3. Астерионы. Наследие

После покушения на Ириду прошло несколько дней. Завтра будет схватка.

Она шагала по галерее, где ветер струился вдоль колонн, пробирался в арки, будто невидимый дух дворца. Анактрон Астерионов, высеченный предками из камня, переживший ветры и войны, возвышался над Акарисом. Коридоры хранили фрески: подвиги, лица, следы славы. Здесь вершилась история их рода.

За дворцом, террасами спускались сады. Оливы и гранаты тянулись к солнцу, виноградные лозы извивались по стенам, розмарин наполнял воздух терпким ароматом. В центре журчал фонтан, струи которого ловили дрожащий свет.

Там, в прохладе под колоннадой, Иридy уже ждала Мелита — мачеха, ставшая женой её отца после смерти мамы.

Она сидела у воды, наклонившись вперёд, будто в ней можно было разглядеть что-то большее, чем дрожащие отражения неба и листвы. В напряженной руке был свиток. Бумага неровная, несколько раз свёрнутая, разогнутая и снова свёрнутая.

Рядом суетились слуги, расставляя подносы. В глубине сада играл Элиан, её сын, сводный брат Ириды. Он гнал по камню игрушечного зверя на колёсиках, не замечая ни матери, ни сводной сестры. Его мир ещё не знал тревог, о которых уже знала Ирида.

Мелита повернулась к падчерице, мельком встретив её взгляд, и, прежде чем заговорить, слегка наклонила голову к ней. Ирида подсела рядом.

— Как ты спала этой ночью?

— Нормально, — ответила она, но в голосе не было убеждённости.

Мелита чуть заметно улыбнулась, точно изучала её, как читают строки письма, выискивая в нём смысл между словами. Она знала, что Ирида упрямится, не хочет показаться слабой. Мелита нежно провела ладонью по её лицу, задержалась на щеке.

— Но не спокойно, — заметила она.

Ирида отвела взгляд, посмотрела на брата, который, не ведая тревог, продолжал свою игру.

— Убийцу так и не нашли? — спросила Мелита.

Ирида молча покачала головой.

— А служанка?

— Она тоже исчезла.

— Жаль, — коротко отозвалась Мелита, — Без неё мы не найдём след.

— Это уже не важно.

Ирида поджала губы, вспоминая встречу со змеёй.

— Ты перенапряжена, — чуть мягче сказала мачеха.

— Мелита, прошу тебя...

— Не упрямься, Ирида. Ты можешь притворяться при отце, при Авиане, при других, но со мной ты можешь быть всегда искренней. Тебе нужно подготовиться, — сказала Мелита ровно. — Собраться с духом. Найти свою силу. Поговори с андарами.

Ирида сжала руки, не отводя взгляда, тихо ответила:

— Мне не нужны напутствия.

Мелита сделала паузу, словно хотела сказать что-то ещё, но вместо этого протянула руку к подносу и взяла небольшую лепёшку с мёдом и орехами. Повернула её в пальцах, задумчиво оглядела.

— Помнишь, в четырнадцать ты могла съесть таких шесть за раз?

— Слуги вечно прятали их от меня, — чуть нахмурившись, произнесла Ирида.

— Я боялась за твою фигуру, — Мелита чуть усмехнулась, кивнула и положила руку на талию Ириды, но потом указала на поднос. — Угостишься?

Ирида скользнула взглядом по угощениям. Нет ли там змеи? Нет. Там лежали именно те лепёшки, что она любила. Она всё же взяла одну, медленно разломила, и золотой мёд, который всегда так манил её, потянулся между половинками.

Она откусила осторожно, и сладость сразу разлилась по языку. Вкус был тот же, что и в детстве: густой, насыщенный, тёплый, словно сама память о тех днях, когда еда была просто радостью.

На мгновение она будто вернулась в детство, в тот полдень, когда, прячась в оливковой роще за дворцом, украла лепёшку. Помнила, как пряталась в тени, обхватив колени, и жадно ела, облизывая пальцы, вкус солнца, запечённого в тесте, липкая сладость, щекочущая губы. Тогда всё казалось игрой, глотком счастья, до тех пор, пока по галереям не раздался голос Мелиты. Резкий, сердитый. Она кричала на брата, потом на неё. Вспоминалось искажённое от гнева лицо, сжатые пальцы, холод в голосе. Тогда Ириде казалось, мачеха их ненавидит. И дело было не в фигуре Ириды.

С годами Мелита стала мягче, будто смирилась с тем, что по анактрону бегают живые тени той, кого любил глава семейства Каэрон. Но с этой покладистостью что-то ушло и из отца. Он стал молчаливее, смотрел сквозь Ириду, особенно, когда не стало брата. С тех пор только чувство долга перед "семьёй" было верным спутником Ириды в анактроне Астерионов.

Мелита воспользовалась моментом и взяла её крепко за плечи.

— Доченька, будь со мной откровенна, скажи... скажи мне, что гнетёт тебя. — Голос её был мягким, но в нём звучала привычная твёрдость, наигранность даже.

"Доченька" ... Аппетит пропал в ту же секунду. Ирида медленно опустила руку, отложила лепёшку на поднос.

— Прошу, — Мелита будто молила.

Затем Ирида вздохнула и тихо сказала:

— Я не чувствую, что справлюсь с этим испытанием. Я не чувствую, что готова.

— Ты справишься с этим испытанием, потому что ты дочь своего отца. Тебе незачем переживать. Ты много готовилась.

Ирида усмехнулась — Мелита, как всегда, просто меняла "нет" на "да", будто от этого что-то менялось.

— Ты не знаешь, на сколько я готова.

— Нет, я знаю, — твёрдо сказала она.

Ирида не ответила, щурясь посмотрела в глаза Мелиты, а потом молча протянула руку, взяла край её рукава, провела пальцами по тонкой ткани. Материя была мягкая, гладкая, тёплая от солнца, пропитанная лёгким ароматом масла и цветов из сада.

Она смотрела на платье, но, казалось, видела не его.

— Если бы Кассий был жив... — голос её прозвучал негромко, почти рассеянно. — Тогда бы я могла быть просто девушкой? Носить такие платья?

Она подняла взгляд, встретившись с глазами Мелиты.

Мелита ответила не сразу. Она смотрела на Ириду проницательно, и в её лице на миг проскользнуло что-то: холодной, отталкивающее, но потом она тепло улыбнулась. Мачеха опустила взгляд на её руку, всё ещё сжимающую ткань, вздохнула, чуть отвела глаза в сторону.

— Ты не должна была стоять на его месте, — сказала она, и голос её был ровным, но в нём чувствовалось что-то большее, чем просто сожаление. — Но тот, кто должен был... он предал... нас. Предал свою кровь, свою судьбу, тебя. Он отвернулся от традиции, и всё это пало на твои плечи.

Ирида медленно моргнула, несогласно сжала губы.

— Не "тот", — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она сама ожидала. — У него есть имя — Кассий, мой брат.

— Да, Кассий. — Её взгляд был ясным, без гнева, без привычной укоризны. Будто тень скорби, тонкая, как след росы на цветах. — И это трагедия для нашей семьи. Я... до сих пор не могу отпустить это.

Она чуть наклонилась, мягко коснулась ладонью руки Ириды, всё ещё сжимающей её рукав.

— Я знаю, что для тебя это большая потеря. Вы были так близки.

Ирида чуть сильнее сжала пальцы на ткани Мелиты, но тут же отпустила, убрала руку из-под её ладони, отвела взгляд.

— Его готовили с самого детства к Агону, — сказала она, глядя в сторону, туда, где среди зелени всё ещё бегал Элиан. — А меня? Меня только с пятнадцати. Этого мало. Даже если мне удастся победить Тирона, что дальше? Я окажусь на Агоне среди воинов, которые посвятили подготовке всю жизнь. Но отец мой этого будто не понимает.

Она перевела взгляд на мачеху.

— Он не хочет отправлять Тирона. Потому что он всего лишь племянник, пусть и Астерион. Потому что боится, что семья потеряет своё главенство в доме Астерионов, не так ли?

Мелита молчала несколько мгновений, потом медленно качнула головой.

— Ты права. Так оно и есть. Твой отец всю жизнь положил, чтобы семья процветала, и он не отдаст титул главы дома так просто, — сказала она спокойно. — Он все делает, чтобы сохранить статус, кровь. Он не может поступить иначе.

— Но разве он не понимает, что я проиграю? — уже тише спросила Ирида.

— Он знает... что ты не проиграешь. Ты слишком ответственная, чтобы проиграть. Каждый из нас должен помогать ему. Следовать его указам. Это наш долг.

— Я всегда делала, как мне говорили, — её голос стал чуть резче. — Всегда.

— Я знаю, Ирида, — мягко сказала Мелита.

— Тогда зачем ты говоришь мне это?

— Я чувствую твои сомнения.

— Ты сама попросила быть откровенной. Я делюсь сомнениями с тобой, чтобы ты поддержала меня, а не для того, чтобы ты меня убеждала, что правильно поступать, как говорит отец. Я и так сделаю, как он говорит.

Она наклонилась чуть ближе, словно бросая вызов.

— Если ты хочешь откровенности, то вот она. А если ты будешь пытаться переубеждать меня... то я лучше помолчу.

Взгляд Мелиты оставался спокойным, но что-то в нём изменилось. В глазах появился холодок.

Ирида чуть смягчилась, заметив перемену в её лице. Она не хотела расстраивать её, но напряжение в её позе не исчезло. Она выдохнула, а затем спросила:

— Это правда, что ты тоже хотела пройти Агон в молодости?

Мелита посмотрела на неё внимательно.

— Откуда ты узнала?

— Кое-то шепнул.

Мелита ничего не сказала.

— Почему? — спросила Ирида и медленно провела ладонью по каменной скамье.

— В отличие от тебя, я не могла участвовать в отборе. Я не была из Великой Семьи до того, как вышла за твоего отца. И горящей крови у меня никогда не было. Но меня всегда завораживала сама возможность стать частью древнего уклада, быть вписанной в историю великого народа, стать одной из тех, кто оберегает мир. Хотела обрести горящую кровь. По твоим жилам... — Мелита взяла руку Ириды и провела по венам на предплечье пальцем, — течёт именно она. От рождения.

Она чуть помедлила, затем пристально посмотрела на Ириду.

— Тебе досталась эта возможность от рождения. Я вижу, ты сомневаешься. Ты не просила этого. Но, возможно... ты поймёшь это позже. Когда почувствуешь силу Камня. Когда узнаешь, что значит быть его частью.

Обе замолчали. Ирида почувствовала, что у них разные мнения на этот счёт, но она не хотела стать разочарованием семьи. Чувство долга обязывало.

Пауза продлилась довольно долго, будто они обе не решались заговорить. Ирида задержала взгляд на мачехе, потом едва заметно качнула головой, словно отгоняя остатки мыслей.

Разговор закончился и, когда Ирида отвернулась, внутри остался осадок.

Откуда Мелита может знать хоть что-то о Камне? О его силе?

Она говорила так, будто это знание было чем-то само собой разумеющимся. Но ведь она никогда не была рядом с ним.

Ирида сжала губы, шаг её был твёрдым, но внутри тень сомнения всё ещё скреблась, не находя ответа. Мелита не понимала её или даже не пыталась.

Ирида уже сделала шаг прочь из сада, когда за спиной вновь раздался голос Мелиты:

— Ирида, подожди.

Она обернулась, увидела, как Мелита поднялась со скамьи, медленно, без суеты, но взгляд её был напряжённым. В пальцах она держала свёрнутый свиток, тот самый, который всё это время лежал рядом с ней, и теперь протягивала его.

— Война началась, — сказала она тихо.

Ирида нахмурилась, медленно взяла письмо. Развернула пергамент, скользнула глазами по строчкам.

"Иллирия и Юкстомар сошлись в битве на земле и на море. Великие полисы в раздумьях над вступлением в войну."

Ирида перевела взгляд на подпись внизу.

"Каллист Агреон, советник при дворе Архаи Андарии."

Слова складывались в смысл, который она ещё не осмыслила до конца, но внутри уже сжимался тугой, тревожный узел.

Ирида чувствовала, как что-то холодное разливается внутри. Это не касалось её напрямую, ещё нет, но всё в этом письме говорило: вскоре коснётся.

***

Святилище Андар было тихим.

Не давящей, удушающей тишиной храмов других народов, где страх перед божеством висел в воздухе, а тревожный шёпот молитв цеплялся за каменные стены. Здесь тишина была другой, живой, наполненной шорохами воды в чашах, приглушённым дыханием пламени в нишах, еле слышным шелестом воздуха, что проходил сквозь открытые арки.

Ирида сидела на гладком камне, скрестив ноги, ладони покоились на коленях, развёрнутые в готовности принять. На ней был доспех: бронзовый панцирь, плотно облегавший тело, с тёмной патиной по краям, с наплечниками, украшенными тонкими гравировками. Она сидела с закрытыми глазами уже давно. Час, может, два. Даже вес доспеха больше не ощущался, ведь тело привыкло. Дыхание стало ровным, глубоким, мысли — тихими, как гладь воды перед бурей.

Вокруг неё мерцали огоньки масляных лампад, их свет дрожал, будто живой, и в их зыбком сиянии слабо блестели узоры, выбитые в стенах. Здесь не было изображений лиц, не было фигур богов, а только знаки, символы и линии, что обозначали законы мироздания, которые не обладали волей, не требовали подношений, не карали за неповиновение.

Она не ждала ответа, потому что не было никого, кто мог бы ответить. Лишь Андары, вечные силы, незримые, неумолимые, растворённые в каждом движении мира. Они не говорили, не направляли, но их присутствие чувствовалось во всём: в лёгком толчке воздуха, в тепле камня под ладонями, в неведомом течении, что шло сквозь кровь, связывая её с чем-то большим.

Её глаза были закрыты. Зрение было бесполезно здесь. Она слушала. Чувствовала. Веки тяжёлые, дыхание ровное, мысли текли медленно, будто в глубоком течении реки. Всё, что окружало её, существовало не как фон, а как нечто живое, сотканное из стихий.

— Морская Глубь, Анда-Ная, — прошептала она. — Твои воды скрывают истину, ты не знаешь жалости, но несёшь перемены. Пусть твои волны не собьют меня с пути. Пламя Перемен, Анда-Оран. Ты сжигаешь тех, кто слаб, и возносишь достойных. Дай мне силу идти вперёд, но не ослепи меня, чтобы я не пала в огне собственной гордыни.

Она сделала паузу, будто чтобы прочувствовать их, пропитаться сутью этих сил, потом продолжила:

— Каменная Твердь, Анда-Веста. Ты держишь корни предков, несёшь их слово. Дай мне силу помнить их имена, чтобы они никогда не стали забытыми тенями. Ветер Странствий, Анда-Мар. Ты знаешь тысячи дорог, но не ведёшь ни по одной. Пусть твои потоки не заведут меня в ловушку, но пусть и не оставят меня на месте.

— Судьба и Воля, Анда-Медон...

Ирида задержала дыхание, ощущая вес этих слов.

— Ты не даёшь укрытий и не принимаешь просьб. Ты ведёшь каждого к его концу, но даёшь выбор встретить его с гордо поднятой или опущенной головой. Пусть мне хватит воли идти до конца, каким бы он ни был.

Она повторяла эти слова снова и снова, позволяя им растворяться в воздухе, вплетаться в течение времени. Сидела неподвижно, ровно, дыхание оставалось спокойным, но чем дольше она находилась в этом состоянии, тем больше ощущала пустоту.

Ничего.

Андары не отвечали, не проявляли себя, не давали ни знака, ни тени ощущения, что кто-то или что-то слышит её.

Тишина вокруг была привычной, но теперь в ней начало что-то скрежетать, что-то нарушать её ровное течение. Незримая тревога проникала внутрь, как капля воды, что вдруг испортила гладь спокойного озера.

Мысли, которых не должно было быть, внезапно всплыли, размыли границы сосредоточенности.

Ирида нахмурилась, сделала глубокий вдох, пытаясь вновь войти в состояние покоя, но было поздно — в голове уже металось беспокойство. Молитва распадалась, слова теряли вес, становились пустым звуком.

Она открыла глаза.

Шаги, глухие, размеренные, приближались по мраморному полу за пределами святилища, отсекая её от ускользающего равновесия.

Тени у входа дрогнули, и в проёме, затмевая свет, вырисовалась высокая фигура, но Ирида не обернулась. Она узнала по звуку, что это был её отец.

Он остался стоять в проходе, глядя на неё с той же непроницаемой строгостью, что была в нём всегда. В его осанке была непререкаемая власть, а в его молчании чувствовалось ожидание реакции дочери.

Она медленно выпрямилась, чтобы выглядеть лучше, чувствуя, как он смотрит на неё. Ей казалось, что его взгляд пронизывает её.

Веки были тяжёлые, в ногах оставалась слабость, но стоило почувствовать его присутствие, как тело напряглось, собралось. Ирида провела ладонями по коленям, стирая напряжение.

— Иди за мной, — наконец сказал он, без намёка на возможность отказа.

Ирида глубоко вдохнула, разжала пальцы.

Отец стоял в проёме, выжидая, и пока она приближалась, не сдвинулся с места. Ирида поднялась, пошла к нему, чувствуя, как бронзовый панцирь чуть натянулся на плечах, как тяжесть доспеха, привычная, ставшая частью неё, теперь будто давила сильнее. Он не говорил ни слова, а Ирида не смотрела на него. Её взгляд был устремлён куда-то в пол.

Он подождал её ещё немного, но едва она приблизилась, развернулся и пошёл вперёд. Она шагала за ним, не зная, куда он ведёт, но не спрашивая.

Казалось бы, ещё рано. До боя оставалось достаточно времени, битва будет на закате, но раз он сказал, надо идти.

Каэрон двигался ровно, быстро, но без суеты. Его шаги звучали глухо по каменным плитам. Пространства вокруг становились всё шире и тише. Они пересекли двор, миновали галерею, где ветер цеплялся за колонны. Отец остановился у массивной двери. Потемневшая от времени, но прочная, крепкая.

Каэрон толкнул створку.

Она открылась с лёгким скрипом, и за ней был тёмный проход, ведущий в подземелье. Отец молча пошёл вниз. Ирида замешкалась на секунду, посмотрела ему в спину, а потом последовала за ним. Винтовая лестница уходила в глубину, петляя, как корень, пробивший землю. Каменные стены сужались, по углам тянулись едва заметные следы влаги, а в воздухе висел привкус сырости.

Она спускалась за ним, слышала, как гулко отдаётся каждый шаг. Спираль ступеней уводила их всё дальше, пока наконец не развернулась в широкое помещение.

Здесь не было угрюмого полумрака, не было пыли и забвения. Это было хранилище, древнее, но не забытое. Сводчатый потолок давил вниз, по стенам шли ряды ниш, в которых хранились свитки, оружие, старые штандарты, некогда гордо развевавшиеся над городом.

Каэрон подошёл к одному из сундуков, наклонился, откинул крышку. Петли коротко скрипнули, отразившись гулом в тишине.

— Ты знаешь, зачем мы здесь? — спросил он.

— Нет, — покорно ответила Ирида.

Он ничего не сказал в ответ, только скользнул рукой в глубину сундука и вынул оттуда клинок.

Ирида не отрывала взгляда, пока отец держал его в руках, и с первого взгляда поняла — это не простой меч.

Он был длиннее обычных, чуть уже, лёгкий, но не хрупкий. Лезвие блеснуло, свет от факела дрогнул на его поверхности, преломившись в глубокой тени, залёгшей под потолком. Меч выглядел дорого. Рукоять была вырезана из чёрного дерева, отполированного до блеска. Венчал его тёмно-синий камень. Весь эфес был покрыт золотыми узорами. В клинок вдоль дола было инкрустирована золотая надпись, фамильный девиз: "Свет нашей звезды не угаснет".

Это было не просто оружие. Это было Наследие.

Каэрон медленно повернулся к ней, держа меч обеими руками.

— Я сам его выковал, — негромко сказал он, смотря на клинок, — когда Кассию было двенадцать. Он тогда был худой, неугомонный, как молодой жеребёнок, всё рвался вперёд, на шаг впереди остальных. Я помню, как он первый раз поднял этот клинок. Он дрожал, но не от страха, а от восторга. От того, что держал в руках то, что стало частью его пути.

Ирида не ответила. Она стояла прямо в тени этих каменных сводов, стиснув губы. Меч в руках отца был безупречен.

— Я любил его. Больше, чем ты думаешь. Он был моим сыном. Моей гордостью.

Каэрон перевёл взгляд с меча на дочь. Лицо его оставалось спокойным, но в голосе слышалось что-то — не дрожь, не боль, не сожаление, а понимание того, что все было кончено.

— Но закон есть закон. — Голос стал жёстче. — Он нарушил его. Он отвернулся от обычая. От нашей семьи и от своей судьбы. И за это он должен был умереть.

Ирида кивнула едва заметно. Она не могла спорить, но в груди, под стянутой бронзой, всё кипело, будто вода в котле. Слова отца задевали за живое.

Отцовская любовь? Она не помнила её. Ни тёплой ладони, ни спокойного взгляда, ни слова, сказанного просто так, не из долга или из расчёта. Только уроки, только приказы и только взгляды, в которых сквозило: ты должна.

Так значит это все ложь? Или... это правда, и отец все-таки умел любить?

Если это правда, то горькая. Потому что Каэрон Астерион, возможно, действительно любил... но не свою дочь, что стояла перед ним.

Каэрон протянул меч Ириде и сказал:

— Кассий нарушил великий уклад, вековую традицию, всеми признанную. Он отвернулся от того, что делало нас тем, кто мы есть. За это он заплатил жизнью.

Он сделал паузу, ожидая, что Ирида возьмёт меч, но она не двигалась. Тогда он добавил:

— Ты пойдёшь на Агон вместо него. Я решил так не потому, что ты последняя искра надежды в нашем доме. Тирон справился бы, возможно. Он ловок, честолюбив. Но у него не моя кровь, а у тебя моя. Пойдёшь ты, потому что ты должна сделать то, что не сделал твой брат.

Ирида посмотрела на лицо отца и заметила пристальный холодный глаза и тут же перевела взгляд на пол.

— Ты любила его всем сердцем, ты любишь всем сердцем нашу семью. Твой брат оступился, но ты не оступишься. Ты очистишь честь семьи и вознесёшь её. Ты затмишь позор своей победой, потому что ты способная. И я верю в тебя и твою горящую кровь.

Он шагнул, поднёс меч ближе к её ладоням.

— Если ты и правда любишь брата, прими этот меч и сделай, что должно, с ним в руках, как знак того, что ты приняла его участь и долг. Пусть часть его души пройдёт этот путь вместе с тобой в клинке. Не как забытая тень, но как память. Я выковал этот меч для него, когда он был ещё подростком. Теперь он твой. С ним ты выйдешь на арену против Тирона. С ним ты вступишь после в Агон.

Отец выпрямился, голос стал твёрже:

— Отбрось все свои страхи и сомнения. Сожми кулак на рукояти и покажи всем, кто тут главный. И я тебе обещаю, после того как ты пройдёшь испытание и станешь хранителем, тебе воздастся.

Он замолчал. А потом, уже тише, как будто обращаясь не к ней, а к себе:

— Когда я смотрю на тебя... я вижу прекрасную лилию. Тонкую, гордую, выстоявшую под ветром. Я создал тебя, такую красивую, но сильную. Я верю: в тебе есть сила, способная выдержать любые испытания ради нашей семьи.

Тёплые слова... Будто во сне.

Руки Ириды дрогнули. Она подняла их, готовая принять долг.

Отец смотрел молча. И молча положил меч ей в руки.

Он не сказал больше ни слова. Вместо этого медленно поднял руку... и, как будто с усилием, преодолевая что-то в себе, провёл ладонью по её волосам. Пальцы чуть коснулись её, остановились на мгновение. В этом прикосновении не было привычной суровости. Только что-то едва уловимое: нежное... может быть, любовь, которую он не умел показывать.

А потом он резко убрал руку, развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Его шаги отдалялись, гулко отзывались в каменных стенах, пока не растворились в глубине подземелья.

Ирида осталась одна.

Меч лежал в её руках, тяжёлый, как судьба, и лёгкий, как прикосновение брата. Металл мерцал в тусклом свете, и, склоняясь над клинком, она увидела отражение. Оттуда на неё смотрели глаза, хмурые, сдержанные. Она не отводила взгляда. Смотрела в глубину, будто хотела увидеть больше.