Тьма из прошлого

АЛЕКС

Сквозь дрему прорвался звонкий смех — и я вздрогнул. Открыл глаза и почти сразу же зажмурился: солнце, как нож, врезалось в сетчатку, заставив вырваться невольный взрыв раздражения.

Чёрт.

Лицом в подушку, я искал в себе силы подняться. Распахнутое окно, уличный гул — всё это казалось чужим, ненужным шумом. В голову лезли образы: Мэри, исчезнувшая семь лет назад, и девочка с ореховыми глазами, чей голос всё ещё звенел в моей памяти. Я перерывал интернет, старые базы, вытрясал информацию из придурков — и всё тщетно. Как будто кто-то стёр её следы.

Если бы я не услышал этот голос — я бы поверил в призрак. Эта девчонка была её призраком. Её глаза — тот самый цвет, который невозможно спутать. Значит, я не зря вытряс информацию. Значит, это не просто совпадение.

Стены комнаты плотно сжимали мысли. Я встал, тяжёлый, будто в цепях, и побрёл на кухню за кофе. Хотелось простого — горячего глотка, который вернёт контакт с реальностью. Включил кофемашину, мысленно считал шаги — душ, спортивный костюм, пробежка в парке.

Звонок Дрейка сорвал утреннюю идиллию.

— Честно, его вызовы я боюсь, как огня, — проворчал я вслух, глядя на экран.— Дай что-то хорошее, — процедил я, слушая его: анонсировали игру, собираем спонсоров для авиабизнеса. Дрейк во главе. Отлично. Портить мне выходной с утра — любимое развлечение.

Я усмехнулся, отрезал:— Хорошо. Удачи с милой спонсоршей. До вечера.

Телефон молча лёг на стол. Ноша, которую я нёс уже много лет — как крест, как привычка самонаказания — давила сильнее, чем обычно. Мне не хотелось никуда идти, но привычка действовать сильнее усталости.

Допив кофе, я принял душ и вышел на улицу. Воздух бодрил. Парк рядом с домом тянулся зелёной лентой — нужно было заглянуть в школу, проверить слухи: главный инженер там работает, бывший секретарь отца — директор. Люди играют роли, которые им не принадлежат. Улыбнулся себе: можно написать книгу «Как учиться в школе под управлением мафиозной группировки».

На тропинке наткнулся на парня, который явно нервничал. Его самоуверенность растаяла под моим взглядом; он съёжился, избегая контакта.

— Алекс... неожиданно, — бормотал он, голос жалкий. — Просто проездом, решил развеяться.

Я приподнял бровь. Его слова звучали фальшиво. Демон в нём разглядел то, что другие старались спрятать: мотивация его была не прогулка.

— Развеяться? — наклонился я ближе, холодно. — В глухом месте? Либо ты вернулся к старым делам, либо тебя прислали.

Он закашлялся, слова путались. Любая ложь передо мной распадалась как стекло. Ужас парализовал его. Потом — попытка защититься:

— Нет, сам, я не работаю на него больше.

— Сомнительно, — отрезал я. — Передай хозяину, что я сам решу свои дела. И если понадобится — найду его сам.

В разговор вмешалась досада: «Зачем ты это делаешь? Уже прошло семь лет». Он пытался казаться смелым, но дрожал.

Ситуация накалялась. Одно его слово — «Хоуп», — и всё внутри меня сжалось. Я не мог терпеть, когда кто-то прикрывает чужую слабость. Когда он заговорил о душевных травмах, я рявкнул, взяв его за воротник: «Не твоя это задача». Взрыв гнева был почти автоматическим. Я — не врач, не наставник; мои счёты не платят лекарствами.

Шум шагов. Я отпустил его и обернулся. Женщина торопливо шла по парку, сумки в руках, улыбка до ушей.

— Милена, доброе утро, — проворковал я, делая вид, что мир не рушится.

Она улыбнулась ещё шире, но в её улыбке проскользнуло то, что всегда заставляло меня напрягаться: знание. Она знала многое.

— Город маленький, — начала она, подпирая сумки. — Всем известно, что та девушка вернулась. Но не просто так — по чьей-то воле.

Лёд в голосе. Я напрягся.

— По чьей воле? — спросил я, и слово «Мэри» сдавило горло.

— Ты знаешь, милок, — она склонилась ближе, шёпот был хищным. — Ты был с ней. И помнишь, что случилось после. Она продала дочь.

Сердце будто остановилось. «Продала... девочку?» — это звучало как нож в грудь. Я хотел оспорить, не верить, но Милена не ошибалась часто.

— Кто... что ты говоришь? — выдавил я.

— Грязная правда, — ответила она. — Мэри задолжала не тем людям. Отдала девчонку в «хорошие руки». Но руки эти были не так чисты. Если Хоуп — её дочь, рано или поздно всё выйдет наружу. И ты не сможешь стоять в стороне.

Её слова сыпались, как осенние листья. Я стоял, ощущая, как внутри что-то лопается и начинает заново гореть — вина, злость, любопытство и непонятное, диким магнитом тянущее меня туда, где эта девочка ходит под именем Хоуп.

— Если это расплата, — прошептал я, — то пусть идёт. Только не через неё.

Милена ухмыльнулась, оставила меня в поле света и тени. Я остался один, с рвущимся внутри штормом.

Вечером я сел за ноутбук. Старые газеты, заметки, архивы — и там, в мутных полосах, нашёл короткую запись: «Неизвестная женщина подозревается в торговле детьми. Девочка продана. Дело закрыто». Мэри. Сдавленный смех вырвался из меня — не радости, а горечи: так это и закончилось.

Чем больше я вглядывался в её старые фото, тем отчётливее видел её отражение в новом лице — в Хоуп. То же ореховое искрение в глазах, та же боль, но и что-то иное: живое, колющее. И вдруг в груди заполыхало нечто, что было ближе к охоте, чем к жалости. Я встал — не в силах сидеть. Звонок Дрейка — просил пробить архивы, пробить девчонку, недавно переехавшую. Мне нужно было знать.

— Зачем школьница? — спросил Дрейк.— Просто сделай, — отрезал я. — Мне нужно понять, кто она.

Я отключился и упал лицом в ладони. В голове смешалось долг, вина и притяжение, против которого я не находил аргументов. Мэри была моей слабостью. Хоуп — моей надеждой и искушением одновременно.

ХОУП

Утро ударило головной болью и пустотой. Тело болело от сна, мысли — от бессмысленности вставать. Но школа ждала: эта показная тишина, учителя с глазами безжизненными, запах дешёвого кофе и постоянный страх — всё это мне было знакомо.

Ника стояла на пороге — солнечная, как будто ветер играл с ней, а не с миром. Я ответила едва слышно:

— Привет.

Она улыбнулась, и мир опять показался чужим. По дороге я выплеснула ей накопившееся: «эта школа — ширма, и за ней творится что-то иное». Ника только кивнула, в её взгляде мелькнуло тревожное знание. Она знала больше. Я чувствовала это на коже.

Уроки шли, я пыталась слушать, но за каждым движением — тот взгляд. За дверью кто-то стоял. Должен был прийти директор. Никогда я не ощущала себя так уязвимой.

Когда ко мне подошёл мальчик и сказал, что директор просит меня — сердце затрещало в груди. Я сунула телефон Нике и шепнула: «Позвони». Она сделала это, дрожа.

Коридор пах сыростью. Я еле успела спросить «о чём речь?» — и меня схватили. Грубая ладонь на губах, мешок на голове, холод по коже — кошмар в реале. Голос: «Где она? Где Мэри?» — и удары.

Связанные руки, крики, удары — всё, как в дурном сне, но реальнее боли. Когда мешок соскользнул, свет швырнул в глаза. Я сидела на холодном полу, и мир разлетелся на осколки.

— Добрый вечер, — голос вошёл в комнату как приговор.

Он был в чёрной рубашке, и его появление обрезало воздух. Алекс. Он смотрел не на остальных — он смотрел на меня, и в его взгляде было не просто любопытство. Было проклятие, которое прожигало до костей.

— Как — ты тут? — выдавила я, но он промолчал. Только взглянул, как будто моя просьба была лишней. Я назвала Нику, надеясь на спасение. Один из похитителей хрипло захихикал: «Знакомое лицо. Где её мамаша? Или хочешь, чтобы мы ей показали, как ломают память?»

Имя Мэри падало на меня, как мокрый камень. Я ничего не знала. Ноль. Пустота. Они пытались сорвать с меня память, вытянуть имя, номер, след. Я слышала их фразы — «где Мэри?» — и чувствовала, как пустота внутри меня становится глубже с каждым криком.

Алекс двинулся. Без театрики — шаг, и пространство вокруг него стало плотнее. Он бил не для удовольствия, он бил с целью — как хирург. Мысли его были направлены не на бандитов, а в прошлое: каждый удар — отплата. Дерек держал их, расчётливый, без жалости.

Кто-то из нападавших, дрожащим голосом, сорвался на попытку выяснить: «Ты был с ней? С Мэри?» Это прозвучало как выстрел в пустую комнату. Алекс застыл, горечь в голосе была как приговор:

— Она использовала меня. Я думал, что это мы. Она играла мной. Она продала то, что не её».

Его слова были больше, чем объяснение — это было признание. Для меня же они стали сетью нитей, которые можно было распутать, но я не знала, с чего начать.

— Почему вы спрашиваете про Мэри? — спросила я, и в голосе дрожала надежда на ответ. — Кем она вам была? Почему все знают её имя?

Алекс наклонился, так близко, что я чувствовала его дыхание тёплым и тяжёлым. В его глазах — лёд с тлеющей искрой.

— Ты похожа на неё, — сказал он тихо. — Не просто внешне. Проекция. В каждом твоём движении я вижу её хитрость. И это заставляет меня бояться. Я не хочу её тенью в тебе.

Дрейк вмешался ровно и твердо: «Она ничего не помнит. Но если она — ключ, нам нужно понять, кто его держит». Один из побитых взглянул на меня, как на билет, который не хватило продать:

— Ты — её дочь. Твои корни — в грязи. Люди платят за такую правду. Ты — билет. Ты — ключ.

Ключ. Билет. Слова холодили так, что я не понимала, где я, кем я. Что со мной сделали? Кому я принадлежу?

Алекс стоял рядом — война внутри него читалась в каждом вздохе. Он ненавидел Мэри за то, что она с ним сделала; он боялся её в мне; он защищал меня не из любви, а потому что не мог позволить её хитрости воскреснуть. Его защита была резкой, как нож; в ней просвечивало искупление.

— Мы уходим, — сказал он ровно. — Ты пойдёшь с нами, пока не решим, что делать. И будешь говорить, когда придёт время. Пока — молчи.

Я встала, ноги будто ватные. Холод вечера обжигал лицо. Небо над головой было злым. Ветер шептал новые вопросы: кто продал Мэри? Кому я принадлежу? И почему тот, кто ненавидит её, выбрал меня — защитить или уничтожить, если проекция окажется сильнее, чем он думает?

Ночью мы сидели на скамейке. Ника молчала, глаза её были мокрыми. «Она продала тебя», — прошептала она. «Он спал с ней».

— Ты знала? — спросила я.

— Я не могу сказать, — ответила она. — Это опасно. Я позвала их, потому что не знала, к кому обратиться.

— Не в полицию, не учителю — бандитам? — я не скрыла удивления.

— Я не могла иначе, — прошептала она. — Они знают. И они могут помочь.

В груди бурлило. Страх, злость, отчаяние смешались в один коктейль. Я собралась идти в клуб — туда, где собирались те, кто держал ответы.

---

Клуб бил басами по телу, свет прожекторов резал глаза, дым и пот сгущали воздух. Я стояла посреди зала — и казалось, что все смотрят только на меня. Хриплый голос: «Кукла, потерялась?»

Трое подошли ближе. Один — с каменным лицом, другой жевал жвачку и ухмылялся, третий — просто наблюдал, глаза стеклянные. Они не хотели, чтобы я была здесь.

— Пусти, — прошептала я, и голос дрожал.

Один из них взял меня за подбородок, пальцы — как сталь:— Клуб не для девочек вроде тебя. Здесь платят за правду. Иногда — кровью.

Провёл пальцем по шее — холодное кольцо укусило кожу; в груди застучал барабан. Но тьма у входа отступила, когда он появился. Не кричал — шёл. Алекс в чёрной рубашке, с воротом, чуть распахнутым, и взглядом, от которого кровь стыла в венах.

— Отпусти, — сказал он тихо, и этого хватило. Мужчина отпрыгнул, как от пламени. Дерек рядом был настороже.

— Не стоит, — прошептал Дрейк. — Это их территория.

— Уже нет, — ответил он, и его усмешка резала. — Что ты тут делаешь?

— Я пришла за правдой, — сказал я. — О Мэри. О том, почему все шепчутся, когда я прохожу мимо.

Алекс прищурился. Взгляд промелькнул болью, быстро подавленной:— Правда — хуже яда, Хоуп. Ты не готова.

— Ошибаешься, — шагнула я ближе. — Я уже слышала достаточно. Что ты был с ней. Что дочь ее - я, продана.

Толпа застыла, даже музыка где-то на секунду потухла. Алекс приблизился, тень его накрыла меня целиком. Он взял моё запястье, притянул ближе — до боли.

— Не говори того, чего не понимаешь, — прошептал он.

— Тогда объясни! — закричала я. — Кто я для тебя? Почему они называют меня её копией? Почему ты смотришь, будто видишь призрак?

Он молчал. Его пальцы сжали сильнее. Взгляд был смесью ярости и страсти — пугающей и притягательной одновременно.

— Она думала, что сможет меня разрушить, — сказал он тихо, почти в ухо. — А теперь ты пришла на её место. И, возможно, уже играешь ту же роль.

— Я не она, — прошептала я, холод пробежал по спине.

— Нет, — усмехнулся он, — ты хуже. Потому что я не хочу тебя отпускать.

Он отпустил меня, но шагнул ближе, и наши дыхания смешались. В нём было всё — угроза и притяжение, от которого невозможно оторваться.

Дрейк тихо вмешался:— Она узнает всё рано или поздно. И это тебя уничтожит.

— Может быть, — ответил он, не отводя взгляда. — Но иногда погибнуть проще, чем снова начать чувствовать.

Слова висели, как заклинание. Я стояла перед демоном, рождённым из чужой любви и собственной крови, и в груди бился новый вызов. Я знала: игра только началась.