Откровения

Скай

Музыка: RAIGN — Wicked Game

Теплый ветерок обдувает кожу, покрытую мокрыми капельками. Выбравшись из озера, я падаю на песок. Это все просто… безумие какое-то.

— Поцелуй меня. Поцелуй, детка, я знаю… ты тоже этого давно хочешь.

А я в каком-то диком оцепенении от его близости, от чумного, поглощающего меня взгляда этих глаз со стальным оттенком, от его горячего частого дыхания, крепких и таких… родных, кажется, объятий. И я больше не могу противиться тому, чего мы оба уже так давно идём. Да и если честно, то ничего другого никогда так и не хотелось, как почувствовать вкус его губ, его отклик и впитать в себя все эти ощущения, вдруг кажущиеся какими-то знакомыми. И больше думать не получается.

Я уже начинаю задыхаться от этого безумного поцелуя, от этих горячих объятий, от его умелых губ, доставляющих столько неземного удовольствия, и казалось, еще немного — и я просто потеряю сознание. И надо бы остановиться, хотя бы для того чтобы выйти из воды. И все это, кажется, уже было с нами. И… внезапно перед глазами проявляется образ мужчины из сна, так отчетливо и ярко позволяя увидеть его лицо, что больше сомнений у меня не остаётся. Словно мой сон стал явью. Это же он, я же чувствовала. Это правда Алекс.

Его лицо, его восхитительные глаза, в окантовке длинных, черных ресниц, с пронзительным взглядом, пытливые, в которые я проваливаюсь в одно мгновение, и вкусные губы, дарящие необходимую нежность. И огромное, почти неконтролируемое желание чувствовать его. Убедиться. Не отпускать. Непреодолимое желание. Одно желание оказаться снова в той сказке, воспоминания о которой так безжалостно вырвали из меня. Те, где был он. Где был только Алекс. Его запах. Его загнанное дыхание и руки, тесно прижимающие к себе, подхватывающие наверх, я будто стараюсь наполнить себя им за эти секунды. Перед глазами мгновенно проносятся ослепляющие моменты воспоминаний, сыплются разноцветным дождем, складываясь из малюсеньких обрывочков в целые картинки, воспроизводя их в мозгу.

 — Эй, вы там, подошли все сюда!

Молодой, высокий мужчина; холодный взгляд серо-стальных глаз с презрительным прищуром, уголок губ изогнут в усмешке.

— Эй — зовут свиней вообще-то!

Хищно блеснувшее лезвие ножа; отстойник; пропасть, медленно поглощающая в свою глубину, жуткий страх пробирающий до костей…

Первый выезд за стену; дерево; нападение, взрыв, выстрелы; обида и смущение, а на губах теплится вкус поцелуя…

Вода, затекающая в нос, в горло; сильные руки, тепло чужого тела, тревожный взгляд серых глаз. Холодный подвал, силуэт с черной маске и боль. Непослушные конечности, улыбка, губы касаются тонких пальчиков…

Ринг. Загнанное дыхание, поцелуй со вкусом желания… Недопонимание. Он игнорирует…

Захват флага. Железнодорожная платформа, крупная фигура, закрывающая от выстрелов, губы так близко…

— Дет­ка, ты иг­ра­ешь с ог­нем…

Шепот, в слившиеся влажные губы. Теплое дыхание. Он весь нап­ря­жен, взвин­чен до пре­дела, мощ­ное те­ло, от ко­торо­го вол­на­ми идет жар…

— А мо­жет, я люб­лю, ког­да го­рячо…

Скалодром, запах краски и громкая музыка; недоумение, заколдованный принц… Музыкальная студия, необыкновенный голос. Его голос. Удивленные глаза, полные восхищения…

Страх, выбивающий почву из-под ног. Страх за него…

— Ме­ня не так прос­то убить, дет­ка.

Камень с души сваливается, вздох облегчения, живой… Усталость, умиротворенное дыхание, он рядом…

Бассейн, капельки воды на коже, манящие губы, сплетенные тела в жарком ознобе, непреодолимое желание…

Поездка на полигон, оружейная, снесенная с петель груша, разбитые костяшки. Мягкий, нежный поцелуй. Страстный шепот, дверь отгородившая нас от всего мира, гуляющее по телу тепло и приступы сладкой дрожи… Вождение, скриммен, погоня и ребенок…

Дружелюбие, мирная сыворотка, огромный костер, баня… Нападение, оглушающий взрыв цистерны, запах гари, выстрелы, тяжесть автомата в руках. Кровь, пропитавшаяся через повязку на плече, страшное беспокойство. Усталость. Мягкое сено, сильная рука, укрывающая бережно и надежно.

Пейзажи страха. Он меня избегает, молчит… Сафари, собаки, погони…

 — Вот ты в ме­ня и по­пала, дет­ка…

Разошедшаяся непогода, сложившаяся палатка… По­целуи, зас­тавля­ющие вздра­гивать и за­дыхать­ся… я ловлю капельки дождя языком. Штурм, импульсный удар.

Музбитва, радостная эйфория в крови, драка, поезд…

 — Есть еще ка­кие-ни­будь по­жела­ния?

Его глаза — это все, что я вижу, и как будто тону, полностью растворяюсь в них.

— По­целуй ме­ня, Сол­нце!

Конец инициации, финальный тест, праздник в Эрудиции, скандал, обидные обвинения в запале гнева. Цепочка, спор, два тела на кровати, в темноте комнаты… Отчаяние, обида, слезы… Ра­зоча­рова­ние. и при­нятое мною ре­шение об отъезде. Учеба. Тоска, беспокойства, переживания. Он ранен.

Флешка с песней. Его голос полный боли… Сон…

— Я слу­шала твою пес­ню. Алекс, ее, прав­да, пел ты?

— Да. Я пел, а Аниш­ка за­писа­ла.

— Мне пон­ра­вилось. Это бы­ло… Чу­дес­но. Я пла­кала.

— Мень­ше все­го мне хо­телось что­бы ты пла­кала.

— Алекс, я так ску­чаю… Я ведь не смог­ла за­быть те­бя. И раз­лю­бить не смог­ла…

— Лек­си… Пос­мотри на ме­ня. Я знаю. Я всег­да это знал. По­тому я жить без те­бя не мо­гу. И прос­ти что не ска­зал те­бе. Дет­ка… я люб­лю те­бя. Боль­ше жиз­ни люб­лю. Ты при­едешь ко мне?

Это видение меркнет, заслоняемое реальностью, но теперь я помню, откуда знаю Алекса. На секунду я подумала, что мне все показалось, что это только лишь галлюцинации и самообман, но это мои воспоминания. Это моя жизнь пронеслась в одно мгновение перед глазами, как в видеоролике. Там, где Алекс. Мой Алекс. Любимый, родной и самый близкий. Моё Солнышко. Я помню.

А в следующую секунду я ощущаю себя в чуждом теле, и мысль пронзает: «Он не поверит!» Я сама с трудом верю. Понимаю, что надо это все прекращать, надо побыть одной. Чувствую, как он завелся, и немудрено, и говорить сейчас ни о чем серьезном не получится. Умоляю отпустить меня, получается со скрипом, и Алекс отправляется в заплыв чтобы остудиться, а я выбираюсь на берег. И теперь, глядя как он рассекает воду широкими гребками, я не могу подобрать слов, чтобы объяснить ему всё, что вспомнила. Ведь это… совершенно немыслимо и невероятно. Поверит ли он в то, что я могу быть ею. Или у меня только её воспоминания?

Не могу отвести взгляда от того, как Алекс выбирается на берег и идет ко мне медленно, не зная куда девать глаза. Ему явно неловко, и он также старается подобрать слова, а мне страшно, что он сейчас начнет извиняться. Я поднимаюсь к нему навстречу, а глаза помимо воли заволакивает слезами, и я судорожно пытаюсь протолкнуть их в горло и хоть что-то сказать.

— Скай, я… — начинает он, подходя ближе, но, заметив выражение моего лица, тревожно хмурится. — Что случилось? Ты… Детка, ты что-то вспомнила? Так ведь?

Почувствовал? Разглядел? Это правда, правда Алексис — это я? Но как? Этого быть не может! Что же со мной случилось? Сердце колотится как ненормальное, отдаваясь в висках собственным биением, перед глазами все расплывается. Внутри все разорвано в клочья от непонимания, не знаю, как такое возможно, но хочется сжаться и удержать в себе это прекрасное видение, не отпускать его. Чувствовать его тело, тепло, только бы он всегда был рядом. Мой любимый, единственный, самый лучший мужчина на свете! Я так люблю тебя! Как же я скучала, как было невыносимо даже дышать, не видя тебя, не ощущая. Солнышко. Без тебя мне ничего не нужно!

— Детка…

Он делает шаг ко мне, и я уже почти справляюсь с эмоциями и готова ему ответить, как на периферии сознания возникает шум, которого здесь быть не должно. Несмотря на открывшиеся мне воспоминания, чутье хантера заставляет оглянуться…

Алекс

Я приближаюсь к ней, мои ноги утопают в песке, и совершенно не к месту я думаю, что хотелось бы сейчас полностью зарыться в него, только бы не извиняться и не оправдываться. То, что произошло с нами в озере — самое упоительное, что случалось со мной, такие эмоции я испытывал только с одной женщиной в своей не такой уж и долгой жизни. Мне страшно неловко за то, что я целую одну девушку, а вижу в ней другую.

Но когда я подхожу ближе, то понимаю — что-то изменилось.

— Скай, я… — начинаю было, но она поднимает на меня полные слез глаза, и этот взгляд — такой узнаваемый и родной. — Что случилось? Ты… Детка, ты что-то вспомнила? Так ведь?

Мне уже представляется, что она сейчас кивнет, и прежняя жизнь рухнет, но звук, который отвлекает нас, кажется мне инородным здесь и тревожным. Скай тоже оглядывается, и в этот момент я замечаю в небе черную точку. Сначала я думаю, что это птица, но она приближается, увеличиваясь в размерах. Что-то странное видится мне в этом… летающем аппарате, как у безупречных? Теперь они вот так летают, ничего не стесняются?

— Скай, — проговариваю я, стряхивая с себя оцепенение, — давай быстро, в укрытие! Мы тут как на ладони, может, и отрезаны от мира, а вот с неба нападения не ждали!

Скай тоже мгновение гипнотизирует небо, закрываясь от солнца рукой и высматривая объект. После чего, не сказав ни слова, быстро начинает прикапывать все наши вещи.

— Песок, набрасывай на все песок и в скалы, скорее! Может, они нас еще и не заметят!

Мы кое-как забрасываем песком все, что лежит вокруг, я только хватаю нашу форму с защитой, это, конечно, не экзокостюмы, но лучше, чем ничего. Уже отчетливо слышу звук работающего мотора этой машины, когда мы добегаем до расщелины в скале. Шум лопастей все ближе и ближе, машина снижается сюда. Значит, они нас заметили еще раньше, чем мы стали собираться.

Покружив над гротом, аппарат, не найдя возможности снизиться, начинает выплевывать пули откуда-то из своего корпуса, приводя в негодность все наши вещи. Песок то и дело взрывается песчаными фонтанчиками, а я уже натягиваю на Скай форму, проверяю, чтобы все что нужно было на месте, ренбраслет активирован. Так, у меня в выкладке где-то пистолет был. Ага, есть.

— Какое у тебя оружие?

— У меня АРР с собой, к нему пара магазинов. Ты думаешь, надо будет отстреливаться?

— Они нас заметили, иначе не стреляли бы. Он не сможет кружить тут вечно, рано или поздно улетит, но это не значит, что там, с другой стороны, у машины, нас не будут ждать гости. Надеюсь, они подумают, что мы пришли поверху, а не через озеро, и у нас будет небольшая фора. Во, гляди, убирается, мудачье. Теперь быстро — ныряешь, плывешь, бежишь к машине. И смотри в оба, если что — стреляй!

— Ясно. А ты?

— Буду отвлекать их внимание, пока ты не нырнешь. Потом следом. Не сомневайся, детка, я тебя не брошу.

— Алекс, мне надо сказать тебе кое-что важное!

Всего лишь один пристальный взгляд, глаза в глаза, и я уже почти знаю, что она хочет мне сказать, но мы будем обсуждать это не здесь. И не сейчас.

— Ты обязательно мне все расскажешь, как только мы выберемся, детка, ладно? А теперь вперед, я прикрою!

Она смотрит отчаянно, но бросается к озеру, а я только сейчас думаю: как же хорошо, что мы спрятали нашу машину, хотя бы в ней можно будет схорониться и попытаться прорваться. Летающий аппарат взмывает в воздух, но когда Скай бежит к воде, они заходят еще на один вираж и начинают опять стрелять по пляжу. Она бежит изо всех сил, а сразу за ней всполохами взлетают песчаные фонтанчики. Выскакиваю на середину пляжа и прицельно стреляю по это ебаной хрени, выкрикивая какие-то ругательства. Машина поднимается чуть повыше, и я понимаю, что орудия ее смотрят прямо на меня.

— Вот черт! — только и удаётся прорычать, и я кидаюсь к воде со всех ног. Спиной чувствую, как воздух прорезают свинцовые снаряды, и готовлюсь получить один такой прямо в пятую точку. Вот вода, уже совсем близко. Скай скрылась давно, она, скорее всего, уже на том берегу. Уже почти нырнув, чувствуя, как по воде шлепают пули, я еще думаю, что пронесло.

Глубокий вдох, и я плыву к спасительной скале, там, с другой стороны, наша машина и наше спасение. Выныриваю и, подплыв к берегу, я не сразу понимаю, почему мне так тяжело выходить. Решаю, что зацепился за что-то боком, потому что именно за правый бок меня тянет нечто обратно в воду. Попытавшись убрать это, я натыкаюсь рукой на пустоту, а когда смотрю на ладонь… она вся в крови. Ах ты ж, твою мать, все-таки задел он меня!

Ладно, в любом случае не убил же, надо выбираться. Оглядевшись, понимаю, что тут вроде все спокойно, и иду по тому же маршруту, каким меня вела Скай сюда. Идти становится все труднее, бок болит нещадно, регенерация помогает, иначе я бы уже где-нибудь тут свалился. Тяжелее всего пробираться через бурелом, но когда я все-таки выхожу к месту, где остался мой внедорожник, я чувствую, что легко не будет. Я бы, может быть, и побежал бегом, да вот только силы совсем меня покидают.

Вижу уже машину, Скай сидит в ней, машет мне рукой. Добираюсь до машины уже почти ползком, видно, крови много потерял, начинает знобить. Как только залезаю в нутро внедорожника, он срывается с места.

— Шлем… надень… — выцеживаю я, пытаясь как-то перекатиться на сидение, потому что сознание уже уходит от боли и потери крови.

— Молчал бы уж, нервомот, — последнее что я успеваю услышать, когда сознание полностью покидает меня.

***

Я просыпаюсь, но вставать совсем не хочется. Тело все такое, будто я всю ночь выбирался из болота, болит, не шевельнуться. Что ж мне так хреново, я опять напился и завалился спать в неудобном положении? Но я чувствую рядом с собой что-то теплое, невозможно родное, источник, дающий мне силы. Прохладные тонкие пальчики гладят мою щеку, а на лицо мне капают капли. Я что, где-то на улице и опять попал под дождь?

Когда я все-таки открываю глаза, прямо перед собой, вижу ее. Алексис. Она улыбается прямо сквозь слезы. Я вижу ее как-то так, будто бы снизу, вроде, я где-то лежу, а она надо мной.

— Лекси… — шепчут запекшиеся губы, а она зажмуривается и стирает свои слезинки с моих щек. Оказывается, моя голова лежит у нее на коленях. Этому есть объяснение: я умер и попал в рай. Самая высокая награда, самое упоительное счастье — увидеть наконец ее, ощутить. Я хочу поднять руку и не могу, они меня не слушаются, да и вообще все остальное тело я ощущаю с трудом. — Лекси, я люблю тебя, девочка моя… — Я все еще хочу пошевелиться, чтобы погладить ее щеку, но рука только несильно дергается и ничего больше не происходит. Я чувствую, как она тянется, берет меня за руку.

— Алекс, — слышу я какой-то неземной голос, — пожалуйста, Солнышко, не умирай! Ну пожалуйста, только не так, прошу! Ты обещал не бросать меня, что же ты…

Веки тяжелеют, я не хочу закрывать глаза, но сил нет совершенно.

Скай

Монотонный гул стальных, похожих на огромные крылья стрекозы, яростно рвущих воздух лопастей черной летающей машины, наворачивающей круги над гротом, постепенно начинает отдаляться от вытесанных из камня скал. Я бегом добираюсь до укрытого внедорожника, постоянно оглядываясь по сторонам, ведь если нас давно уже смогли засечь на отгороженном от чужих глаз, укрытом островке. Казалось бы, еще полчаса назад неземной оазис становится вдруг ни капли не безопасней того же леса, высившегося и напирающего со всех сторон своим массивом раскидистых крон, полного угрозы и опасности. Можно с твердой уверенностью допустить мысль о том, что здесь нас определенно поджидают, но эта мысль не такая уж и новая, скорее обыденная, почти повседневная, привычная, как и та сама опасность, исходившая от хантеров.

А вот другая, навязчивая, закипающая жуткими подозрениями мысль, подтверждающаяся тем, что я не вижу следующую за собой крупную фигуру Алекса, который должен был уже давно появиться в поле моей видимости, панически режет, как по-живому. Ну куда же он делся? Где он? Нырнул почти следом, и, более того, я видела, как вынырнул из-под отвесного камня с этой стороны озера.

Места себе не нахожу, не в силах ни справиться с накрывшими эмоциями, ни успокоиться, ни сложить промелькнувшие воспоминания воедино, чтобы выстроить всю картину своего прошлого. Я подозревала, конечно, что воспоминания будут не из самых простых, но… Как это всё теперь принять и понять? Это безумие напрочь выбивает меня из душевного равновесия. Я метаюсь на водительском сидении, как дикий зверь в клетке, мне хочется бросаться на двери и скрести их ногтями от полнейшего бессилия.

В душе скручивается что-то страшное, все нервы оголены, я судорожно перебираю увиденное после поцелуя в озере и как-то пытаюсь с этим примириться, но так и не могу ничего понять. Я отчетливо помню Алекса и наши отношения, помню все, что нас связывало, но вот остальное, инициация и обучение — какими-то пробелами, а моё детство, школа, семья… совсем мутно и размыто, и совершенно не могу даже предположить, как такое возможно. У меня есть родители! Да, я помню их! Отец, постоянно скандалящий и напивающийся, но он есть. И мама есть. Господи, они же думают, что я умерла! А я живая, но как… И эти воспоминания о том, что я дочь лидера недовольных и меня обучали в хантеры, откуда они у меня, ведь я ощущаю… ощущала себя другим человеком.

Подождите-ка, если я — Алексис, то кто же такая Скай, и почему я так странно выгляжу? Как я оказалась среди недовольных? Это они сделали, что я ничего не помню, или же потеря памяти произошла из-за ранения при нападении на наш полигон? Я не помню ни нападения, ни что было дальше, помню только тот момент, когда Майра отдала мне флешку с записью песни и сон, где он пришел ко мне. А дальше черная, непроглядная бездна… Что со мной случилось вообще после того, как мне приснился Алекс?

Алекс… Он искал меня, не верил, что я погибла. А я погибла, ведь Алекс рассказывал мне, что ДНК Алексис нашли среди останков и идентифицировали? Это ошибка? Или очередной эксперимент недовольных? А может, я сошла с ума, или шизофреничка… или раздвоение личности? Трижды блядство! Нет, я же вспомнила Алекса, а стало быть, и остальное вспомню, просто мне для этого необходим какой-то толчок, как с поцелуем. Надо рассказать ему, он сможет понять, хоть это и непросто, но Алекс же что-то увидел, и еще он говорил, что я ему напоминаю Алексис. Черт, ну как же это все чертовски запутанно! Мне нужно пробиться под эту завесу, скрывающую прошлое, но ничего не выходит, чем больше думаю об этом, тем сильнее кружится голова.

Двадцать месяцев! Мне каждый день в разлуке с ним невыносим, а я не видела его почти двадцать месяцев. Господи! Я же охотилась на него. Стреляла в него. Черт, да что же… Как с этим жить дальше? Залезла к нему в комнату ночью, чтобы убить, но не смогла. Вот почему я не смогла выстрелить ни тогда, ни в ущелье. Да, да, именно в ущелье первый раз всплыли воспоминания о нем, и стали постепенно проявляться по мере нашего общения. Но почему, я сразу не смогла его узнать? Пока я следила за ним на расстоянии, никакого отклика в душе, ничего не шевельнулось даже, пока мы не столкнулись в перестрелке.

Алекс, конечно, изменился. Стал взрослее, суровее и жестче. Возмужал. Ушло его излишнее безалаберное ребячество, заменяясь повышенной ответственностью и серьезностью. Он стал самым настоящим мужчиной. Командиром. Надежным. Сколько же он пережил за это время? Мне становится так паршиво, и в сердце входит раскаленная игла при одном только воспоминании его тела, щедро усыпанного шрамами от ранений. Мой хороший, большой, сильный Бесстрашный, как же ты со всем справился? Ты мне так дорог! Как же я жила без тебя всё это время? Господи, как же я соскучилась по тебе!

Прости меня, какая же я была глупая, совсем девчонка. Сердце, до того нещадно колотившееся в груди, сжалось и заныло, но ничего уже не изменить и не исправить случившегося. Как не исправить того, что я допустила столько ошибок и приняла неправильное решение, которое и стало роковой точкой отсчета. Ведь, если бы я еще тогда, в Эрудиции смогла бы ему все правильно объяснить, достучаться… не позволила бы себе замкнуться в своей обиде и горечи, не ждала бы от него первых шагов, а сама бы подошла и прояснила всю сложившуюся ситуацию. Боже ты мой, ну как всё глупо вышло! Какие-то обиды, непонимание, ревность… Дура, я же знала какой у Алекса непростой, взрывной характер, что он собственник, что он может наговорить гадостей на эмоциях, когда сам так и не думает, просто в запале. И эта глупая измена… Если бы я тогда смогла найти в себе силы не сбегать от собственной боли, не уехала бы! Уверена, что он сожалеет об этом, мы поговорили бы, и все могло быть иначе. Проклятое стечение обстоятельств… Душевная боль, немного отпустившая, возвращается и принимается терзать с новой силой.

Я смотрю на свое отражение, слабо заметное в стекле окна, а в голове вскипают все эти мучительные вопросы «что, если бы…» Я ощущаю себя полной дурой, но все сложилось так, как сложилось. Растерянность, граничащая с паникой, и страх, вот что я чувствую так остро.

Вопросы, вопросы, вопросы… Кто такая Скай и почему я назвалась этим именем, если меня звали Алексис? Бенсон сказал, что я сама назвала это имя, да и браслет подтверждает. Браслет. Я думала, что мне его подарил мужчина из сна, ведь в воспоминании были мужские пальцы, которые застегивали замочек на моем запястье, но Алекс его не дарил. А кто? Что было после того, как я уехала? Помню обучение только редкими пятнами, смутно знакомых людей, но никак не могу распознать — кто они? Всё будто затенено перед глазами, что даже лиц не рассмотреть. Они друзья? Где они все, погибли? Меня аж в жар бросает от этой мысли. Я их не помню, но внутри ноет что-то от отчаяния и сердце рвется из груди, бабахая об ребра. От этого я расстраиваюсь еще больше и принимаюсь тихонько плакать. Что мне делать? Как вспомнить? В такой дерьмовой ситуации я еще не была. Я даже не совсем еще уверена, кто я, хоть все доказательства очень убедительны, но разум не спешит мириться с воспоминаниями… И где же Алекс, черт возьми!

Я успеваю дернуться назад, чтобы пойти его искать, как вздох облегчения вырывается из туго сжавшейся, словно в корсете из проволоки, груди. Вижу знакомый силуэт, мелькающий среди стволов деревьев, и бросаюсь заводить внедорожник. Кто знает, сколько у нас времени до появления охотничков, пора валить отсюда. Пока ключи послушно ныряют в замочную скважину, заводя мощный двигатель, даже не помню, когда Алекс успел мне их сунуть, и машина взрыкивает зверем, готовясь в любой момент стартануть по бездорожью, я неотрывно наблюдаю за разрознено движущимся командиром, придерживающимся рукой за свой бок, а волосы потихонечку встают дыбом на затылке. Подстрелили, твою ж мать!

Выстрел бьет по ушам почти сразу, уходит в окно водительской двери внедорожника, мгновенно разрисовывая его тонким узором паутины, а потом стекла брызгают в стороны, благо успеваю отпрянуть и пригнуться, выставляя руку с пистолетом в направление звука. Сердце лихо выстукивает свое «дамс-дамс», по спине холодок оттого, что я не знаю, что там с Алексом, он исчез из вида, пока я расстреливаю ближайшие ветки деревьев, откуда в нашу сторону летели пули. Несколько патронов прошивают левый бронированный борт машины, выбивая вмятины, хорошо не разрывными, иначе бы было совсем худо, соседняя дверь распахивается, и командир вваливается в нутро внедорожника, весь окровавленный, че-е-ерт возьми, опять! И я срываюсь с места, до упора вдавливая педаль газа в пол.

— Шлем… надень… — сдавленно, сквозь зубы, с трудом заваливаясь на сидение, шипит командир.

— Молчал бы уж, нервомот, — да ебт вашу… еле говорит, но всё командует.

Вслед еще успевает просвистеть пару выстрелов, но, вывернув на резком повороте, мы становимся для них недосягаемы.

— Алекс, ты как? Сильно задело? Алекс? — тишина, от которой становится так страшно, что в животе холодеет и сворачивается. — Алекс, ты слышишь меня? Черт!

Резко по тормозам, грубые протекторы вгрызаются в землю и машина замирает, как и моё сердце, скатившееся к пяткам. Пальцы дрожат, пытаясь прощупать слабый пульс, покрываясь его теплой кровью. Обжигающая паника накатывает волной, внутри что-то надламывается, но руки, живя отдельной жизнью от окоченевшего в ужасе тела, стягивают с себя ренбраслет, заменяя им уже пустой, командирский, на мужском запястье и вкалывают всю имеющеюся регенерацию. Ладони шарят по его телу, выискивая повреждения, вся ткань мокрая и не только от воды. Плюнув, вытаскиваю у него из ножен нож и просто разрезаю одежду, остервенело срывая и отшвыривая лоскуты.

Ну где же, где… Бок, явно простреленный крупным калибром, могут быть задеты внутренние органы. Плохо, блядь, слишком! И пульс не нормализуется. Матерь Божья, что делать? Не могу я обрести его и сразу же потерять, нет! Рация, нужно связаться с полигоном и вызвать помощь. Быстрее… А страх облапывает своей скользкой рукой мою душу так, что голос предательски дрожит, заикается и зубы выбивают нервную дробь, пока я кричу в связь клич помощи, боясь отпустить вторую руку, зажимающую огнестрел. В салоне темнеет, вечер подступает неизбежно, и всё словно в мутном тумане.

— Алекс, не вздумай умирать, слышишь меня, держись только, хороший мой! — Я что-то бессвязно нашептываю, распечатывая перевязочные пакеты. Накладываю слой бинта на рану, пытаясь туже перетянуть бок, пока кровопотеря не стала совсем критической, но он такой тяжелый, что приподнять его у меня толком не получается, только переложить на свои колени, освобождая место для маневра, и на каждое неосторожное движение его бледное лицо слегка морщится. — Ничего-ничего, потерпи еще чуть-чуть, почти всё. Ты только не умирай! Ты же такой сильный, правда? — тоненько скулю сквозь слезы. Да что делать-то? Вся повязка на боку моментально пропитывается насквозь кровью, расползаясь по марле влажной кляксой. И чем больше становится эта клякса, тем быстрее вытекает из него жизнь, вгоняя меня в еще большую истерию. Он долго не продержится.

Мои ладони все в крови. Липкой, горячей, резко пахнущей… не дай Боже свалиться в обморок, а во рту ощущается медный привкус и перед глазами меркнет, дурнеет. Я мотаю головой, отгоняя бессилие, в голову вклинивается рискованная мысль, но других идей больше нет. Порывшись в выкладке, нахожу ампулу с веществом — допинг, тиснутый у хантера. А вдруг он одуреет и станет как недовольные? Вдруг, на него плохо подействует эта инъекция… или сделаю хуже. Но Джесси же помогло.

Он рвано и очень тихо вздыхает, еще чуть-чуть и, кажется, совсем перестанет дышать, весь лоб в испарине, губы почти синие. Вздувшуюся, бугристую вену найти на большой ручище не составляет труда, я зажмуриваюсь, выдыхаю, укол уходит в кровь командира, а мне остается только молиться и надеяться на лучшее… как длинные, черные ресницы вздрагивают, приоткрывая затуманенные болью серые глаза с расширившимися зрачками от допинга и ранения.

Я смеюсь и плачу, почти навзрыд и хлюпая носом, он открыл глаза, открыл!

— Лекси… — голос еле слышный, губы чуть шевелятся, я глажу его по щекам, по лбу, размазывая собственные слезы. — Лекси, я люблю тебя, девочка моя… — У него галлюцинации или он действительно узнал меня? В груди все сжимается, воздуха не хватает от отчаяния, распуская по коже полчище ледяных мурашек. Сжимаю зубы до скрипа, чтобы не завыть в голос, сглатываю тошный комок в горле. Нет, нет, нет, нельзя тебе туда, мы с тобой еще даже не поговорили. Ты же такой сильный, смелый, выносливый, хороший, добрый, светлый и теплый! Ты же моё Солнце!

— Алекс, пожалуйста, Солнышко, не умирай! Ну пожалуйста, но только не так, прошу! Ты обещал не бросать меня, что же ты…

Но ресницы зашторивают его глаза, он обмякает, проваливаясь в пропасть бессознания, но дышит, и пульс есть. Я просто обнимаю его, зажимая пропитанный кровью бок одной ладонью, а разноцветные круги вращаются перед глазами, погружая меня в размытое видение.

Выстрелы, сбивчивые крики и рев пожарища, едкий дым заволакивает окрестности и щиплет глаза, до осознания доходит, что я лежу на земле, придавленная тяжелым телом. Воздух с присвистом уходит из легких, дыхание срывается, сердце испуганно замирает. Как страшно увидеть… Выползаю из-под неподвижного тела, на ощупь пытаясь прощупать пульс на шее, а на спине человека, по черным одеждам Бесстрашия, расползаются несколько кровавых клякс.

Нет, нет, только не это! Я хватаю его поперек, переворачиваю на спину, лицо застыло восковой, бледной маской. Серые глаза, инкрустированные сталью, открыты, они устремлены куда-то в пасмурный свинец неба. Матерь Божья, он же жив? Правда? Ему больно, он просто без сознания, но он же жив… Укладываюсь на грудь, пытаясь услышать его дыхание, пальцы гладят щеки, лоб, шею. Тонкая ниточка пульса не бьется, или я ее не чувствую. Господи, ну сделай же что-нибудь!

— Солнышко, Солнышко… — зову я, с губ слетает только еле слышный шепот, хотя хочется отчаянно закричать. — Только не умирай. Не смей умирать, ты не должен, пожалуйста, ты нужен мне! — стискиваю ладонью свой рот и слезы дорожками скользят по щекам. Я наклоняюсь к его губам, чтобы уловить хоть один вдох. Хоть капельку надежды. Ну же, хороший мой, любимый! Услышь меня, пожалуйста. Вздохнуть не получается, совсем не выходит. В животе все внутренности закручивает узлом. Сердце рвется из груди, пульсируя. — Алекс, открой глаза, слышишь? Солнышко, ну очнись же, прошу тебя. Давай же, дыши. Дыши! — Руки стискивают мощные плечи, беспорядочно гладят по лицу, голове. Пальцы зарываются в короткий ежик волос, тянут к себе ближе. Вздохни, умоляю тебя? Но его губы окрашивает багровой пеной, тонкая струйка вытекает на подбородок.

Нет, нет, нет… Я что-то бессвязно кричу, тряся распростертое на земле тело. Его тело. Истерика, безобразные рыдания, жалкие всхлипы душат, сдавливают тонкой удавкой горло. Жадно хватаю ртом воздух, пахнет кровью, его кровью. Красная лужа растекается вокруг нас, впитываясь в траву. Прижимаю его к себе, целую прохладные щеки, губы, измазав все в красный цвет. Он не шевелится, не дышит. Я не чувствую, как бьётся его сердце. Внутри что-то трескается, разбивается. В груди невыносимо печет. Слезы льются безостановочно, капая на его лицо. Заскулив, я прижимаю к себе его голову, разрознено и путано нашептывая, прося не умирать, словно заклинания. Только не ты, ну, пожалуйста. Душа рвется на клочки, сочащиеся болью, внутри все клокочет, медленно умирая. Адское отчаяние пронзает каждую клеточку тела и наступает оцепенение.

Господи, да это же один из страхов в моем пейзаже!

В глаза резко бьет яркий свет приближающихся фар драгстера с Бесстрашными, заставив меня вынырнуть из прострации, раскидывая обрывки странных образов и ощущений, еще сильнее стискивая мощное тело руками, проверяя пульс. Живой, они успели. От облегчения я начинаю рыдать так, словно меня прорвало, взахлеб, до икоты, не в силах выговорить ни слова…

Алекс

В этот раз восстанавливаться было не в пример легче. Знаю, что меня помещали в капсулу, но не полной регенерации, а частичной, поэтому, вероятно, Зои держит меня в медкорпусе и никуда не выпускает вот уже несколько дней. Ранение не сказать, что тяжелое, органы не задеты, просто кровищи много вытекло. Я себя уже отлично чувствую и прикидываю, как бы сбежать из-под пристального внимания нашей медсестры.

— А вот и я, — улыбаясь, в палату входит Зои, нацеливая на меня опять свои шприцы. — Ну что, как себя ощущаешь?

— Ощущаю так, будто могу пробежать стометровку. Зои, а это обязательно? ― киваю я на иголки. ― Может, мы таблетками обойдемся?

— Ну знаешь, Алекс, — Зои у нас сурова, юмора не понимает, как с ней ни шути. Я подставляю все, что нужно, под ее иголки.

— Когда ты это делаешь, я чувствую себя подушечкой для иголок. Ненавижу ранения за то, что потом надо прозябать здесь!

— Ты командир на полигоне, а я тут, так что без разговоров, солдат. И нечего на меня глазами сверкать, со мной эти штучки не проходят!

— Командир! — заглядывает в палату Джон. — Ты как сам?

— Жить буду, если меня не залечит до смерти наша красавица. Зайди и рассказывай новости! Как мы выбрались? Последнее, что помню… как я залез в машину, убегая от недовольных.

— Так девица тебя и довезла, связалась по рации с нами, вы ж у озера все хуевертили, ну мы туда и двинули. Сидит, рыдает, а ты у нее на коленках, в крови весь. Она тебя закинула своими какими-то допингами, вот ты и пришел в себя так быстро. Иначе… не успели бы.

Ах ты ж, девочка, вот, значит, как! Сохранила, значит, укольчик, спасла командира. Вспоминаю, что произошло и пытаюсь разложить все по полочкам.

Я всё думаю о том, что она все-таки поцеловала меня. Или я её? Неважно, это случилось на озере, когда мы оба потеряли контроль над эмоциями и не смогли дальше бороться с тягой друг к другу. И что же теперь? Она вела себя странно. Сознание не потеряла, хотя я ждал, что она вот-вот в обморок хлопнется — была вся бледная, потерянная, задумчивая и отстраненная. Неужели она что-то вспомнила? И почему она меня ни разу не навестила? Жалеет о содеянном?

«Алекс, мне надо сказать тебе что-то важное!»

А я вот уверен в том, что она все-таки что-то вспомнила, более того, раз она не потеряла контроль над своим телом, эти воспоминания больше не блокируют ее сознание. Нам обязательно нужно встретиться и все обсудить!

Оглянувшись по сторонам, я убеждаюсь, что Зои на горизонте не видно и приподнимаю повязку на боку с целью осмотреть ранение. Я был в капсуле частичной регенерации, плюс, как говорит Джонни, Скай сделала мне допинг, и рана выглядит почти зажившей. Во всяком случае она полностью затянута новой кожей, лишь чуть припухшей и покрасневшей. Я уже хочу содрать с себя бинты, когда слышу скрип открывающейся двери.

— Можно к тебе?

Я хотел идти ее искать, но она пришла сама. Настороженно смотрю на нее, приглашаю зайти кивком, и слова все вдруг застревают в горле, не могу ничего сказать.

— Ты как? — нарушает она молчание.

— Ничего. Твоими стараниями. Спасибо, что не дала сдохнуть. Опять.

— Просто… сделай для меня то же самое. Опять, — улыбается она и садится на стул рядом, складывая ладони и засовывая их между коленей. — Я вообще-то… волновалась.

— А чего? — делано удивляюсь, не сводя с нее пристального взгляда.

— Ну-у… Ты меня напугал немного. Особенно когда ввалился в машину с прострелянным боком. Я думала, что все.

— Я говорил, что меня не так просто убить? Ну вот, сама смогла убедиться.

— Что-то никогда не меняется! — загадочно бормочет она, отводя взгляд. — Ты не убежал вместе со мной, остался там. Почему, Алекс? Мы ведь даже… не поговорили, — последние слова она почти шепчет, и мне становится так страшно, словно мне сейчас вынесут смертный приговор. Что если все произошедшее прозаично и вполне себе обыденно: мне понравилась девушка, я ее поцеловал, несмотря на то, что долгое время искал другую, и теперь судорожно ищу себе оправдания и надеюсь, что Скай — это Алексис? А она сейчас просто хочет, чтобы я предложил ей… отношения.

— А есть о чем говорить? — осторожно спрашиваю, пытаясь угадать ее намерения. — Я помню, ты хотела сказать мне что-то важное. Думаю, сейчас самое время.

— Расскажи мне, как Алексис погибла?

И тут я испытываю нечто, по ощущением похожее на удар под ребра.

— А это праздный интерес или ты что-то вспомнила?

— Я была в твоей… нашей комнате, — она говорит так сильно запинаясь, что я с трудом понимаю ее слова. — Разбирала свои вещи и… случайно опрокинула шкатулку с твоей полки. И нашла вот это.

Она лезет в карман и достает оттуда две цепочки. Одна подлинная, та, что принадлежала Лекси и которую она отдала мне на память. А вторая — дубликат, чтобы Билли, шантажирующий меня своими интригами и мечтающий изжить из фракции, отстал. Те самые, которые… Из-за которых Лекси уехала. И как ей это объяснить? И стоит ли объяснять?

— Они как-то связаны с Алексис? Так ведь?

— Ты действительно хочешь это знать? Зачем это тебе? Ты ведь что-то вспомнила там, на озере, да? Скай, скажи мне…

— Когда я увидела эти цепочки, я почувствовала боль. Я хочу понять, почему. Пожалуйста, Алекс! ― Она смотрит на меня как-то по-другому. Отчаянно, серьезно, от былого флирта и заигрываний нет и следа. Мне становится трудно дышать. ― Вдруг это поможет вспомнить и как-то все охватить? Я чувствую, это очень важно!

— Эта история меня не красит, хоть я виноват лишь в том, что был невоздержан в словах и не знал меры в алкоголе… — начинаю я и рассказываю ей всё, подробно, как на духу. Я устал всё это носить в себе, и как только начал говорить, как слова полились из меня потоком*. О том, какой непростой была инициация, каким я был инструктором и о том, как мы с Лекси долго шли друг к другу. О том, как сильно я влюбился и не понял этого, пока не потерял. О том, как мерзко орал на нее там, на парковке Эрудиции, и как не решился подойти на следующее утро. Как тянул и тянул с примирением и зависал в баре, как ко мне подсела Лин. О том, что я узнал на суде, об отчаянии, которое никогда не испытывал до этого раньше. О строчке на планшете о смерти Алексис, после бомбежки секретного полигона. Мне нужно было выговориться, кому-то, кто послушает. И, я надеюсь, поймет. Когда я дохожу в своем рассказе до заседания суда над Билли, Скай, смахнув слезы со щек, спрашивает:

— Это можно посмотреть в архивах? Насколько я успела узнать, фракции хранят такие вещи довольно долго, так ведь?

— Да, но… смотреть на этого ублюдка удовольствия мало, предупреждаю сразу. Я дам тебе доступ, можешь ознакомиться, — пожимаю я плечами и продолжаю: — Я виноват перед Лекси, но я не спал с Лин, не стал бы я этого делать в своем уме. Знаю, что моя репутация ловеласа на тот момент говорила о другом, но Лекси изменила меня, мне совсем другого хотелось. Я безумно хотел пойти к ней, поговорить, как-то всё уладить, но… Так и не пошел, о чем успел не раз ужасно пожалеть. И я не спорил с Билли, и не отдавал ему цепочку, а дубликат сделал только для того, чтобы он отстал от меня и от нее. Надо было понять тогда, что он все равно использует это против меня, но я не думал, что ему так важно будет поссорить меня с Лекс, я же не знал, что его задумка, план, гораздо шире, чем можно было предположить. Он хотел уничтожить меня, заставить мучиться, подставить, заставить всех поверить, что я убийца. А Лекси могла ему помешать, могла стать моим алиби, и он просто избавился от нее.

— Значит… Алексис увидела тебя в постели с Линдси? — чуть запинаясь, спрашивает Скай. — И… Ты видел ее реакцию? Сделал что-нибудь?

— Последнее, что я помню, это как Лин подсела ко мне в баре. Она опоила меня до отключки сознания, чем-то, что стирает память. И по приказу Билли, ну и из собственной стервозности, конечно, подстроила все так, словно я привел ее в свою комнату и затащил в постель, обеспечивая и себе заодно алиби таким образом. Насколько я понял из ее рассказа, когда Лекси пришла ко мне в комнату, я был практически без сознания, чем Лин и воспользовалась, чтобы наговорить Лекс гадостей. Следующее мое воспоминание после бара, как я очнулся в камере, а на мне обвинение в убийстве моего собственного неофита. То, что Лекси была в моей комнате, я догадался по тому, что нашел вторую цепочку за тумбочкой. На суде Билли рассказал, как отдал Алексис украшение и сказал, что я с Лин, она поверила и пришла в мою комнату. Лин разбавила все это подробностями под сывороткой правды… И я понял, что это конец. Понял, что увидела Лекси, оказавшись в моей спальне, а у меня не было возможности даже позвонить ей или как-то встретиться, чтобы сказать: все это чудовищная ложь! Что я не спал с Линдси и не было никакого спора на пятьсот кредитов, а цепочку Билли получил, шантажируя меня. И тогда… Ты, наверное, не поверишь. Я написал ей песню и попросил Майру, командира того полигона, передать ей. Я не знаю точно, услышала Лекс мою песню или нет, но… мне очень хочется верить, что да.

Я мельком смотрю на Скай и понимаю, что она плачет, прикрыв ладонью рот. Она что-то слишком близко принимает все это к сердцу, а сейчас явно что-то вспомнила или поняла.

— А… что за песня?

— Хочешь, чтобы я спел, — несколько удивленно приподнимаю брови, а сердце так и заходится от волнения.

— Я слышала, как ты поешь, тогда, на твоем дне рождения. Это была та самая песня, которую ты просил ей передать?

— Нет, «Падаю в темноту» мы с Джимми написали еще подростками. Ту песню, которую Анишка записала почти случайно, не слышал никто, кроме нее, и, я надеюсь, Алексис. Я тогда так сильно жалел о том, что мы не поговорили после ссоры, что… слова выплескивались, словно изнутри.

Я все еще пытаюсь придумать,Как сказать тебе, что я был не прав.Я не могу заполнить пустоту внутри с тех пор, как ты ушла.Это ты или же это я?Я говорил так, как на самом деле не считал,Но тебе бы следовало уже узнать меня,Тебе следовало знать меня…

***

Я тихонько напеваю и замечаю, что Скай кусает губы и слезы, скатываясь по щекам, затекают ей прямо в рот. Ее ладошка еще раньше переместилась на грудь, и теперь сжимается в кулак.

— Алекс, — тихо и сбивчиво говорит она, — ты… прости меня, я даже не знаю, что и думать. Я просто увидела и… Может, она мне рассказала, а я так живо все представила! Я совсем потерялась, я…

— Знаешь, все это время меня на плаву держало ощущение, что она меня простила. Может, это и бред, но буквально накануне нападения на тот полигон, где Лекси служила, я видел сон. Будто я пришел к ней, и она мне сказала, что слушала мою песню. Что ей понравилось…

— О, Алекс, — Скай уже совсем не сдерживает слез, они текут у нее по щекам, а мне так сильно хочется дотронуться до нее, стереть эти соленые дорожки.

— Вот и она плакала, а я стирал ее слезы пальцами. Потом обнял ее, подхватив на руки. И я понял, что она меня простила. Там, во сне, она сказала мне, что любит меня, а я сказал ей, что я люблю ее. А когда я проснулся… у меня были мокрые пальцы, понимаешь? Вот как сейчас, такие же мокрые от ее слез.

— Черт, — Скай ладонью вытирает щеки и отворачивается. Замолкает.

— Я отдаю себе отчет в том, эта история меня никак не украшает, — тихо говорю я, глядя прямо на нее. — И пойму, если ты не захочешь больше меня видеть.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — сквозь слезы спрашивает Скай.

— Нет. Я хочу, чтобы ты все вспомнила, Скай. Потому что я вижу, ты как-то связана с Алексис. Когда ты рядом… Мне не так больно. И кажется, что ты ниточка, связывающая меня с ней. Пожалуйста, ты должна все вспомнить, ты дала мне надежду, не отнимай ее у меня!

— Хорошо, только… Можно я буду жить отдельно, в своей комнате, на первом этаже? Я думаю, что мне уже ничего не угрожает, и я обещаю, что не буду шляться по ночам.

— Это из-за поцелуя? Ты жалеешь?

— Нет, но… я думаю, нам надо постараться все осмыслить. Я прошу, не дави на меня, Алекс, мне и так непросто!

Я внимательно рассматриваю ее зареванное лицо и пытаюсь прикинуть: то, что она вспомнила, это ее собственные воспоминания или все-таки по чьим-нибудь рассказам. По ее реакции похоже, что все-таки её. Иногда мне кажется, что это точно она, у меня даже сомнения не остается, а иной раз я понимаю, насколько это все глупо. Ведь так не бывает. И вообще…

— Да, ты права, конечно, ты права. Мы скоро уезжаем, ты особо там не раскладывайся, надо собираться.

— Я тоже еду в город?

— Конечно, — усмехнувшись, говорю я ей. — А как же? Мы еще с тобой к Эрудитам должны сходить.

— Алекс, там тебя город вызывает! — заглядывает в палату диспетчер. — Говорят, что-то срочное! Что-то с лидером связанное, там мистер Тревис хочет лично с тобой говорить!

Ах ты ж черт, Вайро! Значит, с отцом что-то. Скай смотрит тревожно, но мы вместе с ней идем в диспетчерскую. На экране сосредоточенный, напряженный и хмурый Тревис, и я понимаю, что новости не очень утешительные.

— Что? Говори, Вайро, не томи.

— У нас тут много чего произошло, Алекс. Есть и хорошее. Группа патруля восточного полигона нашла девушку в окрестностях. Она была без сознания, долго молчала, Эрудиты провели ДНК тест, когда ее доставили к ним. Тест показал, что это Алексис Плейсед, да и те, кто ее знал, подтвердили это. Похоже, она была у недовольных. Она ведет себя очень странно, хотя и говорит, что твой отец помог ей сбежать. Мне совершенно это не нравится, что-то тут не так…

Он еще что-то говорит, а у меня закладывает уши, и я ничего не слышу. Значит, все-таки она выжила, я не ошибся! Я был прав все это время, она жива, я чувствовал, знал! И даже видел ее в другой девушке, несмотря на то, что она все-таки была далеко, она была жива! Но как же так… Твою мать, у меня сейчас голова взорвется, это невыносимо просто, как же все это понять, уложить в голове? Скай — это Алексис? А Алексис тогда кто? Или это все бред, а я просто… Невольно оборачиваюсь туда, где стоит Скай, и понимаю, что ее там нет. Ушла.

— Алекс! Ты слышишь меня или нет? Соберись, солдат, сейчас не время расслабляться!

— Когда… — еле получается выдавить у меня, через полностью перехваченное спазмом горло. — Когда Алексис нашлась?

— Пять дней назад. В себя пришла только сегодня и ее доставили в Бесстрашие. Повреждений у нее нет, она просто заблудилась, во всяком случае, она так говорит. Была немного истощена, но регенерация быстро поставила ее на ноги.

— Ты можешь… Позвать ее?

— Нет. Алекс, сейчас есть более важные дела. Творится тут черт знает что…

— Я не об этом, Вайро. Она может быть обработана недовольными. Прошу, ее нельзя упускать из вида.

— Я это понимаю, потому держу ее под присмотром. Но это еще не все новости, Алекс. ― Вайро замолкает на секунду, будто бы собираясь с мыслями, и мне это совсем не нравится, на командира особой группы это не похоже. ― Эрик вернулся, — холодно сообщает командир, совершенно меня огорошив.

— Как? — слова срываются быстрее, чем я успеваю их осознать. — Когда? Что с ним? Он ранен?

— Да лучше бы был ранен, — сурово проговаривает Вайро, — хрен его разберет. Выглядит так, будто побывал в отпуске, объявился три дня назад, засел на полигоне, сказал, что ему надо собраться с мыслями, как закончить эту войну. Никого к себе не подпускает, меня сослал на восточную базу, подготавливать тяжелую технику для утилизации… Готовит приказ о наступлении.

— О, как… — тяну я, пытаясь, как можно быстрее, собраться с мыслями. — Все это, конечно, странно, но ты всегда говорил, что если лидер что-то делает, значит, у него есть причина. Что случилось, Вайро? Ты видел его?

— Нет. Только говорил по коммуникатору и видел на экране.

— Он не сказал, где был, что с ним делали? Он тоже, как и Алексис, мог быть у недовольных и повергнуться обработке?

— Говорит, что сбежал из плена, что они его обследовали и, наверное, хотели что-то с ним сделать, но ему удалось найти союзников и сбежать до всего этого. Дальше одни вопросы. Не нравится мне это паломничество от недовольных. Странное ощущение, будто… это подстроено.

— Черт! — я растираю затылок, никак не могу успокоиться. — Есть какие-нибудь идеи, как можно выяснить хоть что-то? А Эшли? Она что говорит?

— Эшли в рейде, на особом задании уже несколько дней. Приедет еще только через неделю, если управятся, а может, им больше времени понадобится. На нее только вся надежда, уж ей-то лидер не откажет в аудиенции… И дело даже не в том, что его появление столь странно, а в его приказах. Лидер отослал всех командиров разобщенно, по разным фронтам, велел нападать, мы несем огромные потери, потому что нападения не спланированы и спонтанны. Он как-то разбил всех на небольшие группы, и выпускает на передовую. Тобиас ранен, в себя еще не пришел, правая конечность на восстановлении. Вик… — он глубоко вздыхает, как перед погружением в воду. — В коме. Очень сильная контузия, повреждения несовместимые с жизнью, держится на регенерации. Кристина ранена, повреждена конечность, но её жизни ничего не угрожает. — Он переводит дух и снова пристально всматривается в мое изображение. — Вот теперь все новости. Как понимаешь, ты нужен здесь, Алекс. Возвращайтесь срочно, жду тебя в Бесстрашии.

У меня находятся силы только кивнуть, больше я неспособен ни на что сейчас. Вик в коме, Кристина ранена. Тобиас на восстановлении. Лидер вернулся. Алексис нашлась. Сколько всего произошло за какие-то несколько дней!

Так, а кто же тогда Скай? Я пытаюсь вызвать её образ в памяти, но сколько я ни пробую, мне все время представляется Лекси. И так хотелось верить своим ощущением! Блядский черт, да что же это так все сразу навалилось.

— Ясно, — выдавливаю я, ошеломленный свалившейся на меня информацией. — Мы возвращаемся в штаб-квартиру. Надеюсь, мне удастся прояснить, что происходит.

На ватных ногах выхожу из диспетчерской и в коридоре натыкаюсь на застывшую у окна Скай. Сердце сжимается от сознания того, что она все слышала и все надежды, что она и может быть Лекси, рушатся в одночасье. Но ведь…

— Ты все слышала? — спрашиваю тихо, но она все равно вздрагивает, резко поворачивается ко мне, и я опять удивляюсь ― мне кажется, что Лекси не там, в Бесстрашии, а тут, со мной рядом. Только теперь это приносит боль из-за еще большей путаницы. — Лидер вернулся, мой брат ранен.

Она кивает, словно не в состоянии вымолвить ни слова, тяжело сглатывает и пристально всматривается мне в лицо.

— Но ведь это не все новости?

— Да, Алексис нашлась, — проговариваю чуть ли не с вызовом, может, хоть это подстегнет ее на откровения? Я уже готов к возмущению, даже к злости с ее стороны, крикам: «Ведь это я Алексис, как она могла найтись!» Но ничего такого не происходит.

— Алексис нашлась… — тихо повторяет она за мной, — понятно. Хорошо, что хоть у тебя родные нашлись.

— Да, только я думал, что нашел ее гораздо раньше. Разве это не так? Скай… Ты мне не хочешь ничего сказать? Ты ведь вспомнила что-то, верно? Ведь эти все твои расспросы не просто так?

Скай косится на меня, опять тяжело вздыхает и лишь качает головой.

— Нет. Ничего такого я не вспомнила, о чем можно было бы говорить. Иди, Алекс, нам надо собираться. — Она все-таки позволяет двум слезинкам скатиться по щекам. Да, блядь, да за что ж мне это все? Как понять-то? Я подхожу к ней и привлекаю ее к себе, заключая в кольцо рук. Маленькая, беззащитная девочка, я тебя не оставлю, в любом случае. Мы что-нибудь придумаем. Или…

— Алекс! — орет Матиас откуда-то с другого этажа. — Твою мать, ты где?

— Скай, слушай, нам обязательно надо поговорить, — я подцепляю ее подбородок и заставляю ее посмотреть мне в глаза.

— Алекс! — надрывается Мат.

— Мы приедем во фракцию, разгребем все дела, и обещай мне, что мы поговорим обо всем. Скай, обещай мне!

— Иди, Алекс, тебя Матиас зовет. — а я вдруг не к месту замечаю, что у нее голос, тембр, интонации изменились. Или это кажется?

— Никуда я не пойду, пока ты мне не пообещаешь.

— Хорошо, мы поговорим. Обещаю. Теперь ступай, скорее!

Я на секунду прижимаю ее к себе, и тут на нас налетает Матиас.

— Что случилось, ебановрот, почему тебя выдернули прямо из медкорпуса?! — гаркает Мат, а я выпускаю Скай из объятий и смотрю, как она медленно уходит в сторону жилого корпуса. — Что там с лидерами? Алекс, да не молчи ты!

— Пошли ко мне, я тебя введу в курс дела. Мы выезжаем с полигона, срочно… Собираемся и выдвигаемся через час.