Глава 10

Логан

Нескрываемый страх всегда возбуждал его. За деньги можно было наблюдать его в глазах партнера раз за разом, однако это не рождало в нем желанного отклика, не удовлетворяло до конца, никогда не воплощало самых сокровенных, ничем не прикрытых фантазий, потому что где-то в подсознании Логан понимал, что все те мальчики лишь играли роль за пачку вечно зеленых. И это не был натуральный страх, какой он так жаждал прочувствовать через контакт глаз, через трепетное дрожание пальцев и неровное дыхание.

Когда же он вдыхал редкий своеобразный запах бесспорной боязни, исходящий со стороны милого глухонемого парня, вновь загнанного в угол и переживающего в нетерпении, как настойчивые пальцы мошенника чуть сжимаются у его уязвимости, Риццо впитывал ярое наслаждение от того, как непритворно вел себя его прекрасный молодой человек. В Нильсе заключалась вся драгоценная особенность, которая и делала его той самой конечной точкой во всех попытках достичь возбуждения Логана. Этому лишенному слуха мальчику не нужно было даже стараться сделать что-то приятное — всё его существо, его вид уже беспрестанно создавали для Логана железобетонные причины для того, чтобы впасть в бездну экстаза. Не проходило ни минуты, в которую он бы не думал о сексе, когда находился рядом с ним.

Наверное, только Беккер, сам того не осознавая, смог бы стать единственной его навязчивой идеей, от которой избавиться уже никогда не получится. Которая будет следовать за ним попятам, иногда искушая, а порой даже вводя в исступление, вынуждая идти на риск, жертвовать самым ценным, поддаваться безумию и сгорать от истинности чувств, которые возрождали одни только эти темно-карие, бесконечно проникновенные глаза...

— Почему ты так смущаешься и стыдишься? — шептал низко Логан, в одержимости и сладострастном ожидании прокручивая у себя в голове то, как Нильс хмурился и напрягался, пока он держал его за орган, каждой клеточкой тела испытывая на себе, как Беккер тщетно старался предотвратить последствия возбуждения. — Это твое тело... твоя настоящая реакция... — Риццо уверял Беккера в том, что происходящее с его организмом было нормой, не замечая за собой то, что вновь забывал о решении высших сил оставить Нильса без права на способность слышать.

Неужели Нильс возбуждался от собственного страха? Неужели бедный мальчик мог чувствовать сразу несколько ярких ощущений в одну и ту же минуту медленно тянущегося времени? До ужаса худые пальцы писательской руки сжались на горячем предплечье мошенника, который мгновенно настроился на предположительный отказ подчиняющегося. Однако в немом взгляде Нильса он не видел ничего негативного, кроме как целого букета из самых разномастных переживаний. И раздавшийся в тишине согретой пламенем комнаты стон позволил Логану прийти к мысли, что всё, чего он хотел для возможности продолжать действовать, так это открытая горячность Нильса. Непростительно важным был этот аспект. Искушенному человеку всегда нужно знать, что все его действия извлекут хотя бы ничтожную каплю взаимности, и даже такому, как Логан, это тоже было необходимо. В отношении Нильса это условие казалось чем-то само разумеющимся, поэтому стоило выразить ему свою признательность, однако в эти дорогие мгновения Риццо не был настроен на любезность.

Он томно проследил за тем, как Нильс накрыл рукой свое достоинство, как только его хватка ослабла. Что же с ним происходило? Почему этот мальчик настойчиво избегал зрительной связи со своим партнером на предстоящую ночь? Почему он замыкался в себе, не давая безумному потоку страсти и жажды удовлетворения вырваться наружу? Открытость как будто безвозвратно покинула Нильса, не дав ему ощутить полное расслабление хотя бы минуту. И Логан не понимал, что конкретно так сильно связывало руки редактору: они не в его съемной квартире, где важность присутствия тишины ковала ограничения, они находились одни среди лесной глуши, где стоны Нильса мог услышать только Логан.

Странным образом возникшие в разуме сомнения привели к нежеланной мысли о том, что возможно страх жестоким излишеством давил на нервную систему Нильса, из-за чего бедный парень метался от всё поглощающего чувства позора к совершенно лишнему на деле убеждению его долга всеми силами сдерживать эрекцию в присутствии Логана. Если именно неопределенная боязнь доводила Нильса до такого состояния, то Логану вовсе не нужен его страх. Во всяком случае не такой...

Как только юношеские ладони прикоснулись к жаркой коже торса, Логан выдохнул тяжело и властно, мрачно удовлетворенным взором обращаясь к глазам Нильса, пока на шее парня оставался его ремень, как символ тотального подчинения. Так хотелось его любить... причинять пробирающую до мурашек боль, потом зализывать жестоко нанесенные раны на бледном молодом теле, потом снова браться за ремень и возвращаться к началу порочного цикла вновь и вновь. До потери сознания, до истощения эмоционального и физического... Но как же запретно этот мальчик смотрел на линию недостижимых губ мошенника! Знал бы несчастный Беккер, жаждущий классической составляющей любых романтических отношений, что те глупые поцелуи были, по всей вероятности, последними в их слиянии. Больше Риццо не позволит Нильсу такой самовольности, иначе же новая доза болезненных ударов юноше обеспечена.

Сдерживать собственные порывы было уже невозможно. В какой-то момент Логану стало безразлично то, что Нильс явно казался не готовым к садизму со стороны того, кто по всей сути должен был сохранить написавшего преступную статью в целости и сохранности, а не добивать его в недоступном никому скромном жилище где-то за границей Сиэтла.

Однако к чему он точно не смог бы оставаться холодным, так это к играющему румянцу на некогда покрытых болезненной белизной впалых щеках. Нильсу становилось жарко? Или же мальчик наконец решил не сдерживаться и без угрызения совести отдаться животному желанию? Ему казалось, что даже на покорность у Беккера не хватит сил, ведь... Как же сильно он исхудал: его ребра явным образом выступали под кожей, которая, казалось, с трудом сдерживала кости. Даже Риццо, давно привыкший к преодолению последствий ежедневного стресса, не выглядел, как заключенный строгого режима. Но это юное, измученное душевными страданиями молодое тело до ужаса возбуждало, притягивало к себе и делало из сосредоточенного преступника одержимого узника, плененного столь незаурядной красотой. Нильс брал его сознание в плен каждым нерешительным податливым движением костлявого тельца. За что Логану такое невыносимое и божественное наслаждение? Видно, как Беккеру тяжело справляться с эмоциональным напряжением, да еще и пытаться сопротивляться сильной настойчивости Логана, но владельцу нравилось это. Нравилось видеть, как тому тяжело...

Казалось, еще немного и Беккер лишится сознания. Юный организм просто не может так долго выдерживать этого натиска. Это противоестественно. Риццо утешала мысль о том, что он мог контролировать не только то, к а к происходило их взаимодействие в постели, но и то, что в случае непредвиденных обстоятельств он сможет помочь Нильсу, поддержать его... ведь этот вид редакторского тела не оставлял в преступном сердце один лишь только огонь неугасаемой страсти.

То, как дрожащие пальцы Нильса смыкались в сомнении на предплечье и как он поворачивал голову, чтобы видеть его, говорило лишь о том, что в голове у глухонемого царил хаос от неизвестности. Риццо мог понять его, ведь ни один мальчишка, которого он неожиданно брал в свою садистскую клетку, не мог ожидать от него столь открытой жестокости. И ему, как ни странно, не хотелось делать всё то же самое, что и с другими, ведь... к Нильсу он чувствовал что-то другое. Он жаждал собственнической власти над ним, жаждал физического превосходства, его жалобных стонов и даже горьких слез, но в то же время было несказанно стыдно, жаль и больно делать всё это с ним... и дело было даже не в видимой слабости тела редактора, а в чем-то другом. В запрещенных им самолично чувствах.

И вот после нанесенного удара Логан ощутил, как содрогнулось всё существо Нильса, как попытался тот отпрянуть, но сильнейшая хватка итальянского преступника не давала сделать это так, чтобы полностью ощутить себя в мнимой безопасности. После показа своих предпочтений Логан совершенно не ожидал, что в его мальчике проснется рискованная смелость. Когда он ощутил, как спина и бедра глухонемого соприкоснулись с ним, он автоматически нежно провел ладонью от пояса юного тела к плоскому животу, тем самым ответно слабо прижимая к себе торс Нильса. В другой руке он всё еще сжимал крепко орудие неистовой боли, и параллельно ждал, прикрывая покорно глаза, как усмиренный ненадолго зверь, когда пальцы чистейшей невинности скользили по коже лица.

Чувствовал он и то, что Нильс не хотел этой боли, не хотел этих сексуальных развлечений, что это не его страсть, не его фетиш, однако Логан просто не мог без этого. И в какой-то момент в его сердце закралось разочарование. Битва в его голове не прекращалась: ему было горько от того, что вынуждал страдать и так уже изнеможённого мальчика, и досадно от осознания жизненной необходимости подобного вида удовлетворения.

— Прости меня... Прости, — говорил он трудным шепотом, точно выдавливая из себя слова и опуская глаза к плечу редактора, как будто уже не мог с чистой совестью смотреть в чистые глаза Нильса.

Обвив руками его со спины за грудь, он приложился устами к манящему изгибу юного плеча, словно хотел тем самым вновь слёзно извиниться. Он никогда не извинялся перед своими партнерами легкого поведения за излишнюю жестокость, но рядом был теперь Нильс. Это кардинально меняло положение вещей. Логан всё еще не отпускал ремня, а впивался ногтями в натуральный материал, портя его изящную гладкость, а между тем в голове вертелись обвинения в свой адрес: «Ты чудовище, ты монстр... что ты творишь с ним? Срывайся на ком-то другом! Оставь мальчишку в покое». Риццо выдохнул через дрожь раскаяния прямо у плеча Беккера, содрогаясь слегка от сложности всей ситуации. Он не выпускал его из своих отчаянных объятий, словно боялся, что, если отпустит, Нильс уйдет от него.

— Но я хочу этого больше всего на свете. — Несмотря на то, что Логан точно знал, что наступит сразу после осуществления его намерений, а именно обостренное чувство вины, он продолжал гнуть своё, пусть и с титаническим трудом. Он уже напрочь как будто забыл, что бедный Нильс не слышит ни его слов, ни его тона, с каким он, как одержимый, шептал эти роковые признания.

Рука его неожиданно скользнула к самому горлу Беккера, тем самым прижав всё юное тело к торсу мошенника плотнее, дабы не дать ему сдвинуться с места. После этого Логан сомкнул крепче зубы, прикрыв блаженно глаза и уткнувшись носом в шею под неслышащим ухом мальчика, и сильно ударил ремнем его по бедру, проникаясь тем, как от этого удара он получил новую волну истинно верного удовольствия. Он хмурился и не открывал глаза, так и стоял на коленях на кровати, прижимал несчастного Нильса к себе за горло, но не перекрывая ему дыхание. Он ударил его по груди, задев и свою руку, которой как раз и контролировал тесную близость с Беккером. Как же сильно он хотел слышать его стоны, его крики, ощутить, каковы на вкус его слезы. «Прошу тебя, Нильс, стерпи... только вытерпи, я знаю, у тебя получится, малыш...» — в панике внутренне молил Логан, раскрывая губы и оставляя крепкий обжигающий поцелуй у шеи Нильса.

Нильс

Испокон веков идет деспотическая мысль отравляющим маревом, что мужчина — главенствующее звено во всех начинаниях, подчинение ему не свойственно, это он подчиняет себе всех слабых, он завоеватель и властелин. Вразрез шло все, что гормонами вспыхивало в юном теле Нильса. Внутри будто все перевоплотилось, сбросило кожу, сменило окрас. Он желал, он жаждал каждой клеточкой истощенного и слабого до смерти тела подчиняться, приклоняться, обожествлять мужчину, он жаждал быть слабее женщины, слабее ребенка, он просто мечтал стать тем, кем бы управляли эти крепкие горячие мужские руки темного правителя. Беккер давно уже отдал ему всё, что у него было, всё, что он когда-либо имел, было теперь собственностью Риццо. И теперь, находясь в таком беспомощном положении перед укротителем, он был уязвим каждым атомом и квантом, потому что рядом в свое могущественное тело поглощал его энергию Логан.

Его реакция на прикосновения мужчины до сих пор не шла в ногу с консервативным воспитанием юноши. Отец твердил, что порочное влечение у юношеского тела может быть лишь на женский стан, на упругие формы бедер и подтянутой груди. А сейчас Беккер обливался всеми оттенками нежно пунцового цвета лишь из-за того, что пронзительный черный взгляд властелина вызывал в его организме сильный приток крови к половому органу, вспыхивая внутри все механизмы, показывающие отчетливую постыдную, греховную эрекцию на мужское очарование. Беккер до последнего отрицал, что это возможно: он и мужчина в одной постели. Это было возмутительно, он отчаянно думал, что наставления отца обезопасили его от мужеложства, но это была лишь крошечная мелочь по сравнению с тем, что творил с ним Риццо, этот подлый мошенник без совести и самоконтроля. Но как же это было сексуально, это гнусное отсутствие у Логана совести и самоконтроля...

Но именно сейчас, когда след от жестокости Риццо горел очагом боли, Нильс проникся животным страхом. Беккер осознал, что попал в ловушку к садисту, которому нравилось причинять боль слабым, возможно, он даже сексуально возбуждался от чужих страданий. Эта мысль литаврами забила в голове, а отчаяние проникло в душу, кошками начала скрести сердце, разрывать его камеры на части. А грусть, обида и беспомощность сплотились в альянс и выдали все это через кожу к лицу парня. Нильс старался касаниями руки утихомирить внутреннего зверя Риццо, чтобы тот его простил и прекратил пытки. Он почувствовал на своем плече дыхание мужчины. Кажется, тот что-то ему шептал, но положение Нильса не позволило лицу Риццо попасть в его зрительный диапазон. Беккер прикрыл глаза в тревожном наслаждении, когда ощутил на плече нежность губ мужчины. Логан умел быть очаровательно романтичным, когда хотел, Нильс вообще сомневался, что этот Дьявол хоть с чем-то в этой жизни не справлялся. Он был идеален, но демоны в его голове пугали до остановки сердца, до сжимания легких. Беккер отчаянно жаждал сбежать, отстраниться, избавиться от рук безумца, но тот держал его, он прижимал худое тело к своему кипящему торсу, и Нильс чувствовал безысходность. Он был зверьком, которого в угол загнал хищник, что в разы больше его и сильнее.

Обжигающий шепот покрывал его плечо, Нильс понуро опустил голову, накрыв мужскую руку на своей груди. Беккер чувствовал, как хладеет его тело рядом с Риццо, ведь страх сковал каждую клетку его тела. Может, Логан действительно хочет его избить до смерти? Может, у него наклонности маньяка? Но вдруг юное горло сдавливает мужская рука, однако воздух еще старался проникать внутрь через рот. Беккер почувствовал, что ему больше не становилось приятно, он не был возбужден, он был ошарашен до ужаса, до смерти. Нильс тут же схватился обеими руками за предплечье мужчины. Но бедный редактор еще не понимал, что это было полбеды, ведь Логан и не намеревался душить его, он лишь держал его рядом, чтобы тот не ускользнул от него. Ведь все это медленно и плавно шло ко второму удару, от которого худое тело содрогнулось сильнее и уже нездорово резко. Беккер испустил стон отчаяния и боли, а грудная клетка начала подниматься и опускаться в несдержанности рванного дыхания.

«О, мой король, за что? За что делаешь так больно? В чем я провинился, ведь я так сильно люблю тебя!» — стонали мысли Нильса, а тем временем его разум резко возненавидел своего властелина, чьи мощь и сила повергали его в темное царство страдания.

Третий удар бы каплей его терпения. Беккер вдруг осознал, что Риццо сам не остановится. Обида парализовала его. Но этот удар отдался по телу муками, скребущими его сердце страданиями, маленькой смертью, следовавшей за смертью. Нильс жалобно задышал стонами, глубокими и жалобными. Его глаза сверкнули самым грустным блеском на свете. Всё. Это конец. Следы, оставленные Риццо, пронзали тело ожогами, теперь он будет действовать, ведь все это до ужаса пугало парня. Поцелуй Риццо в шею был ничтожным касанием, которого он почти не ощутил. Инстинкт самосохранения резко вышел вперед, он завладел телом и сердцем и теперь смелость выступила главным инициатором похода против черного короля. Тонкие пальцы крепче сжались на руке мужчине и моментально освобождают слабое горло от хватки одержимости.

Беккер встретился ладонями с постелью, а после моментально обернулся к Логану, чтобы посмотреть мучителю прямо в глаза. Редактор попятился назад от мужчины, ударившись затылком о спинку кровати, прижавшись всей поверхностью спины к изголовью. Сердце било ритмы паники и страха, а глаза сияли грустью и обидой. Беккер приложил дрожащую руку к своей груди, на которой заметил красный след от ремня. О, эти черные глаза смотрели одержимо, неужели Логан жаждет страданий Беккера? Его слез? Стонов боли? «Пожалуйста, просто войди в меня, милый, снова до крови, кончи в меня, но не бей, не причиняй боль ремнем.» Нильс тяжело дышал, заполнял комнату стонами, которые не мог услышать. Беккер прикусил губу, а после в бессилии и слабости поднял дрожащие руки над кроватью.

— «Зачем ты это делаешь? Пожалуйста, не надо,» — молили руки в жестах, а после Нильс вдруг осознал, какая информация может вдруг остановить мужчину. Возможно, она разозлит Логана, а может, поспособствует лишению возбужденности. — «У меня есть девушка, она ждет меня сейчас дома,» — выдали руки в поспешности и внезапно возникшей уверенности.

Без тепла Риццо стало моментально холодно, будто комнату заполнил мороз. От чего такой привлекательный мужчина таил так много жестоких демонов внутри? Почему король, которому Нильс подарил сердце в подчинение, теперь до крови сжимает в своей ладони ремень, которым он жаждет избить подчиненного? Когда все эти вопросы найдут ответы? Беккер не сводил встревоженного взгляда с глаз Риццо. Нильс секундами ранее боялся приближаться к мужчине, однако сейчас он решил, что будет лучше ласками успокоить ненасытного зверя. Беккер даже не подумал об информации, которую он оставил Логану на размышление. Эстер действительно у него была, но она не ждала его в квартире, она была в номере отеля, где остановилась. Но нужна ли правда Логану?

Нильс страдал неопределенностью, а потому забыл, что выдал Риццо и тут же приблизился к нему. Его руки опустились на пояс мужчины, а губами он приблизился к груди преступника. Томные секунды воздержания, а после Беккер открывает плавно рот, выпуская язык наружу, он проводит горячей влажностью по ключице Логана, а после опускается к груди, соблазнительными ласками облизывая его крепкий торс. Но Беккер не останавливался, он прекрасно знал, как доставить мужчине удовольствие, ведь обладал таким же телом по воле природы. Нильс молился, лишь бы тот не отстранился, лишь бы его рука на ремне ослабла.

Беккер взял волю в кулак и поддался смелости, спустившись ласками к его соску, заключив губами в горячий водный плен, закрыв томно глаза. Нильс выдохнул горячо на его тело, а после пробрался руками к его брюкам, не теряя ни минуты, начал расстегивать его. Возбужден ли Логан нежными пытками своего мальчика? Сначала, Беккер чувствовал, Риццо желал вкусить это надоедливое ожидание демонически порочного момента. Желание точно в подкорке застыло тяжелым и ненасытным свинцом, который не смыть водой, ни содрать ножом с кожи. Нильс желал, чтобы Логан хотел прорваться в него, но не причинять боль посторонними предметами. Хищный взгляд теперь был прикован цепями к нему, Нильс чувствовал, но продолжал касаться губами его торса.

Повышенный уровень внезапно вспыхнувших гормонов использовал все возможности разума, чтобы не сокращать период томительного ожидания перед тем, как подчиниться хищнику. Логан оставлял в сознании парня такой неизгладимый след, что вырвать из своего разума можно было только операцией с использованием трепанации черепа. Это въелось, вжилось в него намертво, от этого не избавиться, не убив себя, это паразитирует внутри, отравляет. Беккер был убит ядом очарования и силы мужчины, которого в своих снах желал, которого хотел. И сейчас, пусть и через страх, пусть через испуг, он жаждал ощутить его внутри себя, так почему же разум Логана был заполнен телесными муками, а не сексуальными?

Логан

Слишком просто ему довелось забыть о том, какова может быть реакция неискушенного человека на его самовольное проявление желанной жестокости. Логан привык к тому, что все те смазливые мальчики на заказ были научены никоем образом не реагировать на все странности клиентов, ведь за один только час на их сторону передавались немалые суммы, ради которых можно было стерпеть что похуже. Пусть сексуально озабоченный миллионер подвешивает их вниз головой или даже перекрывает дыхание на несколько секунд — всё сойдет с рук, мало того, еще и останется в строжайшем секрете, ибо мягкие юношеские губы не посмеют раскрыться в намерении всё разболтать. То было сильнейшим законом заведений сексуального характера, который становился мантрой для каждого юноши легкого поведения. Однако ни одна купюра не была заработана Нильсом на этом грязном, постыдном деле.

Глухонемому редактору позволено было самой божьей властью и опасаться, и впадать в немалое удивление, и проникаться жутким отчаянием, пробирающимся в самое сердце, быстро бьющееся в неисчерпаемом страхе. Беккер имел полное право смотреть испуганным взглядом во тьму извращенного взора Логана, который теперь, казалось, действительно впервые столкнулся с адекватной реакцией на свое больное предпочтение. Да, Риццо страсть как возбуждался от стонов боли, вида изможденного мужского тела под собой, касаний болезненных мест партнера, однако сейчас поистине ему стало стыдно перед напуганным Нильсом. Этот парень открыл ему глаза на то, как всё-таки это кошмарно — до самой сексуальной нетерпимости жаждать чьих-то мук.

В некогда решительном блеске мрачных глаз мошенника вдруг показалось мимолетное раскаяние, потому что в какой-то момент Логану стало просто невыносимо видеть в Нильсе неприкрытый страх, когда парень высвободился из его плена и прижался к изголовью кровати. Риццо показал ему настоящего себя, взялся за ремень, проявил безжалостность в отношении мальчишки, по кофейным глазам которого можно было с величайшей точностью определить, что он, бедняга, по уши влюблен в больного обольстителя. Однако этот шаг был настолько рискованным, что шанс навсегда остаться в мыслях Беккера сумасшедшим извращенцем в несколько миллионов раз превышал возможность загладить вину и восстановить прежнюю визуальную адекватность. Теперь дороги назад нет, Риццо придется смириться с тем, что этот беспокойный мальчик напротив знает о нем практически всё, что требуется для того, чтобы с уверенностью сказать, кто такой этот Логан Риццо.

И эти тонкие пальцы так тревожно вырисовывали жесты в согретом воздухе, от чего сердце Риццо так и заныло. Он всё еще сжимал белеющими пальцами ремень, как будто этот зверь внутри всё еще скалился и был готов к новому удару, хотя внутри всё сжалось от чувства вины, ощущение которого было практически ему незнакомо.

«Зачем ты это делаешь? Пожалуйста, не надо»... В этих отчаянных жестах скрывалась причина тревожности Логана, который раньше считал себя человеком со стальной нервной системой, а сейчас в бессилии поддавался влиянию притягательной ауры измученного глухонемого паренька, на теле которого он посмел оставить алеющие следы своей одержимости. О Дьявол, как только у Логана рука поднялась на бедного Нильса?

Этого человека хотелось лелеять и оберегать, целовать стертые колени ему, как ребенку, только что упавшему с велосипеда, а Нильсу — после того самого первого ублажения в редакторском кабинете. Ему хотелось гладить его впалые щеки, смотреть в эти глубокие глаза, в которых, казалось, возможно было разглядеть сосредоточение всей трудности жизни человека, лишенного слуха. Логану хотелось раздевать его нежно перед душем и укутывать в махровое полотенце его торс, а не видеть взгляд, полный отчаяния и животного страха. Риццо сразу понял — не с Нильсом он удовлетворит свои маньяческие фантазии в жажде причинения боли. Моментально пришло осознание, что он не хотел боли именно Нильса... Однако это не лишало его едва уловимого проблеска злости от отстранения Беккера и его прерывания нанесения ударов.

Довольно скоро эти прекрасные длинные пальцы рассекли воздух в новой фразе,

которая врезалась в душу непреодолимым гневом. «Какая еще девушка, Нильс? Та девчонка, что была с тобой у здания редакции? Ты ее имеешь в виду?» — мысли одна за другой метались в голове, а в грубоватых чертах лица мошенника виднелось опасливое удивление. Всё время, разделенное с Беккером, Риццо был полностью уверен, что редактор пусть и косвенно, но принадлежит лишь ему, однако показанные жесты твердили обратное. Что за женщина смогла завладеть невинным сердцем его мальчика? Нет, Риццо слишком горд был, чтобы уступить представительнице слабого пола такого партнера, как Нильс, черт возьми, Беккер!

— Девушка? — на выдохе выдал Логан, рассматривая лицо Нильса с откровенным непониманием. Он как будто впервые вообще говорил об этом, потому что во взгляде прослеживалась искренняя растерянность. Стал бы Нильс заниматься изменами, будь он в действительности молодым человеком какой-нибудь дамы? Пустил бы он мужчину в свою постель, будь у него та, которая хранила его сердце? Подобные рассуждения только сеяли в его разуме еще больше сомнений, ведь Риццо довольно четко чувствовал, как всем своим существом его нежный Нильс жаждал быть подчиненным. Даже если тот сам себе этого не признавал или всячески пытался скрыть, Логан видел.

— Да нет у тебя никакой девчонки, Нильс, — процедил он свирепо, сверля Беккера своим гневным, но чуть сдержанным укором. Но он замолчал сразу после этого, потому что со стороны Нильса последовал шаг, которого он точно не мог ожидать. Глухонемой парень поддался навстречу, даже коснулся своими восхваленными руками пояса напряженного Риццо и даже не побоялся близости с ним после своих роковых признаний. «Дьявол... мой мальчик, ты что меня совсем не боишься?»

Как только он ощутил, как язык прошелся по ключице, тело обдало искушающим жаром, а глаза сами собой закрылись, мышцы следом расслабились, а крепкая хватка претерпела настигнувшую слабость, и ремень чуть расправился в его руке. Намерение наказать Нильса за дерзкое упоминание девушки куда-то испарилось, а с его губ мерно слетел умиротворенный вздох, влажность тепла и его дыхание ласково грело торс в отдельных местах, и Риццо был глубоко удивлен смелости Беккера. Неужели тот уже не боялся свирепого оружия в его руке?

Движение его языка возбуждало как будто куда сильнее, чем его жалобные стоны, но, быть может, сам Нильс любым образом был способен влиять на реакцию тела мошенника. Логан буквально сгорал от каждого вздоха Беккера. И когда тот принялся расстегивать его ремень, Риццо напрягся всем своим существом, вкушая, как легко его мальчику удавалось возбудить его. Незаметно для самого себя он оставил орудие боли где-то в стороне и поддался к нему, автоматически кладя руку ему на плечо, дыша громко и несдержанно. Под своим натиском он вынудил Нильса лечь на спину, потом самостоятельно продолжил снимать с себя брюки, а когда избавился наконец от одежды, то вновь навис над ним, заглянув в его глаза с крепчайшей зависимостью.

— Нет у тебя девушки, Нильс... Только я, — прошептал он так, словно тот мог его в действительности услышать. Он провел ладонью вдоль его скул, потом выдохнул тяжело и возбужденно, ведь он уже был на пределе. Логан не любил пользоваться смягчающими контакт средствами, так что и сейчас, раз пропала возможность удовлетвориться за счет физической боли, он готов был ощутить, как Нильсу тяжело сексуально. — Ты мой, — четко проговорил Риццо на выдохе, поглаживая Беккера по волосам, рассматривая его пленительные черты лица с особым вдохновением. И в этом моменте было действительно что-то глубоко сокровенное, как будто их связь не подразумевала исключительно только секс, а содержала в себе нечто более чувственное, личное, то, что могли понять только они двое. — И ничей больше...

После сказанного Логан выдохнул тяжело и даже как-то уязвимо, в этот момент он в полной мере осознал, что потерял себя прежнего. Рядом с Нильсом менялось абсолютно всё: от его скоро исчезающих мыслей до значимых частей ложно устоявшегося мировоззрения. И порой это сильно тревожило.

В один из скорых моментов Риццо уже не смог совладать со своим влечением, тело так отчаянно нуждалось в удовлетворении, что он буквально поспешил с получением собственной дозы. Он вошел в Беккера так же грубо и нетерпеливо, как и в первый раз, придвинув его торс к себе ближе, выпуская воздух из легких в трудности и остервенении. Логан хмурился от жуткого желания найти нужный темп, продолжая входить в уже изученное манящее тело Нильса, по которому с ума сходить он точно не перестанет. Да и... отказаться от такого искушения он вряд ли когда-нибудь сможет. Нильс был той частью его больной одержимости, потерять которую было бы правильнее всего, но совершенно невозможно.

Нильс

Скрытые желания, не подпускаемые к сцене общественности и публичности самые безумные и мерзкие, такие, что хочется спрятать за семью печатями, такие отвратительно страшные и гнетущие, что легче нажать на спусковой крючок у виска, когда ледяное дуло будет сжигать кожу своей смертоносной близостью, чем позволить кому-то распаковать самые помешанные мечты своей души. Выдать эту тайну о себе сравнимо с добровольным решением взойти на гильотину, она раскрывает самые темные и жестокие стороны каждого человека. Люди умело показывают себя личностями интеллигентными и образованными, но у каждого есть свои скелеты в шкафу в виде неосуществимых желаний, неких грешных невоплощенных пристрастий, что грызут сердце рвением вступить в жизнь материально, тактильно, ощутимо.

Каждый знает, что, осуществив желаемое, они удовлетворятся, они почувствуют разрушающей силы экстаз, однако любое счастье как правило несет за собой разрушение, цену, которую платят за это счастье, а цена зачастую непосильна. За исполнение потаенных желаний следует плата репутацией, устойчивым положительным мнением общества насчет данной персоны, это плата за общественный статус, за достойное место в мире, за отношение близких, за секс, который может быть не предоставлен. Своих монстров следует держать в наморднике под клеткой с десятью замками в башне под ставнями, заботливо оберегая от чужих глаз и ушей, ведь иначе суицид будет божьей милостью, когда эта тварь станет известна обществу.

Нормально иметь подобного рода тайны, ненормально их не иметь. Главная задача сохранить это таинство, никому не отдать, оставить себе как личную характеристику своей личности, которая будет известна только тебе. Люди — это всепоглощающая бездна, которая забирает на дно все, что выходит за рамки приемлемого. Если тайна будет раскрыта, причислят к извращенцам и безумцам. Раскрыть секрет можно лишь кому-то близкому, кому есть чрезмерное доверие. Был ли кем-то таким для Логана редакторский мальчишка?

Нильс всем своим существом чувствовал, как от разгоряченного мужчины исходила энергетика властелина, чьи замыслы были безумнее всех расстройств, что одолевали психически больных людей. Эти ненасытные звери Логана рвутся наружу, разрывая все внутри на мелкие кусочки и желание подобно цунами надвигается на рациональность, не оставляя шансов выбраться из грешной паутины разврата и порока. Черные глаза сиэтловского Дьявола покрылись маревом азарта, этого мужчину соблазняет идея поддаться, сдаться, предаться искушению и забыться. Удушливая ненормальная похоть побеждает в борьбе с разумом и Беккер с ужасом осознает, что в этом крепком теле с каждой треклятой секундой сил не остается выбраться из цепких лап отвратительного желания разбить в дребезги психику своего покорного мальчика.

Должно быть, Логан уже давно сам себе сломал психику, от чего возмещал на молодых телах свою обиду на жизнь. Ведь каким другим способом в этой грешной душе затаился тигр, жаждущий избить невинную жертву, которая готова вылизывать кровь с кровожадной пасти, имеющую возможность в любой момент порвать ее на части? Но то, что появилось в черных очах дальше просто не поддавалось описанию. Раскаяние. Жалость. Неужели что-то в голове безумца переключилось на человеческое, на нежное, на любящее? Карие глаза Нильса теперь изучали черты лица Логана, забывая просить о пощаде и высматривая в них отдаленные чувства.

«Я люблю тебя...» — шептали ему мысли, искренние и открытые, но такие по всей своей моральной сути больные. Как можно любить такого заносчивого деспота, жаждущего его боли?

Что-то жалкое в душе Беккера отчаянно пыталось оправдать своего властелина, своего ненасытного безумного любовника. И это получалось, пока он не увидел реакцию Риццо на его слова о рыжеволосой спутнице. Беккер вовремя осознал, что свирепые звери Логана вновь начали рваться наружу недержаной толпой. Будто окровавленный кусок им бросили или слабую особь, которую они норовили разорвать в клочья. Девушка. Прекрасное слабое создание, которую душа лежит согревать в своих крепких объятиях. Этот фетиш был отнюдь не страстью Логана. Ему нужны были мальчики, красивые, изящные юноши, готовые вылизать каждый сантиметр его мужского тела, а параллельно нежно нашептывать слова из ряда «Мой господин» или «Папочка». Риццо был королем, но в стране мужчин, где он был самым желанным, самым горячим.

Но знал ли он, как смотрят на него представительницы прекрасного пола? Беккер даже на улице, не раз стоя рядом с Логаном Риццо, видел, как девушки, ранее горевшие громким разговором на эмоциях, невольно замолкали, давая своим пестрым глазкам осмотреть молодого мужчину со всех сторон, проходя мимо. О, он был желан, желан отчаянно и сильно любой девушкой этого города, ведь он как минимум был чертовски красив, обаятелен и холоден, а холод был отдельным искусством для девушек в мужчинах.

Беккер видел, как их взгляды были направлены только на Логана. Глухонемой парень никого не интересовал. На фоне Риццо Нильс был лишь тихим неудачником, не стоящим внимания женщин. Но нет. Логан сейчас грел постель не женщины. Он вспыхивал адским пламенем ярости, увидев одно упоминание о девушке, он выпускал ярость с поводка. Он не любит женщин. Ему нужны мальчишки, такие, как Беккер. От этого осознания сердце Беккера пропустило удар. Ведь он тоже был ему нужен... до больного беспамятства только он один. Логан Риццо. Кровожадный мошенник. Как сошлись звезды, как возлюбила Вселенная. Он рядом с ним. Благодать.

Не желая вкушать его злость снова, Беккер пытается сделать все возможное, чтобы остудить пыл мужчины. Он целует его тело, чувствуя, как тот расслабляется и тактильно понимая — он наслаждается. Но недолго продлилась эта сессия эйфории, ведь Логан догадался, чего хотел его подчиненный. Беккер встретился спиной с кроватью, выдохнув громко. Его щеки пылали пунцовой вуалью, ему было жарко, но губы его покрыты влажностью, но их хотелось увлажнять снова и снова. Беккер жадно облизывал свои губы. Теперь Нильс был заведен механизмом, который настраивал Риццо. Густая кровь прилила к его органу, приводя его вверх и ему становилось жутко стыдно за то, что он коснулся им пресса мужчины, когда тот склонился над ним. Беккер вжался бедрами в кровать, чтобы не задевать его и не подначивать себя опустошаться раньше времени. Беккер так хотел, чтобы Логан оставил в его теле сперму. Вся грудная клетка пронзалась играли приятной боли от чувств. Он был избытком самой сильной любви. Не хотелось, чтобы это когда-то заканчивалось.

Беккер видел, как желанные губы показывают ему какую-то речь, но разум уже не воспринимал его слова. Мальчишка обнял мужчину за скулы пальцами, пресыщаясь желанием подарить ему поцелуй обжигающими алыми устами. Как необъятна была эта любовь к нему. Нильс блаженно выдохнул, а после скользнул рукой по своему торсу, добравшись до своего органа, пытаясь не доставлять Риццо дискомфорт. Он так хотел, чтобы в этот раз не было больно, как в первый. Но Риццо, видимо, не намеревался делать ему приятно, он хотел удовлетвориться грубостью и сухостью. Нильс внезапно захотел почувствовать себя наполненным им до самых пределом, им одним, почувствовать его силу, сексуальную и непревзойденную. Нильс открыл уста, приблизившись к его губам. Он был ужасно пьян Логаном. Но Риццо выбрал удобный момент, чтобы вторгнуться в его тело.

Редакторские губы отпрянули от Логана, так их и не коснувшись. Нежные стоны боли проходились мелодией оргазма по легким, глотке, выходя в дыхательные пути. Его пах впускал мерзким трением мужское естество, твердое и сильное, пробирающееся все глубже и глубже ритмом отбойного молотка, не жалея его. Агония пронзила его тело. Медленнее. Так хотелось, чтобы это было чуть медленнее. Нильс чувствовал аморальность этого контакта, когда осознал, что мягче Логан не умел, но губы Беккера помнили жалкое и бесполезное движение, которое выпрашивало:

«Мягче, мягче, мягче,» — движение его губ повторяли это, а Логан мог слышать неразборчивый шепот, в котором не было слов.

Но звонче с уст редакторского мальчика лились стоны, громкие, жалобные и умоляющие. Стоны превращались в крики в болезненные моменты, когда мужской член заполнял все внутри него. Нильс запрокинул голову назад, начал стонать так, будто слезы могли выйти из его глаз уже в ту же секунду. Беккер не помнил, когда все это закончилось, все происходящее далее было как в каком-то странном сне, который удалось вспомнить лишь частично. Но в оконные рамы пробирался лунный свет, а костер облучал с противоположной стороны оранжевыми цветами. Нильс лежал, положив голову на грудь Логану, обнимая его за торс, будто боялся, что и в этот раз тот исчезнет среди ночи или под утро. Их тела были прикрыты одеялом по пояс. Беккер заметил на краю кровать проклятый ремень, он одним движением ноги сбросил оружие пыток с постели. Нильс продолжил слушать равномерное дыхание мужчины. А после все же подумал, вдруг они больше не увидятся.

Беккер приподнял голову, а после наклонился к его груди, оставив нежный невесомый поцелуй в области его ключицы. Нильс поднял взгляд к глазам самого прекрасного мужчины, которого он когда-либо встречал. Какое-то время он просто лежал так, на животе, оперевшись локтями о кровать и смотрел на него, как тот затягивался сигаретой, которую он тоже хотел поглощать, поглощать вместе с ним, но после решил выдать вопрос, что мучает его уже очень давно:

— «Почему тебе не нравятся поцелуи?» — вдруг показали его аккуратно болезненные худые руки в коротких жестах.

Они никогда не говорили о чем-то личном, они в целом никогда не говорили по душам как свойственно обычным людям, обычным друзьям, партнерам... Беккер вдруг осознал, что Риццо мог просто не ответить. Он имеет на это право. Нильс грустно опустил глаза на его губы, мечтательно и грустно. В своих непозволительных эротических мечтах Беккер представлял, как эти мужские холодные уста падут к его поясу и удовлетворят орально, своего мальчика, который делал все для его удовольствия. Риццо захочет его оргазма в свой рот сам. Беккер приоткрыл рот, сгорая от стыда при таких мыслях. Он на время даже забыл свой вопрос, мечтая об этих губах, которые были непозволительно близко к нему, но отвратительно запрещены для касания.

Логан

Неудержимое желание почувствовать, как ноет младое тело, как поднимаются ключицы от жалостливой попытки вздохнуть свободнее, медленно и пугающе сменялось неизведанным ранее чувством искренней жалости, невыносимым стыдом. Как будто всё существо Нильса Беккера имело сильнейшее влияние на каждую мысль, на каждую чертову эмоцию Риццо. Больная фантазия рвалась наружу, а берущаяся из неоткуда, казалось, совесть прятала ее обратно, в самую глубину извращенной души. Ему в самом деле было жалко бедного мальчика с ограниченными возможностями, о которых Логан беспечно забывал, когда проникался жаждой причинить ему адскую боль.

Перекрыть бы его дыхание во время проникновения на десять, двадцать, нет, тридцать секунд, пока его орган медленно, без смягчающего средства входил в него. Нанести бы ровно шесть ударов беспощадным ремнем по гладкой юношеской груди, пока с его пухлых губ срывались тонкие стоны мольбы. О да, вот она, излюбленная власть, которая заряжала его сильнее виагры.

Однако каждое подобное представление сопровождалось удушающим ощущением отвратительной черствости, страшного маньячества и презираемого безрассудства, на которые ему внезапно стало не всё равно. Ему не было плевать, плакал ли Нильс или же был счастлив, стонет он или смеется, понимает он его или же только пытается, боится или доверяет. Логан смотрел в эти глаза, и еще никогда в своей жизни ему не хотелось извиниться перед кем-то за намерение удовлетворить свои позорные потребности.

Пусть Нильс не показывает ему жесты, гласящие о том, что у него есть девушка, пусть ни одна женщина не вмешивается в их взаимодействие. Где угодно, как угодно пусть упоминаются представительницы прекрасного пола, но только не в постели, когда они оба были друг перед другом так уязвимы, и Логан готов был взять его прямо сейчас. Он хотел, чтобы сейчас здесь были только он и Нильс Беккер, его обнаженность, его покорный и наивный взор, в котором отчетливо Риццо читал готовность снова испытать боль слияния.

Ясно ощущая, как возбужден уже был его мальчишка, Логан слабо улыбнулся и от касания органа Нильса его самого толкнуло в омут желанной страсти. Он громко и несдержанно вздохнул, на счастливое мгновение забывая о том, что стыдился перед Нильсом своего поведения. И этот его вздох был странным сочетанием, могло показаться, что Риццо раздражался от нетерпения, но на самом деле в этом властном дыхании содержалось обожествление тела Нильса. Он действительно находил в этом парне личную религию, свою веру. То была вера в прекрасное, вера в истинное искушение, которое дарил ему вид напрягающихся бедер Беккера, пока тот застенчиво пытался спрятать свое возбуждение. О Дьявол, как же Логана возбуждала эта чертова уязвимость писательского мальчика, когда он мог свободно взять его орган в крепкую хватку, когда тот пытался усмирить свое несдержанное, неконтролируемое сексуальное желание, но, бедняжка, не мог, когда он облизывал свои губы, не зная, куда деть свой стыд, который переполнял его всего.

– Только не кончай, малыш, – попросил Логан расслабленно, обвивая пальцами грубой тактильности каменеющий орган Нильса, не сводя пронзительного взора с этих кофейных невинных глаз. А потом он освободил его, чтобы проникнуть.

И каждый толчок сопровождался его отрывистым дыханием, Логан жмурился и входил в Нильса грубее, грубее и грубее. Быстрее. Быстрее. Только этого он хотел, только этого желал. Ему как будто хотелось довести Нильса до болевого шока. Он не умел заботиться о партнере в постели, в его вечных контактах был только он и его желание удовлетвориться. И теперь всё, казалось, было намного сложнее. Ведь ему было совсем не плевать, что чувствует Нильс, комфортно ему или же он страдает, находясь под ним и принимая его в себя. И стоны, как единственный звук, который мог сходить с немых уст, напоминали о том, как непомерно жесток был Логан. Однако, когда в теле жила жизненная потребность кончить в юное, бедное, поистине несчастное тело, никакая забота не могла прорваться сквозь преграду неизмеримой страсти.

На какой-то момент Логану померещилось, что Нильс намеревался поцеловать его, когда глупый мальчишка приложил ладони к его скулам. «Снова ты забываешься», – подумал Риццо с опасением, хотя на самом деле он тоже был не в себе. Они оба совершали поступки, лишенные логического объяснения, тому сладкой виной была страсть, сексуальное влечение друг к другу.

Но Нильс так стонал... Эти стоны были настолько жалобными, что Логан получал удовольствие, в сотни раз превышающее уровень его удовлетворенности от секса с другими мальчиками, которых он, причем, мог и избивать со всей своей силой. А Беккер мог довести его до пика одним жаром своего тела, одними стонами адских мук, одним своим стеснением реакции собственного организма. Логан продолжал входить и входить, опаляя несдержанным дыханием его кожу, восхваляя каждый сантиметр ее поверхности. Нильс будет его сикстинской мадонной, смотря на которую людям хотелось молиться на нее. Так же Логан жаждал возыметь Нильса как нечто способное взойти на небеса, ему хотелось взять его и почувствовать себя тем, кому отпустили все его грехи, ведь просто быть с Нильсом в одной постели уже являлось божественной благодатью. Настолько сильно глухонемой парень его возбуждал.

– Più forte, più forte, urla più forte! * – повторял Логан в приступе безумной страсти. Ему хотелось, чтобы эти стоны Нильса не сходили на нет, чтобы они лились и заполняли все помещение, чтобы они звучали в его голове постоянно, порождая оргазм.

Он не мог уже точно сказать, когда они легли в постели, укрывшись вдвоем одним одеялом, но Логан никогда не забудет, как наполнил любимое тело стонущего мальчика своим семенем, как из горла вырывался блаженный, напряженный стон экстаза, как держал он его за пояс крепко, дабы не дать отстраниться, пока он кончал. Риццо возымел наикрепчайшее желание стать самой что ни на есть частью существа Беккера, и сделал это.

Кончики его пальцев мягко рисовали случайные узоры вдоль позвоночника Нильса, пока редактор обнимал его за пояс и наверняка чувствовал, как бьется его сердце. Быть может, лишенный слуха парень мог ощущениями понимать, что так чувствуется сердцебиение...

Когда влажные губы Нильса оставили у ключицы мягкий поцелуй, он напрягся немного, а потом сделал еще одну затяжку, глубже и беспощаднее, ведь от нее в голову дало никотиновым ударом, и он прикрыл глаза на миг, плавно выпуская дым через рот. Логан неохотно взглянул на Нильса, потому что предвидел, что тот мог спросить его. Он взглянул на него устало и немного мрачно, все еще поглаживая его по спине, пока тот лежал на животе. Слишком сложно было объяснить ему это, слишком тяжело начать, поэтому, чтобы собраться с мыслями, Риццо вдохнул еще раз, а потом с удивительной осторожностью большим пальцем коснулся его нижней губы, раскрыл его рот, чтобы дать ему сигарету, а когда она оказалась у Беккера, он удовлетворенно посмотрел на него.

– «Моя мать считала поцелуи проявлением слабости, ее они сильно раздражали. Я так и не смог понять, что случилось в ее жизни такого, что она терпеть не может любые поцелуи. И каждый раз, когда она целовала меня, после этого больно била, потому что злилась на себя, что не сдержалась», – обернул Логан эти слова в несколько жестов, иногда чуть останавливаясь, вспоминая каждое слово и выражение в сурдо языке. – «И когда я целую кого-то или, что еще хуже, меня целуют, то нервы сдают, я чувствую, что должен получить по заслугам», – показал Риццо, нахмурившись, отведя в сторону глаза с некоторым тяжелым чувством на душе. – Так что я лучше не стану нарушать правила, – произнес он уже вслух, смотря в его глаза смиренно, ожидая от Нильса совершенно любую реакцию. Парень не обязан был понимать его, но почему-то именно сейчас он готов был поделиться с ним этим. В постели... в обнаженном состоянии оголяются и чувства.

– «Лучше ты скажи мне. У тебя правда девушка есть?» –неохотно показал Логан, нахмурив брови чуть сильнее, вновь заведя ладонь назад, к его спине, дабы вновь погладить его, спустившись плавно под одеяло, находя его ягодицы, наполняя грудь воздухом, смешанным с горьким сигаретным дымом.

(* Громче, громче, кричи громче!)

Нильс

Порождает ли любовь невыносимую боль? Этим вопросом задавалась юная и неопытная душа в нежном альянсе с молодым и невинным телом, так нещадно изуродованное худобой и вымотанностью будних рабочих дней. Как долго и как много эта телесная оболочка может пропускать в себя твердую плоть, позволяя себе чувствовать агонию грубости тела мужчины? Логан и раньше обещал быть нежным, все сделать аккуратно и заботливо, но это были лишь слова, лишь жесты, которыми управлял разум, еще рациональный и холодный, но это была лишь пыль в глаза. Риццо даже не собирался сбавлять привычный темп, не пытался смягчить железное проникновение. В его органе было сконцентрировано все то самое стальное возбуждение, которое рвалось быть удовлетворенным, исчезнуть, уступить место оргазму. Узкие стенки юношеского заднего прохода пропускали, расширяясь, пропускали мужской орган. Разве будет Логан жертвовать своим удовлетворением ради сохранности юного тела, которое ему сами и предоставили, добровольно и самоотверженно? Ответ был очевиден.

А Нильс снова утопал в наивности, самой обманчивой и противной, которая порождала в его глупом разуме мысль, что Риццо тоже любит и любит страстно, только по-своему, но ради этой любви, которую он проявляет своеобразно, он может сделать это нежно. Обесчестить в третий раз их порочного контакта, но аккуратно, ласками целуя его в любые доступные для него участки его хрупкого тела, поглаживая по шее и груди, он плавностью движением войдет между его бедер и сделает все возможное, чтобы его мальчик почувствовал боль через призму его мужской нежности.

Нет, этого не произошло. В Риццо таились голодные звери и он не щадил тело, не щадил свой подарок, что был ему вручен. Нильс чувствовал, как стонал, как разрывало до крови его горло, но на этот раз он не плакал. Удовольствия было крайне мало, чтобы воспринять это слияние за любовное уединение. Его скорее имели, да так грубо, что он почувствовал себя овечкой, которую решил оплодотворить волк. Однако, что действительно могло вывести его на тропу удовлетворения, так это постыдные действия этих рук... О, Нильс так ненавидел эти руки, которые пробирались по его телу к самым уязвимым местам так безнаказанно, что ему казалось, что у Риццо власти над его телом больше, чем у него самого. Беккер с мольбой застонал, когда Логан освободил его член от его ладони и обвил его своими пальцами. Нильс чувствовал, как все его нутро, душа и рациональность каким-то магическим образом заключились в этом стержне, который теперь был под контролем у Риццо. Зачем он это делает? Он догадывается, что если он возьмет в свою ладонь его достоинство, то сможет сделать с ним все, что угодно? Кажется, Риццо знает о Нильсе слишком много. Беккер жалобно молит движениями рук по его груди, не делать ничего с его органом, иначе он сведет его с ума и семяизвержение наступит раньше необходимого. Беккер искусал губы до крови.

«Черт возьми, прекрати это делать, я сейчас сойду с ума,» — переживал Беккер, а ведь так сладостны были его касания и сталь хватки, действия Логана будто твердили редакторскому мальчику: «Ты мой, ты в моей власти.» И видит Бог, Беккер этому не противился!

Беккер позволил себе на секунду помечтать о том, как эти пальцы однажды удовлетворят его, сделав то, что он обычно делал себе сам в горячей душевой кабине или в ванной, окутанный обжигающей водой. Нильс не раз представлял, как темп его руки будет не менее грубым, как его проникновение в его тело, как он кончит, а тот не будет отпускать его, доведет его до безумия одними лишь движениями своей руки. Способен ли Риццо на это? Или это выше его достоинства как мужчины, который привык, что удовлетворяют его, а не он кого-то? Входит ли в его фетиши удовлетворить рукой своих мальчиков?

Риццо твердил ему не кончать раньше него, он отдал ему приказ, который Беккер был обязан исполнить любой ценой. Но в карих глазах сверкнул страх. Нильс еще не знал, что выполнить это было гораздо легче, чем в первый раз, ведь это слияние скорее приносило агонию, чем удовлетворение. Беккер откинул голову назад и с каждым толчком Риццо в его тело он издавал жалобный стон, более дрожащий и отрывистый, чем предыдущий. Но это явно было по нраву сиэтловскому обольстителю, он что-то твердил, благо Беккер успевал открывать глаза в тот момент, когда губы мужчины изображали слова. Кажется, это снова был итальянский, который ему было не дано понять.

Но в эту ночь, как того и желал сам Риццо, Нильс не кончил, теперь оставалось только жадным взглядом требовать от мужчины фистинга, однако тот явно не был настроен на подобные ласки, когда курил и наслаждался опустошенностью своего естества. Тем временем Беккер чувствовал вязкое белое содержимое Логана между бедер, так жаждалось, чтобы Риццо слизал сперму с него, однако это лишь мысли и желания, которые никогда не будут переданы Логану. Нильс кусал губы, наблюдая за мужчиной, к которому ему желалось ластиться как кошка. Беккер просто наслаждался тем фактом, что Логан удовлетворился. Его состояние умиротворения было для него наградой, муки были не напрасными. Риццо удовлетворен.

Нильс с наслаждением принимал его легкие поглаживания по своей спине, не спуская с него внимательного взгляда зависимости. Беккер покорно принимает сигарету в свои уста, без помощи рук затягивается, принимаясь наблюдать за медленными движениями рук мужчины, когда тот пытался изложить ответ на вопрос. Беккер начал грустно наблюдать за мужчиной. Когда мать воздействует на своего ребенка так, что во взрослом возрасте он начинает вырабатывать себе строгие табу, это отвратительно и жестоко. Беккер недовольно нахмурился, а после этот взгляд сменился грустным разочарованием. Этот призрак прошлого теперь лишает Нильса банального удовольствия близости губ любимого мужчины. Это было чертовски несправедливо. Он опускает глаза, а после снова смотрит на него, выдыхая сквозь легкий жест приоткрытых губ серый дым.

— «Я не сделаю тебе больно, обещаю,» — признался Нильс жестами, а после слегка приблизился к нему, взяв сигарету в руку. — «Поцелуй меня,» — попросил он тихо и забвенно, совершенно себя не контролируя. — «Пожалуйста,» — показал он, посмотрев в его глаза с мольбой.

«Я люблю тебя,» — признавался он в который раз в своей голове и без особого рвения показать это в жестах самому Риццо.

Но далее Логан задает роковой вопрос. Беккер запомнил, какая у Риццо была реакция на его слова об Эстер. Тот не любил факт, что у него по всем правилам общества была девушка. Нильс параллельно почувствовал, как тот бесстыдно проходился по его телу ниже поясницы. Беккер приоткрыл рот, а после несколько раз слабо кивнул в ответ на его вопрос. Он не стал ему лгать, да и не особо хотелось. Беккер аккуратно передает сигарету губам Логана. Он все еще жаждал того, что Риццо его удовлетворит. Но сейчас, тот, видимо не был так настроен.

— «Она была моей бывшей девушкой, но с недавних пор, когда ты исчез и пропадал несколько дней, я решил, что мы больше не встретимся... И... Я не местный, ты прав. На днях она приехала меня навестить, и мы решили, что зря расстались, и должны вернуть все, что было между нами. Я тебя больше не ждал.» — наивная ложь, он всегда ждал Логана, всегда надеялся, что тот придет к нему, что ему не все равно, однако он наивно полагал, что он нужен Логану так же сильно, как он нуждался в нем.