый, — спокойно сказал Долон, а затем звонко добавил, словно обращался к невидимой публике на арене, — Громко. Пусть камни запомнят!

Атреон вздохнул, пролистал потрёпанные страницы. Голос его звучал глухо, сдержанно, словно каждое слово, как тычок острой палкой в терпение, причём не только в терпение ученика, но и учителя.

Чтение длилось долго, пока снисхождению Долона не пришёл конец.

— Дом Наварисов. Дом Вестаров. Дом Верранов... — Атреон перечислял с усталостью. Этот текст уже изрядно ему надоел. — Дом Дарсиниев... Малеранов... Орбисов... Сакретиев... Арсинов... Судьба и Воля. Анда-Медон, — он запнулся на последнем имени сферы, а потом выдавил из себя шёпотом, — Ну и нудятина!

— Стоп, — перебил его Долон.

Он стоял, не шевелясь, но по тому, как напряглись его плечи, было ясно: терпение наставника лопнуло. На миг стало тихо.

— Хочешь знать, зачем всё это? — произнёс Долон негромко, но в голосе его появился холодок. — Сейчас узнаешь.

Он развернулся, жестом велел Атреону следовать за ним. Они вышли в центр арены.

Каменный круг арены Тарсиев прогрелся с утра, теперь, к полудню, был похож на кузню, в которой обжигают не только мечи, но и волю. Воздух дрожал над плитами, и в каждом отблеске света таилось напряжение.

— Держи, — Долон, не двигаясь с места, бросил ему повязку, — Завязывай свои глаза.

Повязка беззвучно упала у ног Атреона.

Он шагнул вперёд, босыми стопами касаясь горячего камня, поднял повязку и туго завязал её на глазах. Он убедился, что ничего не видит, был уверен в своих силах.

Пот стекал по вискам, но он не вытирал его. Он дышал ровно, выверено. В правой руке — тренировочный меч, чуть утяжелённый. В левой — щит, круглый, с выбитым гербом их дома.

— Слушай. — Голос Долона резанул. — Но не меня... Пространство. Воздух. Мой замысел! Покажи, что ты умеешь, стоя на пути Промантэйи.

Атреон кивнул.

Едва Атреон занял стойку, как воздух перед ним дрогнул. Он рванулся в сторону, но запоздал — щит Долона гулко врезался в его плечо. Атреон споткнулся, коснулся земли коленом. Долон стоял рядом — неподвижный, уверенный, словно вся арена была ему подвластна.

— Плохо! — воскликнул Долон. — Ещё раз.

Атреон поднялся стремительно, крепче схватился пальцами за рукоять меча. Новая атака. На этот раз он... угадал. Шаг в бок позволил уйти от удара. В груди дрожал живой огонь. Он рванул вперёд, нанёс выпад. Но клинок лишь рассёк воздух: Долон шагнул в сторону и, легко, почти не напрягаясь, ударил его кулаком по рёбрам. Атреон потерял опору, снова рухнул на раскалённые плиты.

— Ты должен бить не по телу. Ты должен бить по решению, которое ещё не принято. Ты должен видеть не удар, а намерение перед ударом. Учись слышать то, что до движения.

Атреон вздохнул сквозь сжатые зубы, вновь принимая стойку. Тёмно-каштановые волосы прилипли ко лбу. Он был не самым сильным и знал это. Но он учился. Его цель была вести войну не мускулами, а разумом и горящей кровью, пытаясь предвидеть действия противника.

Только Долон был тем, на кого не действовали хитрости.

Наставник сделал шаг, и будто все тени на арене сдвинулись вместе с ним. Он был старше, шире и крепче. Его движения были безукоризненны, абсолютно беззвучны. Он не нападал, а охотился.

Атреон закрыл глаза. Темнота и так была вокруг из-за повязки, но теперь она была чёрной и пустой. Потом появились вспышки. Мысли мерцали в темноте. И вот, где-то между грудью и позвоночником он почувствовал: дрожь и пульсация сердца. Горящая Кровь просыпалась и с ней ещё неизученная как следует техника — Ноэзис, взор сквозь замысел.

Он открыл глаза и вдруг будто прозрел по-новому: мгновение до удара, щит среагировал первым — сам, будто в нём, в щите, жила воля. Сталь встретила сталь, и звук взорвал тишину.

— Так! — радостно выдохнул Долон. — Уже лучше. Но мало.

Второй выпад — быстрее. Атреон пригнулся, ударил снизу — Долон отскочил, легко, будто с насмешкой.

— Ты всё ещё слушаешь мои движения, — произнёс он, кружа вокруг. — Это не то. Слушай мой замысел, что возникает в паузе до действия.

— Я стараюсь, — рыкнул Атреон, бросаясь вперёд.

— Не старайся. Делай!

Они сошлись и камень под ногами затрещал. Долон ударил с разворота, клинок свистнул. Атреон, предугадав, поднял щит, но его едва не вырвало из рук. Он попятился, дыхание сбилось, но в груди не было страха. В груди кипело.

— Твои предки не угадывали. Они видели наперёд. Не так, как ты, — рыкнул Долон, заходя с фланга.

Атреон опять закрыл глаза. Пространство сузилось до напряжения воздуха и ритма крови, что стучала в висках. Всё исчезло, остались только ощущение движения, вибрации. Он вновь почувствовал их... намерения.

Горящая Кровь взывала из глубины, поднимаясь, как прилив. Он чувствовал, как под кожей разносится сила, как Ноэзис, то редкое умение, которое он ещё не полностью освоил, раскрывается вновь. Он сделал шаг и оказался в стороне от места, где секунду спустя пронеслось лезвие меча наставника.

— Да! — вновь воскликнул Долон, отступая. — Вот теперь ты, кажется, начал понимать, как надо. И повязка — не помеха. А ну!

Атреон стоял, напряжённый, чувствуя, как пульс отзывается в висках и ладонях, а в груди дрожь Горящей Крови, и вдруг он услышал что-то — это шёпот с той стороны мироздания.

— Атреон... Атреон... Иди ко мне...

Этот шёпот был ему знаком и пугал его до лёгкой дрожи в пальцах рук.

Именно в тот момент послышался лёгкий лязг, как будто что-то металлическое упало позади Атреона.

Металл ударился о пол. Клинок? Пряжка? Он не успел подумать: тело само дёрнулось, повинуясь инстинкту. И в этот миг...

Удар.

Долон не пожалел ни силы, ни точности. Колено, точное и беспощадное. В пах. Прямо в ядро, в суть, в самую мужскую гордость. Воздух мгновенно вырвался из груди. Атреон согнулся, скрючился, сполз на колено, выругавшись сквозь зубы. Боль была дикая и унизительна.

— Не звук слушай, а намерение! — рявкнул Долон. — Ты что, уши растил, чтобы ими думать? Я тебе сколько раз говорил: Замысел! Замысел!

Атреон стянул повязку, всё ещё корчась от боли и поднял на него лицо. В глазах была не злость даже, а нестерпимая боль и да... страх.

— Я не могу, — выдохнул он, задыхаясь. — Когда я... Когда я довожу Кровь до предела, я слышу шёпот. Он зовёт меня... Я боюсь, что однажды не остановлюсь. Что тьма затопит всё. Я перестану быть собой.

Он не говорил громко. Но в этих словах прозвучало всё, что копилось давно. Когда Горящая Кровь захлёстывает, внутри просыпается нечто другое, неестественное, чужое. И это другое... оно желает лишь одного: обрести свою собственную плоть, словно паразит.

Долон молчал с минуту. Потом медленно опустился на корточки, оказавшись с Атреоном на одном уровне. Говорил он тихо, но в голосе не было мягкости.

— Страх — не повод держать себя в цепях. Горящая Кровь — это дар. Ты знаешь, как пользоваться этим даром. И пока ты это контролируешь, тебе не угрожает опасность. Не будь трусом, Тарсий. Ты хочешь сражаться на Агоне и выиграть, но боишься использовать силу, что течёт в тебе? Если ты боишься своей силы, ты уже проиграл.

Атреон всё ещё дышал тяжело, но взгляд не отводил.

Долон молча поднялся. Его движения были короткими и без лишних жестов. Голос снова прорезал тишину:

— Вставай. Иди читай. — Он кивнул в сторону древнего фолианта, — Ты ещё не готов. В тебе нет ещё ни стремления, ни самого главного — самоконтроля.

Атреон остался на коленях, сжимая пальцы в кулаки до резкой боли в суставах. Горло горело от боли, дыхание било рвано. Но он не хотел подчиниться. Не теперь.

— Дело не в этом. Это не из-за самоконтроля, — выдавил он, подняв на наставника затуманенный, но упрямый взгляд. — Когда Кровь закипает, я чувствую, как что-то внутри хочет вырваться. И оно сильнее меня.

Он сглотнул, опустил глаза, едва слышно, будто стыдясь слов, добавив:

— Мой прежний наставник говорил: нельзя пересекать предел горящей крови. Ни в коем случае. Иначе тьма затопит.

Атреон знал, какая реакция Долона последует. Для этого способностей не требовалось. Он поднял на Долона взгляд, в котором горело отчаяние.

Долон слушал молча. Потом коротко усмехнулся, словно отмахиваясь от детской сказки.

— Мой прежний наставник... — медленно повторил он, будто пробовал эти слова на вкус. — Это недоучка, упавший со скалы.

Атреон вздрогнул всем телом, но промолчал.

Долон вскинул голову, бросил взгляд на высокие трибуны, будто ища там ответ, а потом опустил глаза прямо на Атреона:

— Как ты думаешь, это была случайность, убийство или слабость? — тихо спросил он.

Атреон сощурился и тихо ответил:

— Не знаю.

Долон шагнул ближе. Камень под его стопами еле слышно скрипнул.

— Если он сам прыгнул, значит, был трусом. Если поскользнулся — глупцом. Если его столкнули — значит, был слаб. В любом случае он был не годен учить таких, как ты.

Атреон промолчал.

Долон же выпрямился, глядя сверху вниз.

— Ты боишься своей силы? Боишься открыть ворота дальше, чем тебе сказали? — голос его стал тяжёлым, с налётом презрения. — Это путь слабаков, которые падают со скал. Иди тогда к тем, кто учит бояться собственной крови. Прячься за чужими страхами. Только запомни: на Агоне никто не спросит, боишься ты или нет. Там только два пути: выстоять или проиграть.

Он наклонился, чтобы Атреон видел каждое движение его губ:

— Ты боишься Горящей Крови? Боишься? А я тебе скажу: бойся слабости в себе. Кровь — твоя сила. Воля — твоя броня. Пока ты держишь поводья, ничто тебя не сломает.

Атреон смотрел в глаза Долона. Сердце било в висках, губы сжались. Но взгляд... взгляд не опустился.

Медленно, через боль от ушибов, он поднялся и сердито, почти сквозь зубы, сказал:

— Я не боюсь Горящей Крови.

— Тогда иди читай, — властно произнёс Долон.

***

Тренировки закончились только с наступлением сумерек. Атреон, едва волоча ноги, шёл по длинному коридору анактрона к своим покоям. Рубаха прилипла к спине, пальцы гудели от напряжения. Каждый шаг отзывался в натруженных мышцах.

Он миновал несколько залов, когда его окликнул слуга — худощавый, улыбчивый мальчишка лет шестнадцати с резкими чертами лица и короткими тёмными волосами. Атреон доверял ему больше, чем кому-либо в доме. Этот мальчишка был не просто слугой. Он выполнял поручения, которые не должны были становиться достоянием других.

— Господин, — сказал слуга, наклоняясь, почти на бегу. — Это для вас.

Он протянул маленький свёрток.

Атреон взял его молча. Пальцы скользнули по шелковистому шнурку. Он сразу понял, от кого это письмо. Лёгкий запах лаванды был верным знаком. Он всегда сопровождал послания Оритии, его тайной возлюбленной.

Слуга исчез так же быстро, как появился, оставив Атреона наедине с письмом. Послание было коротким:

"Сегодня на закате на нашем месте. Жду."

Он сжал записку в кулаке. Сердце, измотанное часами боёв, забилось с новой силой, словно в этот миг внутри всё вновь ожило.

Атреон переоделся в простую серую тунику без знаков рода, накинул широкий плащ, затянул капюшон. Всё было отработано заранее, каждый шаг. Никто не должен был узнать его, ведь Орития служила в храме и дала обет безбрачия, который нарушать было нельзя, но она нарушала... ради него.

В последний раз он оглядел пустой коридор и скользнул в ночные улочки.

Город в этот час выдыхал дневную жару. Камни мостовых ещё хранили тепло, а в переулках пахло дымом очагов. Атреон шёл быстро, не оглядываясь, двигаясь к месту, путь к которому знал наизусть.

Между домами знати и кварталами простого люда, почти забытый всеми, раскинулся старый сад. Его когда-то разбили купцы, которые теперь давно переселились в другие части города. Стена, оплетённая диким виноградом, скрывала сад от чужих глаз. Деревья, искривлённые ветром и временем, отбрасывали густые тени на усыпанные пылью дорожки. Между ними вились заросли лавра и кусты дикого жасмина, которые наполняли воздух тяжёлым, терпким запахом.

Именно сюда они с Оритией приходили почти год. Переодевшись в простых жителей, словно двое чужих друг другу людей, чтобы скрыть их отношения.

Он шёл сквозь заросли, стиснув зубы, чувствуя, как в жилах с каждым шагом поднимается тот жар, который нельзя было показать на людях. Он хотел её. Хотел так, как голодный хочет хлеба после долгого похода. Каждый день, каждый проклятый день вне боя, начинались и заканчивались её образом в ожидании очередной встречи.

Он жаждал чувствовать её: вес её тела, тепло её дыхания, её тяжёлые, прерывистые вздохи. Он помнил, как однажды, в прошлом году, случайно коснулся её пальцев, мимолётно, украдкой, и эта короткая искра распалила пожар их страсти на месяцы.

Он хотел сжать её в объятиях, не давая уйти. Разорвать цепи приличий, статуса, их общего страха, просто чтобы она была с ним, здесь и сейчас. Не как воспитанная дочь Андарии. Как женщина, которая знает, чего он жаждет.

И сейчас, проходя между древними деревьями старого сада, он знал: Орития тоже этого хотела.

Атреон прошёл вдоль стены, нашёл проход среди плотно сросшейся кустов. Это был узкий лаз, который они давно приметили. Наклонился, протиснулся внутрь.

Внутри сада было темно и тихо. Где-то жужжали вечерние насекомые и начал петь соловей. Листья шевелились от лёгкого ветерка, будто шептали на древнем языке. Атреон снял капюшон, стряхнул прилипшие лепестки цветов с плеч.

Он знал, что Орития уже здесь. Она всегда приходила первой.

Она сидела на каменной скамье, утопая в тени раскрывшегося жасмина. Узкая туника простолюдинки не скрывала изгибов её тела, но взгляд был чужим. Она не заметила его приближения, смотрела перед собой пустыми глазами, будто то, что было вокруг, больше её не касалось.

Атреон остановился на мгновение, охваченный той волной, которая всякий раз поднималась в нём, стоило ему увидеть её. Желание вспыхнуло в крови, горячее, непреодолимое. Порыв был сильнее разума. Он быстро пересёк дорожку, подошёл почти впритык, склонился к ней, чтобы прижать к себе, вдохнуть её запах, почувствовать, что она здесь, живая.

Он хотел поцеловать её, как всегда, как сотни раз прежде, но в этот раз Орития подняла руку, чуть касаясь его груди, останавливая.

Движение было лёгким. Но оно вонзилось в него сильнее любого удара.

Атреон замер, глядя на неё. Сердце сбилось с ритма.

— Что случилось? — спросил он, сделав шаг назад.

Только теперь он увидел её глаза. В них стояли слёзы.

— Орития?.. — Он сел рядом, взяв её за дрожащую руку. Пальцы её были холодными.

Она дрожала и долго молчала, и только ветер шевелил её выбившиеся пряди. Атреон не мог понять, в чём дело и просто наблюдал.

Прошла тяжёлая минута, прежде чем она заговорила, тихо, почти шёпотом:

— Нам... нужно расстаться.

Атреон не сразу понял смысл её слов. Он всматривался в неё, как в незнакомую. Словно внутри что-то рухнуло. Он отпрянул.

— Что ты сказала?

Орития отвернулась.

— Я не могу больше быть с тобой, — прошептала она. — Мы зашли слишком далеко... Я на распутье. Между тобой... и своим будущим.

Атреон молча смотрел на неё, недоумевая. Орития делала долгие паузы, словно не могла подобрать слова. Потом, не глядя на него, растерянно заговорила. Голос её был ровный, но за этой ровностью слышалась боль:

— Я с детства мечтала об этом. Попасть в Верхний Храм. Стать одной из тех, кто служит Камню. Всю жизнь я шла к этому... Медленно. Через годы молитв, через испытания, через служение. Я стала младшей сестрой в городском храме, и это уже было честью... Но я мечтала о большем. О месте среди сестёр, что стоят рядом с Немесидой, верховной жрицей Андарии. Это не просто служение, это смысл всей моей жизни, понимаешь? Быть частью чего-то большего, чем я сама. Но я честно не надеялась, что когда-нибудь моя мечта сбудется.

Она сделала паузу, а потом продолжила:

— Я помню, как всё началось. Тогда... на Вишне. Помнишь, как всё там кипело? Фонтан, красный закат залил небо, лира, танцы под навесами, дым из костров, смех, пьянящий запах вина...

Она чуть улыбнулась, но в этой улыбке было больше боли, чем радости.

— Я увидела там тебя. Ты стоял, разговаривал с кем-то. И когда наши взгляды встретились... Когда ты коснулся моей руки... Всё остальное исчезло.

Она сжала руки на коленях.

— Мы влюбились друг в друга с первого взгляда и страсть заполнила меня... Хотя я должна была расстаться с тобой, как только пошла в храм. Должна была! Ты должен был стать моим мимолётным влечением, но... я сбилась с пути. Когда я была с тобой, я забывала про свой долг. Я словно горела внутри. Меня переполняли любовь, вожделение, трепет. Я молилась предкам, но думала о тебе. Я приносила жертвы Андарам, и мои мысли всё равно тянулись к тебе. Это было похоже на одержимость, которой я должна была избегать всем своим нутром, любой ценой, но я не могла.

— Когда началась наша связь... я нарушила завет. Один, потом другой, понимаешь? Я стала жить этими встречами. Тобой. А теперь... — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки, — теперь мне дали шанс. Настоящий шанс. Я могу стать жрицей Верхнего Храма. Мне открыли двери. И если я откажусь — другой возможности не будет.

— Нам не суждено сплести канат, что символ нашей любви... — тихо сказала она, имея в виду свадебную традицию андайцев. — Не суждено привязать его к храмовому столбу, чтобы море омывало нашу клятву. Я выбрала храм. Не тебя и не нас. Я выбрала путь, где любовь греховна, а память о ней станет мне испытанием.

Атреон тяжело сглотнул, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Он смотрел на неё, но не спешил соглашаться. Ему не было понятно, как можно всерьёз ставить чувства к нему под вопрос? Он сделал голос мягким, почти ласковым:

— И?.. Почему нам надо расстаться?

— Ты правда не понимаешь? — Орития почувствовала себя подавлено из-за вопроса Атреона ещё больше. — Нам нельзя будет быть вместе, по крайней мере из-за правил.

— Пусть горят эти правила. — быстро сказал Атреон, подаваясь к ней. — Я выиграю Агон. Стану Хранителем. Тогда никто не посмеет нам помешать. Мы будем вместе. Мы будем вместе все то время, пока я в храме. А потом мы уйдём вместе.

Он говорил уверенно, с тем же тоном, каким привык озвучивать свои решения. В этом был его порядок.

Орития медленно повернула к нему лицо. В её глазах не было радости. Только скорбная усталость. Она уже давно перебрала все эти варианты и ни один ей не подходил, ведь она не могла назвать реальной причины: она боялась той страсти, которая пылала в Атреоне. Когда он был с ней, он был неукротим, безрассуден, а в храме малейшее подозрение в их связи может закончиться смертью.

— Это не выход, — тихо сказала она. — Даже если ты станешь Хранителем... Нам нельзя будет быть вместе. Ни Хранителям, ни жрецам это не дозволено.

Она опустила взгляд.

— Это путь одиночества, Атреон. Ты знаешь правила. Знаешь, как устроена жизнь в храме. Если мы продолжим, то погубим друг друга.

Она замолчала, вцепившись в складки ткани на коленях, будто только так могла удержать себя, чтобы не разрыдаться.

Атреон смотрел на неё. Внутри всё сжималось, но не от боли, а от раздражения. Как она могла сама отказываться от него, добровольно? Он не понимал этого.

Он хотел дотянуться до неё, провести ладонью по шее, как делал много раз, вернуть её к тому, что между ними было. Но Орития впервые не позволила. Она наклонила голову в сторону, избегая его прикосновения.

Он не мог осознать происходящее, и был уверен, что это не может стать концом их отношений.

— Нет, — выдохнул он и ровным, строгим голосом сказал: — Я не позволю тебе разрушить нашу любовь.

Он схватил её за руки, глядя прямо в глаза, встал и довольно грубо подтянул Оритию к себе:

— Мы сможем быть вместе. Раз уж ты так мечтаешь о своём храме: хорошо, так и быть, я уступлю тебе. Но не создавай пустые ограничения. Мы будем осторожны. Мы останемся вместе.

Орития выдернула руки, отступила на шаг, дыша тяжело.

— Благодарю за великодушие! — с горькой иронией сказала она.

— Я говорю: мы не расстанемся. — холодно повторил он.

— Ты не понимаешь! — уже раздражённо воскликнула Орития. — Ты хочешь жить ложью? Прятаться всю жизнь? Мне это будет грызть душу.

— А наше расставание не будет грызть душу?

— Что есть наши отношения на фоне вековых укладов? Что? — её голос стал твёрже. — Мгновение. Это нельзя сравнивать.

— Любой шаг! Я пойду на всё! Всё лучше, чем отпустить тебя, — огрызнулся Атреон.

Его голос стал резким, обжигающим. В груди клокотала злость, не на неё, на судьбу, на всё это бессильное положение.

— Ты не слушаешь меня! — выкрикнула она.

— Потому что ты говоришь глупости!

Орития стояла ещё миг, сжав руки в кулаки, словно борясь сама с собой. Губы её дрожали. Она хотела что-то сказать, но вместо слов вырвался сдавленный всхлип. Она не могла поверить в то, что он говорит и, главное, как говорит. Она резко отвернулась, подняла подол туники и побежала прочь, в глубь сада.

— Орития! — крикнул он вслед, но она не остановилась.

Атреон уже собрался бежать за ней, но в тот же миг, чуть в стороне, за густыми кустами, хрустнула ветка. Атреон застыл, вслушиваясь. Сердце сжалось, словно предчувствуя беду. Он метнул взгляд туда, где шевельнулась тень. Кто-то был там, он чувствовал это каждой жилой.

Он шагнул к зарослям, резко раздвинул тяжёлые, пахнущие сыростью ветви. Пусто. Только кусты, трепещущие под ночным ветром.

Где-то далеко в глубине сада ещё слышались её лёгкие быстрые шаги, но и они вскоре стихли, растворившись в темноте.

Атреон остался один. Ночной воздух густо пах жасмином и сухой пылью. Горло сжимала тяжёлая, вязкая боль. Он стоял, не шевелясь, осмысливая произошедшее.

Тишина вокруг больше не казалась пустой. В глубине сада мог быть кто-то ещё. Или ему только показалось?

Если кто-то видел их встречу, если кто-то услышал... Это могло стать катастрофой, но не для него, а для Оритии.

Атреон стоял ещё долго, будто пытаясь понять, где истина: в страхе или в реальной угрозе. Потом медленно опустил голову.

В груди оставалась тяжесть. Пустота тянулась, как рана, которую нельзя перевязать. Он злился на неё до горечи, до судорог в челюсти. Но он знал, что это не конец. Он не отпустит её так просто.