Ночь перед рассветом?

Они вошли в дом старосты, когда солнце уже касалось барханов, окрашивая песок в тёплый, умирающий золотой. Вечерняя тишина нарушалась лишь редкими криками птиц, возвращающихся в гнёзда. — Кандакия! Мы пришли! — звонко объявила Паймон. — Все на месте? Кандакия стояла у входа. Лунный свет падал на её лицо, высвечивая усталые морщинки у глаз — подобные появляются у тех, кто слишком долго смотрел вдаль пустыни, ожидая беды. Её руки были скрещены на груди. — Все ждут вас внутри, — сказала она. — Но прежде чем вы войдёте... я хочу попросить у вас кое-что. Она посмотрела на Итэра — долгим, изучающим взглядом, который проникал под кожу, забираясь в самые тёмные уголки его души. Но в этом взгляде не было подозрения, — лишь тревога. — Пообещайте мне не соглашаться на слишком большой риск, — сказала Кандакия. — Постараюсь, — ответил он, и голос его прозвучал глухо, как шаги по сырому песку. Кандакия кивнула. В глазах мелькнула тень грусти — Хорошо... — сказала она. — Только обеспечив собственную безопасность, вы сможете достигнуть цели. Поэтому, пожалуйста, будьте осторожны. Она коснулась его плеча — легко, как ветер касается дюны, — и Итэр почувствовал, как от этого прикосновения по спине пробежал холодок. Ему было стыдно. Стыдно, что она верит в него, а он их неизбежно предаст. — Спасибо, Кандакия, — сказал он, не поднимая глаз, и вошёл в дом. *** За столом уже сидели Сайно, Дэхья и Аль-Хайтам. Свет масляной лампы дрожал, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на древних зверей. Пахло пылью и старой бумагой — запахом, который Итэр уже начал ассоциировать с заговорами, планами и тем, что нельзя произносить вслух. Они уже обсуждали план, когда Итэр и Паймон вошли. Тишина повисла в комнате. Где-то за окном завыл шакал, и звук этот пронзил тишину, как копьё. — Уже поговорили, — наконец сказал Аль-Хайтам, поднимая голову от карты. Его лицо было спокойным, но в глазах горело напряжение, которое он не мог скрыть. Он всегда казался отстранённым, холодным — но Итэр научился замечать эти мелочи: чуть сжатые челюсти, неровное дыхание, пальцы, которые теребили край карты. Сегодня он нервничал не меньше остальных. — Садись, — добавил он, кивнув на пустой стул. Сайно посмотрел на Итэра с привычной настороженностью — его жёлтые глаза, как у ночного хищника, впились в него, проверяя и ища ложь. Но он ничего не сказал. Дэхья улыбнулась — той улыбкой, которая должна была разрядить обстановку, но и её голос прозвучал тише обычного. — Где вас носило? Я уже успела по вам соскучиться. — Рассказывайте, — вместо ответа сказал Итэр, садясь за стол. Песок хрустнул под его сапогами, и он почувствовал, как напряглись плечи — то ли от усталости, то ли от того, что он знал: этот план, который они сейчас обсуждают, — часть его собственной игры. Или уже нет? Он перестал понимать. Аль-Хайтам начал излагать план. Он говорил спокойно, чётко, будто лектор перед аудиторией — но его слова падали в тишину, как камни в воду, оставляя круги. О том, как они проникнут в Сумеру, как свяжутся с Нахидой. О том, что это единственный способ остановить Академию. Итэр слушал, кивал, делал вид, что обдумывает. «Они хотят спасти Нахиду, — думал он. — Они хотят остановить то, чему я помогал. Они хотят разрушить план, который я строил вместе с Дотторе». Он чувствовал, как его лицо начинает гореть от страха, от того, что он не знал, какой выбор правильный. Каждая минута совещания была для него шагом по краю пропасти. Когда Аль-Хайтам закончил, Паймон тихо спросила: — Думаете, получится? — Очень смело, — ответила Дэхья. — Я восхищена. — Стоит попробовать, — сказал Сайно. — Обсуждения должны помочь нам найти лучшее решение, — ответил Аль-Хайтам, поднимаясь из-за стола и заранее предупредил — Попрошу не отвлекаться на пустые разговоры. Он посмотрел на карту, потом на Итэра, и в этом взгляде было что-то, что заставило последнего сглотнуть. — Совещание окончено. *** Они вышли на улицу, когда звезды уже зажглись над пустыней — огромные, холодные, как глаза, которые смотрели на них откуда-то из вечности. Кандакия прощалась с Дэхьей у колодца. Итэр пошёл к мосту — старому, каменному, переброшенному через высохшее русло реки. Внизу лежали серые, безжизненные камни, покрытые тонким слоем песка, и ветер свистел в них, создавая звуки, похожие на стоны. Аль-Хайтам ждал его у перил. Лунный свет падал на его лицо, делая его ещё более строгим, почти каменным. Ветер шевелил его волосы, и он казался статуей, которая вдруг заговорила. — Надеюсь, ты понимаешь всю серьёзность нашего положения, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был тихим, но в нём звучала сталь, которую невозможно согнуть. — Мы с вами не в игрушки играем. Одной осторожности тут недостаточно. Без твёрдой веры в успех ничего не получится. Итэр молчал. Он смотрел на тёмную гладь высохшего русла внизу, на камни, обточенные древним течением, и думал о том, что Аль-Хайтам прав. Но вера в понимании Хайтама — это то, что Итэр давно потерял. Или никогда не имел. — Я помню, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как эхо в пещере. — Записи из гробницы Дешрета. Про запретное знание. Аль-Хайтам наконец повернулся к нему. В его глазах наконец мелькнуло одобрение — короткая вспышка, как отблеск факела в темноте. — У тебя прекрасная память. — Он помолчал, и ветер донёс до Итэра запах сухих трав и пыли. — Запретное знание может свести человека с ума. Увядание, элеазар, песчаные бури.. Всё это связано с болезнью Ирминсуля. И только Нахида может помочь. — Значит, мы должны спасти её, чтобы спасти Сумеру, — медленно сказал Итэр. И слова эти упали в темноту, как камешки в колодец — беззвучно, но глубоко. — Именно, — ответил Аль-Хайтам. — А теперь иди. Нас ждёт много работы. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Его тень на песке была длинной и тонкой, как у проводника, который ведёт в неизвестность. Итэр остался стоять у моста, глядя ему вслед. Ветер обнимал его, но не приносил утешения — только холод и горечь. Неужели.. он привязался к этим людям? *** Два дня спустя пустыня встретила их жаром, который невозможно было описать словами — он проникал под кожу, в кости, заставлял воздух дрожать над барханами, превращая горизонт в текучее зеркало. Итэр стоял рядом с Сайно. Песок скрипел под ногами, и каждый шаг оставлял глубокий след — временное свидетельство их присутствия в этом вечном, равнодушном месте. Когда стражники Караван-рибата подошли к ним, их доспехи звенели, как колокольчики на шее верблюдов. Солнце играло на металле, создавая блики, которые слепили глаза. — Генерал махаматра! — выдохнул один из них, подходя ближе. — Ваш приказ — наш закон! — Потише, — сказал Сайно, и его голос прозвучал сухо, будто треск сухой ветки. — Секретная операция. Итэр смотрел, как Сайно разыгрывает свою роль — строгий, властный, непоколебимый. Он отдавал приказы, требовал карты, назначал время и место. Его движения были точными, как у хорошо отлаженного механизма. «Он играет, — думал Итэр, чувствуя, как ветер касается его лица, принося запах сухой травы и тлеющего костра. — Но он не знает, что я играю тоже. И не знает, какой будет финал». Бой с Пустынниками был коротким и яростным. Песок взлетал в воздух, смешиваясь с криками и звоном оружия. Итэр сражался рядом с Сайно, защищая его спину, и чувствовал, как внутри нарастает напряжение — как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым, а небо затягивается тучами. Он видел, как Рахман «сдаётся» — и как Сайно «арестовывает» его. Идеально разыгранный спектакль, где каждый знал свою роль. Но Итэр не знал, какую роль играет он. Играет ли он до сих пор за Фатуи? Или уже перешёл на другую сторону? На миг ему показалось, что он больше не мог отличить. Когда стражники ушли, уводя связанных пленников, Итэр выдохнул — глубоко, как человек, который долго не дышал. Песок осел, и тишина вернулась в пустыню, нарушаемая лишь шёпотом ветра. — Всё прошло успешно, — сказал Сайно. Его голос прозвучал тихо, почти устало. Он стоял, глядя на горизонт, где солнце уже клонилось к закату и окрашивало барханы в резкие контрастные цвета. — Теперь — следующий этап, — продолжил он. — Тигнари. Завтра мы должны найти его. Итэр кивнул. Он смотрел на закат, и почему-то ему казалось, что в оранжевых и фиолетовых красках он видит отражение собственной души — такую же расколотую, такую же прекрасную и умирающую одновременно. — Дэхья уже ждёт, — сказал Сайно. — Идите к ней. И не заставляйте их долго ждать. Итэр пошёл прочь, чувствуя, как ночной ветер касается его лица, принося с собой прохладу и запах далёкого дождя где-то в джунглях. «Мы приближаемся к концу, — думал он. — К чему — я не знаю. Но я чувствую, что это изменит всё».