4. Наварисы. Оковы

Темница называлась Каменной Бездной. Это было старое подземелье, вырубленное ещё при первом архаоне. Здесь было сыро и пахло дурно. Отличное место, чтобы успокоить буйный нрав попавших сюда. Узкие коридоры между камерами тянулись, как кишки змея, по которым не гуляли ни ветер, ни надежда, зато крысы... крысы тут водились. Камни стен вспотели от влаги, а сквозь решётки лился только один свет, и тот чужой, от факелов в коридоре.

В одной из камер сидели Деймон, Нериан и Талис, прислонившись к стенам, перекидываясь редкими фразами. Руку Деймон уже не чувствовал, но держался бодро. Талис хмурился, а Нериан ковырял ногтем трещину в стене, будто она могла привести к выходу.

Из соседней камеры наконец донёсся голос, пропитанный презрением и самодовольством:

— Вы, ребята, об этом невероятно пожалеете.

Послышались шаги. Из тени соседней камеры к решётке вышел один из тех, с кем они дрались. Высокий, с подбитой губой и высоко задранным подбородком парень. Он провёл рукой по щеке, стирая кровь, и уставился на Деймона с кровожадной ухмылкой.

Талис, лениво потянувшись, шагнул к своей решётке навстречу. Он был меньше соперника и в росте, и в ширине плеч, но не в своей храбрости. Прищурившись и склонив голову на бок, он просунул руки сквозь прутьев и усмехнулся.

— Так, как вы, мы точно не пожалеем.

— Вы хоть поняли, с кем связались? С Атреоном Тарсием. Он претендент от Великого Дома. Этот дом один из самых древних в Андарии. Никто в столице не смеет касаться Атреона безнаказанно. Особенно неотёсанные выскочки с грязными руками типа вас.

— Грязными руками после ваших грязных физиономий, полагаю, — лениво отозвался Талис.

— Ты! Жалкий щенок! Его отец — Калид Тарсий, советник архаи! Через пару часов ты будете стоять на коленях и просить прощения.

— Подумаешь, какой страшный, — наконец спокойно пробормотал Деймон.

Все это время он лежал, растянувшись на скамье, тыкал свою бесчувственную руку и хмуро смотрел на неё.

— Он не из тех, с кем играют...

— Хватит. Замолчи уже, Фертис.

Фертис осёкся, будто его стукнули. Он шумно выдохнул сквозь зубы, будто сглотнул всё, что хотел сказать и отступил в глубину камеры. Повисла напряжённая тишина, будто воздух в темнице стал гуще.

Потом к решётке подошёл другой. Его не нужно было представлять. Даже в полумраке угадывались прямые плечи, высоко поднятая голова и тот особый холод, что идёт от людей, привыкших к власти. Атреон. Под левым глазом сверкал синяк, совершенно не подходящий его стати, но в движениях не было ни неловкости, ни боли. Он стоял, сцепив руки за спиной, не сутулясь, не суетясь, смотрел на остальных так, будто они ниже его по положению. Отчасти так и было.

Видимо, в самой драке его не узнали, ведь слишком быстро всё закрутилось, слишком быстро пошли удары. Но теперь, за решётками, без масок и пафоса, они все оказались в одном дрянном месте.

Ещё короткая пауза. Потом обращение уже к Деймону:

— Я тебя помню. Ты приезжал с Каэроном Наварисом года три назад. Мы виделись во Дворце.

— Валар. Валар Наварис, мой отец. Каэрон из Атреонов, — лениво бросил Деймон, не глядя, по-прежнему разглядывая руку. Но голос его прозвучал с нажимом, и на несколько мгновений в темнице повисла колкая тишина. Атреон не сразу ответил, видно было, что задет. Лишь коротко хмыкнул: сухо, снисходительно, будто хотел стереть паузу, скрыть своё недовольство.

— Не важно... Я слышал про тебя. Про твои выходки. Каждый день: попойки, пирушки, драки. Липнешь к девкам, как недотраханный кролик. Позоришь великое имя Наварисов. Позоришь все Великие Дома.

— Да-да... Где-то я уже это слышал.

Деймона зацепили слова Атреона. Он знал — последствия у его поступков будет. Но когда, вопрос? Он не подал вида, просто молча ждал своей очереди говорить.

— Ты не кандидат. Ты ошибка в списке. Только и умеешь, что уводить девушек исподтишка.

Деймон фыркнул, приподняв голову.

— О, нет. Девчонки сами к нам приходят. Не так ли, ребята? — Деймон обратился к своим, и те одновременно кивнули, сверкая зубами. — Не все они хотят, чтоб их держали на цепи. Может, тебя это и удивляет, но иногда их тянет не к тем, у кого пальцы в кольцах, а к тем, у кого кулаки сбиты. — Он усмехнулся, провёл здоровой рукой по лбу. — Ребятам захотелось повеселиться, потянуло к любви. Не тебе судить. А если девушке кто и понравился, кто ты такой, чтобы мешать?

Атреон шагнул ближе к решётке, на лице застыло презрение.

— Девушки слабы. Они не понимают, что делают. Они подвержены порывам. Им нужна граница, контроль. Они могут ошибиться, могут пасть. И если они говорят, что принадлежат кому-то, то не имеют права так просто менять решение. Их нужно направлять в этом.

— Ой, заткнулся бы! — вспыхнул Нериан. Он был щупленький, особенно на фоне остальных, но не мог сдерживать себя, когда слышал подобную несправедливость.

Деймон улыбнулся ему, потом взял слово:

— Их нужно спрашивать, а не направлять. О, Андары! Уж не стал ли ты защитником девичьей добродетели? — отозвался Деймон, в голосе которого хлестнуло веселье и злость одновременно. — Возомнил же о себе. Или ты девушек выбираешь так же, как себе оружие: взял в руку, удобно — значит, моё?

— Не твоё дело, Наварис! — отрезал Атреон, губы его скривились, будто он проглотил горсть пепла.

— Ах нет, ты уж прости, — Деймон наконец встал, медленно подошёл к решётке, в голосе его звучал уже не смех, а глухой вызов, — Ты открыл свой рот. Отвечай за свои слова.

— Ты болтаешь, как базарная баба, — бросил Атреон, не желая вступать в дискуссию. — Но на арене языком махать не выйдет. Там решает не слово, а сталь. И ты, Наварис, почувствуешь, как она режет — по-настоящему. Я заставлю тебя пожалеть, что ты со мной связался.

— Постой, ты это запишешь на табличке, чтоб не забыть? — Деймон усмехнулся, но в глазах насмешки уже не было. — Ты хочешь войны? Будет тебе война. Посмотрим, кто кого заставит пожалеть.

— Мы встретимся на Агоне. — Уголок рта Атреона дрогнул, в нем все закипело. — И там ты узнаешь, как себя ведут настоящие воины. Я размажу твою надменность по земле. И это будет последнее твоё воспоминание.

Деймон медленно потёр свой подбородок, и с лёгким, почти мечтательным прищуром сказал:

— Если ты такой дерзкий на язык, встретимся.

Остаток времени тянулся в вязкой тишине. Шутки и разговоры кончились. Были только обмены злыми взглядами. Деймон лениво переворачивался на скамье, закинув одну руку за голову, другую, больную, держал на груди.

Камера будто напеклась от дневного солнца, и воздух, прогретый камнем, обволакивал. Только где-то за стеной скреблись крысы.

Наконец послышались шаги, становились громче. Скрипнула дверь, и внутрь вошла стража, человек пять, в медных доспехах, с копьями, опущенными вниз. Старший поклонился коротко:

— Примите извинения за задержку, — он обратился к Атреону с тем почтением, что выражают людям, гораздо выше себя по статусу.

Атреона и его спутников вывели из камеры и повели к выходу.

Деймон хмыкнул, не вставая. А Талис вдруг поднялся, выпрямился, опершись о стену:

— Эй, ты, Фертис! — выкрикнул он в щель. — А ты не забыл? Там что-то было, что мы на коленях прощения будем просить? Или память плохо стала работать, как в ухо схлопотал?

Ответом ему был только смех со стороны стражников.

Один из них, стоявший ближе всех к решётке, резко обернулся, шагнул вперёд, замахнулся деревянной дубиной:

— Ещё слово — и я покажу тебе! Помалкивай, если жить хочешь... со всеми зубами.

Талис, чуть отступив, вскинул руки, но взгляд не отвёл. В замерших глазах плескалась уверенность и бесстрашие. Но он промолчал.

Вскоре шаги удаляющейся стражи, Атреона, и его людей затихли. Они остались одни.

Минуты шли молча. Камера стала вдруг теснее, как будто стены подались внутрь.

— Может, ты просто разнесёшь эту чёртову решётку? — вдруг сказал Талис, с полуулыбкой глядя на Деймона. — Немного огонька, и всё — свобода, вино и девушки снова наши.

Деймон поднял на него взгляд, хмуро, без веселья. Ладонь сжалась в кулак.

— Даже не думай, — бросил он. — Мы не на арене и это не бой. Если я сейчас использую Горящую кровь... Я не хочу. Пусть даже ради бегства.

Талис прикусил губу, усмехнулся, пожал плечами.

— Да шучу я... глупость была бы, конечно.

Талис замолчал, а потом, усевшись на лавку, усмехнулся:

— Фирон удачно все пропустил.

— А, кстати, где он? — спросил Нериан.

— Исчез ещё до драки. И с бурдюком! — ответил Деймон. Его будто больше всего в этом возмущало, что с бурдюком.

— Странно. Обычно он всегда рядом, — изумился в ответ Нериан.

— Наверняка где-то отлёживается с девицей, — фыркнул Талис. — Точно пожалеет, что нас бросил.

Он потёр плечо, морщась, и махнул рукой:

— Но вообще, всё это может плохо закончиться. Особенно для тебя, Деймон. Рука твоя выглядит плохо.

— Ай да чтоб её, эту руку. Заживёт.

— Все равно плохо выглядит. Теперь ещё и перепалка с Тарсием. До Агoна рукой подать — а ты с каждой ночью ближе к плахе, чем к Храму.

Деймон откинулся на спину, глядя в потолок, и лишь отмахнулся, фыркнув.

— Опять ты, — сказал он. — Знаешь, сколько раз я это слышал? «Это не делай». «Туда не ходи». «Об этом не думай». «Деймон, подумай». Да сколько можно? Да, ты прав. Я не святой. Но я, по крайней мере, проживу свою жизнь до того, как окажусь по ту сторону храма.

Нериан уселся рядом, качнувшись на скрипнувших досках.

— Всё это, — сказал он негромко, — как в детстве. Помнишь? Армия Деймона Завоевателя. Твоя армия. Марк был тогда у тебя в голове, как тень.

— Он и сейчас в моей голове.

— Точно...

Нериан согласно кивнул, а потом продолжил:

— Ты с таким лицом про него рассказывал, будто он твой старший брат.

Талис лукаво усмехнулся:

— Ага. А потом пошёл и заявил, что мы захватим дворец в Антарсии. С деревянными мечами и самодельными щитами.

— Ничего не деревяными! У меня нормальный меч был, — буркнул Деймон. — Плотник наш так и не понял, что это щиты были. Но вообще, я до сих пор уверен, что у нас был шанс.

— Ну да, особенно когда нас у ворот встретила половина городской стражи, — прыснул Нериан. — И ты рявкнул: «В атаку!» — а потом сразу получил под дых.

А потом Талис, как будто задумчиво и с грустью, видимо, от воспоминаний, сказал:

— Я твоего отца никогда больше не видел в такой ярости.

— Да... — согласился Деймон, а затем добавил, тоже как будто с грустью вспоминая, — Меня потом полгода взаперти держали. Заперли. Как пса. Но одно могу сказать: если бы не вы, мои друзья, я бы и на половину тех приключений не решился.

Он произнёс это негромко, но в голосе звучало нечто большее, чем просто весёлая ностальгия.

Потом опять повисла пауза.

***

— Поздно уже. День почти прошёл, — наконец произнёс Нериан.

— День! — вскочил Деймон, как ужаленный. — Пепел предков!

Он метнулся к решётке, схватился за прут, будто мог выломать её одной рукой, уставился в пустоту коридора, потом резко обернулся, заозирался по углам камеры.

— Что с тобой? — удивлённо спросил Талис.

— Я... — Деймон обернулся, нахмурился, провёл рукой по всклокоченным волосам. — Назначил встречу. У Вишни. С девушкой. Не с кем попало, с огнём в человеческом обличье! Уже, может, ушла! — Он заметался по клетке, заглядывая в потолок, в щель под дверью, в саму стену, будто где-то должен быть потайной ход. — Как я выберусь, мать его? Как?

— Ты выберешься, когда тебя выпустят, — флегматично заметил Талис. — А до того можешь ей мысленно махать через решётку. Мол, прости, прекрасная — темница, как говорится, сильнее страсти.

— Да брось ты, — хмыкнул Нериан. — Даже если она и пришла, вряд ли ждала больше получаса. Вино в Вишне ей быстро поможет о тебе забыть.

Деймон остановился, выдохнул, но не сел. Он стоял, опершись на стену, мрачный, как запертый бог ветра.

— Чтоб вас... — пробормотал он. — Такая женщина...

Он сразу вспомнил её слова: «Я не из тех, кто ждёт. Если хочешь — догоняй», и сердце ёкнуло, будто кто-то сжал его в кулаке. Он видел, как она уходит, скользя в огнях Вишни, и не было в том ни обещания, ни прощания. Только взгляд, в котором горел вызов. И теперь, сидя за решёткой, он понимал: догнать не получится. Не сегодня. Может, и не завтра.

И тут, словно в ответ на его бессильное стремление, из коридора донёсся гул шагов.

Кто-то шёл. Стучали сандалии, и металл звенел о металл. Голоса были негромкими, но уверенными.

— Кто там?.. — шепнул Талис, приподнявшись.

— Сейчас узнаем, — тихо отозвался Нериан, сдвигаясь ближе к двери.

Деймон поднял голову, и в глазах его зажглась надежда.

Шаги становились всё громче. Деймон выпрямился, взгляд поймал движение за решёткой. Но стоило фигурам появиться, пламя в глазах сменилось холодком. Первым в коридор вошёл Фирон. Узкие плечи, хмурое лицо, небрежно накинутая тёмная туника. Шёл неспешно, опустив голову, будто стыдился своего поступка. За ним шёл Эраст. Высокий, с прямой спиной, словно отлитый из бронзы, с каменным лицом и тяжёлым взглядом. За ними несколько стражников. И от этого у Деймона свело скулы.

— Фирон... — выдохнул Талис, приподнимаясь с лавки. Он Эраста не сразу заметил. — Вот и нашёлся блудный виноносец.

Но радость на его лице быстро сменилась недоумением, когда за спиной Фирона появился наставник Деймона.

Молчание сгустилось в камере, как пар в бане.

Деймон смотрел, не веря глазам.

— Ты... — выдохнул он, обращаясь к Фирону. —Ты притащил Эраста?

Фирон остановился прямо перед решёткой. Не поднимая взгляда, чуть нахмурившись, он ответил тихо, но чётко:

— Да. Я притащил Эраста.

— Ты совсем двинулся? — Деймон шагнул вперёд. Его голос не повысился, но каждая нота его звенела. — Мы с тобой пьём, дерёмся, сбегаем от скуки, а ты... ведёшь в темницу того, кто мечтает вернуть меня на поводке к ноге отца?

— Он был единственным, кто мог вас вытащить, — спокойно сказал Фирон, не отступая.

— Это не выход! Это... — Деймон запнулся, взглядом впившись в лицо Эраста. — Это...

Деймон не мог найти подходящего слова, чтобы выразить свои чувства, но его перебили. Эраст наконец заговорил. Но голос его был уже не холодный как утром, а стальной, срывающийся на резь:

— Я думал, что ты достиг дна ещё утром. Но ты, видно, решил копать глубже. В этот раз в темницу. В следующий что? Повешение?

Он шагнул ближе к решётке, глаза сверкнули под факелом:

— Если бы я записывал все твои выкрутасы, мне бы понадобилось стеллажей больше, чем в Хранилище Свитков. Я не просить сюда пришёл, Деймон. А забрать. Под конвоем. Как в тот год, когда ты попытался «захватить дворец» и потом полгода гнил под замком, выл по ночам, как запертый волчонок. Помнишь?

В камере повисла тишина. Талис поморщился, Нериан опустил глаза. Они начали осознавать, насколько серьёзным было их положение. Только Деймон стоял у решётки, вцепившись одной здоровой рукой, не отводя взгляда.

— Я не ребёнок, чтобы меня контролировать, — процедил он сквозь зубы.

— Тогда веди себя не как глупый мальчишка, которому хочется побрякать мечом перед девчонками, — рявкнул Эраст. — Ты кандидат от Великого Дома. Ты... должен выбрать ответственность, а не хмельной балаган. Если бы твой отец узнал, что ты валяешься в темнице, с перебитой рукой, он бы спросил не тебя, а меня: почему я не остановил? Почему позволил тебе опозорить имя Наварисов? А знаешь почему?

Деймон молча смотрел на наставника, но не ответил.

— Потому что тебя спрашивать уже нет смысла.

Он кивнул стражнику.

— Открой. И веди его под надзором в дом Постоя, под замок. С завтрашнего дня никакой Вишни, никаких побегов. Если хоть раз ещё нарушишь мои правила, будешь сидеть под замком до приезда отца. Я больше не буду терпеть это и просить за тебя. Ни у кого.

Замок с глухим щелчком поддался. Решётка скрипнула, будто сдерживая хрип.

Фирон отступил в сторону, а Деймон всё стоял. Он опустил голову, будто вся сила ушла, сжал кулаки, стиснул зубы. Дышал тяжело. Как после бега.

— Я не мог смотреть, как ты сам себя сжигаешь, — сказал Фирон тихо. — Хоть кто-то должен был тебя остановить.

Деймон поднял на него глаза. Там бушевало всё: обида, гнев. Потому что Фирон должен был быть на его стороне, а оказался на стороне порядка.

Дверь скрипнула. Один из стражей бросил хмурый взгляд внутрь.

— Выходите.

Деймон, резко шагнув, вышел в коридор не оборачиваясь. Как будто убегал. Но уже не от стражи, а от самого себя.

***

Идя под конвоем, не поднимая взгляда и стискивая челюсти, Деймон будто глотал камень за камнем под ногами. Его плечи были напряжены, походка упряма, а лицо хранило мрачную замкнутость, словно и не было в нем никакого огонька непокорности. Ему казалось, что Фирон нанёс ему удар в спину, и его это размазало по стене морально.

Каменные улицы Андорана, отражая золото уходящего дня, протягивались перед ним чёткими тенями. Ветер, налетая с юга, приносил с собой тяжёлые запахи соли, пыли, далёких костров, будто сам город дышал тяжело, вразрез с его шагами.

Поднимаясь в Верхний город, минуя колонны, террасы, родовые залы и академии, где под гулкими сводами хранились знания и законы их древней страны, Деймон чувствовал, как сама тишина меняется, становится строже, как храмовый обет, который вот-вот возложат ему на плечи.

Южнее громоздился вулкан Андо, словно вырезанный из чёрного стекла. Чуть выше, на его плечах, стоял Храм Камня, одинокий, суровый, неподвластный времени. И именно там, как всегда, зажегся огонь. Маленький, но упрямый, он вспыхнул на вершине крыши — маяк, который каждую ночь подтверждал: Камень жив, магия хранит порядок. Его видно было со всех концов города, от бедных лавок у причала до мраморных веранд в Верхнем Андоране.

Подняв глаза, Деймон задержал взгляд на этом пламени, трепетавшем на ветру, будто дразнившем. В нём было всё, что его душило с детства: непреложность, уклад, обет, перед которым нельзя уклониться. Оно горело всегда, в тот вечер, когда его мать плакала от боли, рожая его, в тот вечер, когда отец затворил его в комнате на полгода, в тот вечер, когда он впервые понял, что родился не свободным человеком, а узником имени. И оно будет гореть дальше, когда его заставят участвовать в Агоне.

Он задышал глубже, замедлив шаг. Огонь на вершине вспыхивал в зрачках, становясь вызовом. Порыв взметнулся в груди, как вспышка урагана над гладью моря. Внутри разгорелся другой огонь, не древний и не священный, а живой. Огонь, что зовёт к бунту.

Он резко остановившись. Стражники болтали сзади, не следя. И этого хватило.

Вывернувшись, рванув плечом, будто забыл, что рука сломана, он метнулся в сторону, сбив одного с ног и, проскользнув между колоннами, исчез в тенях. Позади зазвучали крики, звякнули мечи о бронзу.

— Стоять! — донеслось. — Вернись, Наварис!

Но Деймон уже летел вниз по аллее, не разбирая дороги, перескакивая через ступени, лавируя между фонарями, цепляя рукой каменную арку. Он знал эти пути, знал потайные закоулки Верхнего города. Аллеи слуг, древние проходы между домами. Сколько раз он сбегал по ним от наставника. Всё сжималось в груди, будто сердце пыталось вырваться вперёд. Он бежал не от них. Он бежал к себе. К той части, которую не успели загнать в клетку.

Пыль трещала под пятками, лестницы проносились под ногами, словно выложенные ветром. Деймон нёсся вниз, туда, где, быть может, ещё ждала она, а может и не ждала, главное, чтобы была. В ушах звенел собственный пульс, за спиной надсадно орали стражники, но он не слышал. Бежал. Не от власти. К ней. Ведь в ней он почувствовал такую же неукротимость, как и в себе. К той, что оставила в нём не рану, а память о прикосновении, которого не было.

Вишня встретила его шумом, как и прежде. Там пели, плясали, кто-то хохотал, кружка стукалась о кружку. Всё было по-прежнему, но не так. Он замер у фонтана, оглянулся. Взгляд пронёсся по лицам, выискивая нужное. Мог бы назвать её по имени, закричать, но не закричал. Не посмел. Потому что знал: она, если и здесь, не выйдет на зов.

Он нырнул в толпу, проскальзывая между танцующими, вдыхая запахи дыма, мёдаи винных паров. Сердце било с неровным ритмом, в надежде, что её рыжая коса мелькнёт среди лиц оттого, что сейчас он снова увидит этот хищный взгляд, эту кошачью улыбку, что играла с ним и влекла за собой.

Он обходил костры, оглядывался по сторонам, заглядывал в полуоткрытые шатры, где шумели люди. Иногда ему казалось: вот её силуэт, вот её голос; но всё расплывалось, как мираж над раскалённой плитой. Он вглядывался в лица, в движенья, в каждую женщину в тени, но нигде не было её.

И чем дольше он искал, тем глуше бил внутри тот странный, щемящий голос. А если она ушла? Просто ушла, не оставив и взгляда прощания? Разве она должна была остаться? Она ведь сказала сразу: она не из тех, кто ждёт.

Он остановился у фонтана. Лунный свет скользил по воде, над камнем прыгали тени, но она не была одной из них. Только случайные прохожие. Только чужие.

Деймон выдохнул, провёл рукой по лицу, чувствуя, как к горлу подступает горечь. Не от вина, что до сих пор выветривалось. Не от боли в руке. А от невозможности догнать. Как будто судьба снова смеялась ему в лицо.

Он вспомнил слова философов, что повторяли в храме: «Ты не можешь изменить свою судьбу, но можешь выбрать, как её встретить». Их шепчут в залах, начерчивают на арках, вбивают в головы с детства. Но разве Марк Андайский, тот, кому он хотел подражать, разве он покорился судьбе? Разве покорность была его силой?

Может, он просто чего-то не понимал. Может, философия Анда-Медон вовсе не о смирении, а о гордости. О том, как не сдаться, встретив удар. Но если так, почему он должен подчиняться? Почему каждое его утро должно начинаться с чужой воли, а каждый вечер заканчиваться кандалами ритуалов?

Он ещё не знал, кто он. Но знал, кем не хочет быть. Не хочет быть звеном в цепи. Не хочет идти туда, куда велят.

Он сделал ещё один круг, нырнул в переулок, пробежался вдоль рядов, где торговали дешёвыми масками — пусто. С каждой минутой внутри поднималось нечто не ярость даже, а невыносимая тоска. За ней. За свободой. За собой.

Он остановился у последнего костра, выдохнул. Злость обожгла нутро, разлилась по плечам, по челюсти, которую он сжал до боли. Он ведь знал, какая она. Знал. Но надеялся... А теперь чувствовал себя пойманным. Поздним. Слишком медленным.

Позади раздался топот.

Деймон не обернулся сразу. Только выпрямился. Поднял голову.

И когда шаги приблизились, он, сжал кулак и развернулся к стражникам.

— Что ж... — бросил он с натянутой улыбкой. — Встречаем ночь как положено.

Но она была там.

Прислонившиськ колонне, с капюшоном, закрывшим пол-лица, она наблюдала. Рыжая прядь выбиласьиз складок, золотилась в свете огня. Она смотрела, как его ведут, и на её губахиграла лёгкая, едва заметная улыбка. Как у охотницы, что не стреляет в спешке.Ей некуда торопиться. Она знает: добыча никуда не денется.