Глава 52: Побег из клетки.

Эл осталась одна. Только тиканье часов да мягкий свет, проникающий сквозь шторы. Её пальцы слегка сжались на подлокотнике кресла, а взгляд упёрся в стену. Не в окно — в глухую, холодную стену. Очень символично.

«Как будто меня снова посадили в клетку. Только клетка теперь уютная, с пледом, чаем и братом на страже. Великолепно».

Она выдохнула, коротко, беззвучно. Всё ещё слышала его голос. Этот ровный, жёсткий, "я-знаю-как-правильно" тон. В нём всегда была защита. Но сейчас... он стал чем-то другим. Тяжёлым. Как гиря на шее.

«Он говорит, что любит. Что защищает. Но почему мне так душно рядом с ним?»

Она перевела взгляд на потолок.

«Я просто хотела воздуха. Хотела почувствовать себя не поломанной, не больной, не как... объект под охраной. А теперь? Теперь я даже в окно не могу посмотреть без отчёта».

Прошло три дня.

Три длинных, одинаковых дня.

К ней никто не приходил. Ни Соу, ни Сакура, ни Кирю, ни даже Нирей. Словно весь мир по негласному указу брата поставлен на паузу.

Соукоку был рядом всегда. Всегда. Он приносил еду, проверял температуру, заправлял одеяло, читал вслух новости, даже наливал чай — и каждый раз пристально следил, чтобы она не встала, не сделала лишнего шага, не дышала без плана. Казалось, если бы у него была возможность — он бы следил за её дыханием по секундомеру.

— На улицу? Нет. — В душ одна? Нет. — Даже с телефоном подольше — а что ты читаешь? кому пишешь?

«Это уже не забота. Это тюрьма. Это... страх, маскирующийся под любовь».

Она ощущала, как её раздражение растёт. Каждый его жест, каждое движение — даже когда он молчал — казалось, он кричал: «Я прав. Я всё контролирую. Ты должна подчиниться».

«Я — не девочка в коробке, Соукоку. И не кукла в стеклянной витрине», — думала она, наблюдая, как он аккуратно укладывает подушку ей под ноги, не задавая ни единого вопроса о том, что она чувствует.

Вчера она пошутила — мол, может, побег устроить. Он не рассмеялся. Он посмотрел на неё, будто серьёзно подумывал прикрутить ремни к креслу.

«Ты перегибаешь», — мысленно сказала она ему. — «Ты меня теряешь. Не как сестру — как человека рядом».

Сегодня она впервые подумала всерьёз:

«Может, сбежать. Просто выйти. Далеко не надо. Хотя бы до магазина. Хотя бы до улицы. Просто... пройтись».

Да, руки всё ещё болели. Ноги — в тугих повязках. Двигаться тяжело. Но она бы справилась. На злости, на упрямстве — как всегда.

Она посмотрела на дверь.

«Он меня любит. Я знаю. Но если я не напомню ему, что я — не его вещь... он меня сломает. Даже не зная об этом».

Чашка остыла. Пар давно исчез. Время текло, как вода из прохудившегося крана — капля за каплей. Ровно. Мучительно.

Эл сидела в кресле, завернувшись в плед, и смотрела в окно. Не на что-то конкретное — просто... туда, где люди ходят, где солнце меняет цвет на стекле, где жизнь идёт, не спрашивая разрешения.

А у неё — всё по расписанию. «Поздравляю, Эл. Ты теперь просто часть интерьера. Как ваза. Только без цветов».

Она давно никого не видела. Никого не слышала, кроме него. Он даже не злился уже — он стал тихим. Холодным. Опасно ласковым. Забота, которая душит.

«Это не забота. Это... контроль. Ты — его страх, завёрнутый в плед».

Соу не приходит. Остальные, видно, поняли, что лучше не лезть.

Она снова посмотрела в окно.

— Как думаешь, мир там вообще ещё существует? — прошептала себе. — Или он тоже под домашним арестом?

Она бы засмеялась. Раньше точно засмеялась бы. Сейчас — нет. Просто посмотрела на собственные пальцы. На повязки. На себя.

«Я не человек. Я... функция. Медицинская. Живая, но не живая».

Она даже не плакала. Зачем? Слёзы — это когда ты надеешься, что кто-то их заметит. Здесь — никто не увидит. А если и увидит — подумает, что температура поднялась.

«Я скучаю по шуткам. По Соу. По их глупым перепалкам. По жареным пирожкам с улицы. По звукам города. По запаху дождя на асфальте. По самой себе».

Она отвернулась от окна.

«Я не просто сломана. Я исчезаю. Растворяюсь в заботе, в молчании, в пледе и таблетках. Мне 18, а я живу как 80-летняя бабка, которую боятся уронить».

Она закрыла глаза. Медленно, на долю секунды. Представила, что встаёт. Что выходит. Что Соу с ней рядом, просто улыбается, не спрашивая: «а ты точно не оступишься?»

И вдруг... мысль.

Опасная. Тихая. Скользкая, как лёд под ногами:

«А если я просто... исчезну? Не насовсем. Просто — выйду. Одна. Без разрешения. Без страха. Может, хоть тогда я почувствую, что жива».

Эл сидела у окна. За стеклом — тишина. Ни одной звезды. Воздух был таким же тяжёлым, как и последние дни. Соукоку уехал, как всегда — на короткое время, с уверенностью, что всё под контролем.

Он запер дверь. Он закрыл всё. Почти всё.

Окно на втором этаже оставалось приоткрытым. Маленькая деталь. Но для Эл — это была брешь в броне крепости, в которой она задыхалась.

Она подошла к кровати, достала из-под подушки телефон. Посмотрела на него. Вся суть жизни, вся слежка, контроль, связь — в одной плоской коробочке. Она медленно положила его на стол, затем — прикрыла пледом.

— Ты остаёшься. Пусть тебя найдут. Меня — нет.

Дальше всё было почти без звука. Руки болели, ноги ныли, но она действовала. Простыни — в узлы. Спинка кровати — импровизированная страховка. Аккуратно. Медленно. На грани возможного.

Когда она спрыгнула на землю — глухо ударилась коленом. Прошипела. В глазах потемнело, но она не закричала.

— Ну что, мир. Я снова снаружи. Не уверена, рада ли этому...

Такси приехало через пять минут. Водитель ничего не спросил. Она назвала адрес — другой район, другой отель. Всё было как надо. Не знакомо. Не привязано.

Номер отеля. Тишина.

Она сидела на кровати. Сняла куртку. Осмотрела повязки. Всё ещё целы. Плевать.

Телевизор не включала. Интернет не нужен. Мир — вырублен.

— Никто не знает, где я. Никто не услышит. Никто не спасёт. И знаешь... впервые за долгое время — это мой выбор.

Она легла на спину. Глядела в потолок. Мысли стали вязкими, будто пыль в воздухе. Тяжёлыми.

— А если бы я не вернулась? Что бы изменилось? Они бы решили, что я устала. Обиделась. Раскапризничалась. Как ребёнок. Только вот... это не капризы. Это — крик. Без звука.

Подушка промокла — но не от слёз. Просто холодный пот. Измученное тело боролось с усталостью и болью.

— Вот он, мир, в который я рвалась. Без камер, без надзора, без стен. Только почему так пусто?