Глава 6

Одеяло было грубым, колючим, но за ночь оно нагрелось от печки и теперь хранило остатки тепла, как зверёк, свернувшийся в углу. Иллария не сразу открыла глаза – она лежала, слушая тишину, и пыталась понять, что в этой тишине было не так. А потом поняла: его дыхания не было слышно. Того ровного, медленного, почти неслышного дыхания, которое она вчера, засыпая, невольно отмечала как признак того, что она здесь не одна. Теперь его не было. Хижина была пуста.

Она отбросила одеяло и села. Пол был холодным, дощатым, с щелями, в которые забивался мелкий мусор – сухие листья, кусочки коры, какая-то труха. Она поёжилась, но не от холода – от сырости, которая, казалось, пропитывала здесь всё: стены, воздух, одежду, даже мысли. Утро в Ладаре ничем не отличалось от вечера – тот же серый, разбавленный туманом свет, та же тишина за окнами, тот же запах старого дерева и плесени.

Она огляделась. Кровать Ренара была пуста. Не просто пуста – застелена так, будто на ней никто никогда не спал. Серое одеяло натянуто ровно, без единой складки, подушка взбита и поставлена ровно по центру, край простыни подвёрнут под матрас с такой аккуратностью, будто это делал не человек, а машина. Иллария хмыкнула. Она уже начинала привыкать к его странностям, но каждый раз это вызывало у неё тихое изумление. Человек жил в заброшенной хижине на краю леса, без водопровода, без электричества, с печкой-буржуйкой и кружкой на всё про всё – и при этом заправлял кровать, как в дорогом отеле. Это было почти трогательно. И одновременно жутковато. Сколько контроля должно быть внутри человека, чтобы даже здесь, в глуши, в полном одиночестве, он не позволял себе оставить одеяло скомканным?

Она поднялась, потянулась, разминая затёкшие мышцы. Тело ныло – вчерашний день выдался долгим и тяжёлым. Сначала дорога в город, потом больница, потом странный дом с иконами и старухой, которая дала ей эту рубаху и браслет, потом истерика той женщины на улице, обвинения в воровстве, побег, долгий путь обратно через лес. И потом – он. Его лицо, когда он вошёл в хижину и увидел её здесь. Его глаза, расширенные от неожиданности. Его холодный, колючий голос. И разговор, который закончился ничем.

Она сложила своё одеяло – не так идеально, как он своё, но стараясь, чтобы получилось аккуратно. Положила его на сундук у печки, туда, где оно не будет мешаться. Потом прошлась по комнате, поправляя то, что заметила ещё вчера: кружку на столе перевернула вверх дном, чтобы не набиралась пыль, дрова у печки подровняла, смахнула в угол сухие листья. Она не знала, зачем это делает. Просто порядок успокаивал. Создавал иллюзию, что она контролирует хоть что-то в жизни, в которой контроля у неё не было совсем.

Ренара в хижине не было. Она это поняла, ещё не открывая глаз, – по тишине. По особому качеству тишины, которое появляется, когда остаёшься одна. Не угрожающему, не гнетущему, а просто... пустому. Он ушёл, не разбудив её, не сказав ни слова, не оставив записки. Может быть, ушёл по делам. Может быть, просто не хотел видеть её, когда она проснётся. Она не знала, что из этого правда, и не стала гадать. Гадать о Ренаре было всё равно что гадать о погоде – можно предположить, но не угадаешь.

Она выглянула в окно, отдёрнув край мешковины. Поляна тонула в сером утреннем тумане, трава блестела от росы, лес стоял чёрной стеной. Никакого движения. Никаких следов на мокрой траве – он, должно быть, ушёл давно, ещё затемно. Иллария отпустила мешковину и повернулась к столу.

И замерла.

Вчера вечером на столе лежала тонкая папка. Теперь там громоздилась целая гора бумаг. Новая, картонная папка с тканевыми завязками, на обложке – аккуратная наклейка с надписью «Ладарь», выведенной тем же твёрдым, убористым почерком, который она уже видела. Несколько отдельных листов, исписанных мелко-мелко, строчка за строчкой. И маленький серебристый диктофон – плоский, гладкий, с единственной кнопкой на боку и погасшим красным огоньком.

Она подошла ближе. На мгновение ей стало неловко – это были чужие вещи, и она не имела права их трогать. Но он оставил их прямо на столе. На виду. Не спрятал, не убрал в ящик, не запер. Может быть, просто забыл. Может быть, не ожидал, что она проснётся и увидит. А может быть, ему было всё равно. Так или иначе, бумаги лежали перед ней, и она взяла верхний лист.

Почерк был аккуратным, но очень мелким, и ей пришлось подойти к окну, чтобы разобрать слова. Она поднесла лист ближе к свету, прищурилась – и нахмурилась. Слова были незнакомыми. Не просто сложные термины или непривычные фамилии – совсем другой язык. Длинные, витиеватые слова с множеством гласных, какие-то надстрочные знаки, которых она никогда не видела, странные окончания. Она перевернула лист, взяла другой – то же самое. Мелькали отдельные вкрапления знакомых слов, – но почти всё остальное тонуло в сплошной массе непонятного текста. В углу одного из листов был приклеен жёлтый стикер с надписью – тоже на незнакомом языке, ещё более длинной, ещё более сложной.

Она взяла диктофон. Повертела в руках – маленький, лёгкий, почти невесомый. Нажала кнопку на боку. Ничего. Нажала ещё раз – загорелся красный огонёк. Она нажимала снова и снова, пытаясь понять, как включить воспроизведение, но диктофон молчал. То ли она делала что-то не так, то ли записи были спрятаны где-то внутри этого крошечного устройства, куда ей было не добраться. Она вздохнула и положила его обратно на стол.

Внутри росло странное, неприятное чувство – смесь любопытства и тревоги. Эти бумаги, этот диктофон, этот незнакомый язык – всё это было не просто рабочими заметками. Здесь было что-то важное. Что-то, из-за чего он приехал в Ладарь и жил теперь в заброшенной хижине на краю леса. И что-то, что, возможно, имело отношение к ней.

Она не могла прочитать написанное. Но она могла заставить его прочитать. Он обещал вчера, что ответит на её вопросы. Правда, он также сказал, что она не должна здесь находиться, и явно был не в восторге от её общества. Но бумаги лежали на столе, он ушёл, не предупредив её, и она имела право знать, что здесь происходит. По крайней мере, она так считала.

Она взяла папку, взяла несколько листов, рассыпанных по столу, прижала их к груди и направилась к двери. Башмаки, выданные старухой, стояли у порога – грязные, стоптанные, с обрывками верёвок вместо шнурков. Она натянула их на босые ноги, затянула потуже и вышла на поляну.

Утро встретило её всё той же сыростью, всё тем же туманом, который теперь, после ночи, стал чуть прозрачнее, но не исчез. Трава под ногами была мокрой, с неё срывались тяжёлые капли и падали на башмаки, на подол рубахи, на голые щиколотки. Лес вокруг стоял тёмный, молчаливый, и только где-то в глубине, едва слышно, перекликались утренние птицы.

Ренара нигде не было видно. Поляна пустовала. Тропа, ведущая в город, терялась в тумане, и идти туда одной ей не хотелось. Она постояла немного на крыльце, всматриваясь в серую дымку, потом спустилась по ступеням и медленно, не зная толком, куда идёт, двинулась вниз по склону – туда, где, как ей помнилось, вчера они поднимались от города. Может быть, он пошёл туда. Может быть, она встретит его по дороге. А если нет – что ж, она найдёт его позже. В хижину он всё равно вернётся.

Тропа вела вниз, петляя между деревьями и зарослями папоротника. Земля под ногами была мягкой, пружинящей, пропитанной влагой насквозь. Идти было тяжело – башмаки скользили по мокрой хвое, несколько раз она едва не упала, хватаясь за стволы деревьев, но удерживалась и шла дальше. В одной руке она прижимала к груди папку и листы, другой раздвигала ветки. Хвоя цеплялась за волосы, капли срывались с листьев и падали за шиворот, но она не обращала внимания.

Лес постепенно редел, и впереди, между деревьями, показался просвет – не поляна, а что-то более открытое, залитое серым утренним светом. Она ускорила шаг, раздвинула последние ветки и вышла к озеру.

Оно было небольшим, почти круглым, с тёмной, неподвижной водой, в которой отражалось низкое серое небо и голые ветви склонившихся над берегом деревьев. Берега заросли камышом и осокой, кое-где из воды торчали замшелые коряги, похожие на спины спящих зверей. Над водой стелился лёгкий, прозрачный туман, и в этом тумане, в нескольких метрах от берега, стоял человек.

Ренар.

Он стоял по пояс в воде, спиной к ней, и вода стекала по его плечам, по лопаткам, по позвоночнику, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Он не замечал её – был занят собой: наклонился, зачерпнул воду ладонями, плеснул на лицо, провёл рукой по волосам, откидывая их назад. Утренний свет, разбавленный туманом, скользил по его фигуре, выхватывая детали: широкие плечи, узкие бёдра, длинные руки с выступающими венами, резкие линии лопаток, двигающиеся под кожей при каждом движении. Мышцы на спине перекатывались под бледной кожей, когда он поднимал руки, и вода струилась по ним, собираясь в капли на пояснице. Он не был худым – скорее, сухим, поджарым, как человек, который привык держать себя в форме, но не выставляет это напоказ.

Иллария не остановилась. Она не покраснела, не отвела взгляд, не замешкалась. Она пришла сюда с документами в руках и вопросами в голове, и то, что он стоял голым в озере, никак не меняло её планов. Она просто шагнула вперёд, прямо по гравию, и её шаги зашуршали по камням.

— Ренар.

Он замер. Не вздрогнул, не дёрнулся – просто замер на полуслове, с рукой, всё ещё занесённой к волосам. Потом медленно, не спеша, обернулся. Вода колыхнулась вокруг него.

Первые пару секунд он просто смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то – не паника, не стыд, а скорее глубокое, почти философское недоумение, как у человека, который вышел утром на крыльцо и обнаружил там лося. Он не пытался прикрыться. Не нырял в воду по плечи. Просто стоял и смотрел, будто проверяя, не галлюцинация ли это.

— Вы серьёзно? — спросил он наконец. Голос был ровным, почти спокойным, только в самой глубине дрожала едва заметная нотка, которой она раньше не слышала.

— Вполне, — ответила она, показывая ему папку. — Вы оставили это на столе. Я ничего не поняла. Там другой язык. Вы должны мне перевести.

Он ничего не ответил. Несколько секунд он просто стоял, глядя на неё, а потом что-то в нём переключилось. Плечи, которые были чуть напряжены, развернулись. Подбородок приподнялся. Спина выпрямилась, и он перестал выглядеть человеком, которого застали врасплох. Он стоял в озере, по пояс в воде, мокрый, голый, но осанка его была такой, будто он вёл заседание совета директоров. Ни тени смущения. Ни попытки прикрыться. Только холодное, спокойное ожидание.

— Иллария, — произнёс он, и её имя прозвучало как что-то неизбежное. — Вы находитесь на берегу озера. Я нахожусь в воде. Без одежды. Это не лучшее время и место для разговора о документах.

— Я заметила, — ответила она, не отводя взгляда. — Но вы вчера бросили меня на улице. Сегодня ушли, не сказав ни слова. А в этих бумагах может быть написано что-то, что поможет мне понять, кто я и как здесь оказалась. Поэтому время и место меня устраивают.

Он чуть приподнял бровь – тот самый жест, который она уже начинала узнавать. Не раздражение. Скорее, отметка в уме: «принято к сведению».

— Я обещаю ответить на ваши вопросы, — сказал он. — Когда выйду из воды и оденусь. А сейчас вы вернётесь в дом и будете ждать меня там.

Она скрестила руки на груди поверх папки.

— Откуда мне знать, что вы не сбежите?

— Я не сбегаю, — ответил он ровно. — Мне некуда бежать. Это мой дом. По крайней мере, на ближайшие две недели. Идите.

Она смотрела на него ещё несколько секунд. Он не двигался. Вода доходила ему до пояса, с мокрых волос капало, по груди стекали капли, но он стоял абсолютно прямо и смотрел на неё с тем же выражением, с каким, наверное, смотрел на всех – холодно, отстранённо, оценивающе.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я буду ждать. Но если вы не придёте, я вернусь. С документами. И вам придётся разговаривать со мной прямо здесь.

— Я приду, — сказал он.

Она развернулась и пошла обратно по тропе. Шла ровно, не оборачиваясь, хотя чувствовала его взгляд между лопаток. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставила себя не ускорять шаг. Она получила обещание. Остальное – потом.

Хижина встретила её всё той же тишиной. Она вошла, положила папку обратно на стол, села на табурет и стала ждать. Минуты тянулись медленно, вязко. Она разглядывала свои руки, браслет на запястье, сухие листья в щелях пола. Думала о том, как он стоял в озере – сначала растерянный, потом собранный, как переключился за пару секунд из одного состояния в другое. Это было... странно. Она ожидала крика, возмущения, попыток вытолкать её с берега. А он просто стоял и смотрел. И это пугало больше, чем если бы он разозлился.

Наконец дверь открылась. Он вошёл – уже одетый, в тёмном свитере и брюках, с мокрыми, зачёсанными назад волосами, с которых ещё капала вода. Ботинки он держал в руке – видимо, надел уже на крыльце, чтобы не натащить грязи. Закрыл дверь, поставил ботинки к печке, прошёл к столу и сел напротив неё. Лицо спокойное, почти безразличное, но в глазах тлел холодный, раздражённый огонёк.

— Итак, — сказал он, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Спрашивайте.

Иллария подалась вперёд, положив ладони на стол.

— Что в этих документах? О чём они? Почему там язык, которого я не понимаю?

Он помолчал, глядя на неё. Потом взял со стола папку, раскрыл её, но не стал показывать ей – просто пролистал несколько страниц, будто освежая в памяти.

— Это мои рабочие заметки. Я частный детектив, который ищет пропавшего сотрудника моей фирмы. Ничего связанного с вами в моих документах нет.

— Почему там другой язык?

— Потому что я пишу на двух языках. Некоторые вещи проще формулировать на родном. Особенно если они касаются деликатных вопросов. Это старая привычка. Мои записи никто не должен читать, кроме меня.

— И что там написано? Конкретно.

Он вздохнул и потёр переносицу.

— Конкретно, режим дня человека которого я ищу. Расписание, которому он должен был следовать в этом месте.

Она долго смотрела на него. Он выдержал её взгляд, не моргнув.

— Вы врёте, — сказала она наконец.

Он закатил глаза – медленно, почти театрально, – и посмотрел на неё с приподнятой бровью.

— Прошу прощения?

— Вы врёте, — повторила она. — Я не знаю, в чём именно. Может быть, во всём. Может быть, только в чём-то одном. Но то, что вы говорите, – неправда. Или не вся правда. Я чувствую.

— Чувствуете, — повторил он. — Это аргумент, конечно. Не поспоришь.

— Вы можете сколько угодно издеваться. Но я знаю, что вы что-то скрываете. И рано или поздно я узнаю, что именно.

Он поднялся, взял папку, собрал рассыпанные по столу листы, аккуратно сложил их стопкой и убрал всё в ящик стола. Достал из-под свитера тонкую цепочку с маленьким ключом, запер ящик и убрал ключ обратно.

— Когда вы вспомните хоть что-то о себе, — сказал он, не глядя на неё, — тогда и будем говорить о том, кто кому врёт. А пока – не трогайте мои вещи. Это невежливо.

Он отошёл к печке и начал разжигать огонь. Иллария смотрела на его спину и думала о том, что он сказал. Он врал – она была уверена. Но доказательств не было. Только интуиция. Только странное чувство, которое не давало ей покоя.

                             ***

Огонь в печке разгорелся быстро – Ренар знал, как укладывать дрова, чтобы пламя занималось с первого раза. Он закрыл дверцу, выпрямился и потянулся к чайнику, стоявшему на краю плиты. Чайник был старым, эмалированным, с оббитым носиком и деревянной ручкой, почерневшей от времени. Воды оставалось ещё достаточно – он налил полную кружку, бросил туда щепотку заварки из жестяной банки, которая стояла на подоконнике, и поставил кружку на стол, рядом с лампой. Пар поднялся над ней, смешиваясь с запахом горящих дров и сырого дерева, и на мгновение в хижине стало почти уютно – настолько, насколько вообще может быть уютно в заброшенном доме на краю леса.

Иллария сидела на своём табурете у печки, подобрав ноги под себя и обхватив колени руками. Белая льняная рубаха, которую ей дала старуха, уже успела слегка помяться, но всё ещё выглядела опрятно. Браслет с аметистами поблёскивал на запястье в свете лампы. Она молча наблюдала за ним уже, наверное, с полчаса, и за это время ни один из них не проронил ни слова. Она смотрела, как он двигается по хижине – всё с той же выверенной, почти механической аккуратностью, – и думала о том, что он сказал. Частный детектив. Пропавший сотрудник. Расписание. Всё это звучало как ложь – гладкая, отрепетированная, но ложь. Она не знала, почему была так уверена. Просто чувствовала.

Ренар сел за стол, взял кружку обеими руками и сделал первый глоток. Чай был горьким, терпким – заварка, купленная у той же старухи, что сдала дом, была дешёвой и старой, но он уже привык. Потом он достал из кармана диктофон – тот самый серебристый, плоский, с единственной кнопкой на боку, – и, не глядя на неё, нажал кнопку воспроизведения. Он поднёс устройство к уху, прищурился, вслушиваясь, и сначала не услышал ничего, кроме шума. Шипение, треск, шорох – так бывает, когда микрофон трётся о ткань или когда кто-то неумело вертит устройство в руках. А потом, сквозь этот шум, прорвался звук – тихий, но отчётливый. Женский голос. Сначала шёпот: «...да что ж такое...», потом громче, раздражённее: «...ну давай же, включайся...», потом совсем злое, сквозь зубы: «...бесполезная хреновина...». И ещё несколько слов, которые она явно произнесла на выдохе, когда очередное нажатие на кнопку ни к чему не привело.

Ренар опустил диктофон и несколько секунд сидел неподвижно, глядя в стену. Потом медленно, очень медленно повернулся к ней. Лицо его было всё тем же – холодным, непроницаемым, – но в глазах горел тот самый раздражённый огонёк, который она уже видела сегодня утром, только теперь он стал ярче.

— Вы. Трогали. Диктофон. — Это был не вопрос. Он произнёс каждое слово отдельно, с расстановкой, как приговор.

Иллария замерла. Она сразу вспомнила – как взяла его в руки, как нажимала на кнопку раз, другой, третий, пытаясь понять, как включить воспроизведение. Тогда ей казалось, что она делает это тихо. Теперь, услышав запись, она поняла, что тихо не получилось.

— Да, — сказала она. Голос прозвучал ровно, без попытки оправдаться.

Он закрыл глаза и шумно выдохнул через нос. Когда он открыл их снова, в них читалось уже не раздражение – чистая, незамутнённая злость.

— Какого чёрта, Иллария? — он редко использовал её имя, и сейчас оно прозвучало как ругательство. — Я же, блядь, сказал вам – не трогайте мои вещи. Это что, так сложно понять? Диктофон – не игрушка. Это рабочий инструмент. Вы стёрли записи. Все. Там было четыре часа опросов, и теперь вместо них – ваше «ну давай же, включайся». Merde. Putain de bordel de merde. — Он перешёл на французский, и слова полились сплошным потоком – резкие, отрывистые, явно нецензурные. Иллария не понимала языка, но интонация была красноречивее любых слов.

— Я не знала, что он пишет, — сказала она ровно. — Я просто нажимала на кнопки. Он молчал. Я не думала, что...

— Вы не думали, — перебил он. — Это очевидно. Вы вообще редко думаете. Вы делаете. Хватаете. Идёте. Трогаете. Не задавая вопросов. Не думая о последствиях. — Он поднялся из-за стола, отодвинув кружку так резко, что чай плеснул через край. — Мне нужно было оставить вас там. В санатории. На бетонном полу. Было бы меньше проблем.

— Но вы не оставили, — напомнила она.

— И это было ошибкой, — отрезал он.

Он допил чай одним долгим глотком, поставил кружку на стол – аккуратно, потому что даже в ярости он не мог заставить себя грохнуть посудой, – и взял со спинки стула пальто. Надел его – сначала левый рукав, потом правый, – застегнул каждую пуговицу по очереди, сверху вниз, поправил воротник, одёрнул рукава. Потом взял сумку, стоявшую у ножки стола, проверил содержимое. Фонарь – на месте. Спички – в боковом кармане. Блокнот и карандаш – во внутреннем отделении. Складной нож – на своём месте, в чехле. Диктофон он сунул обратно в карман пальто, предварительно выключив и проверив, что красный огонёк погас.

Он закинул сумку на плечо и направился к двери.

— Вы куда? — спросила Иллария, поднимаясь с табурета.

Он не ответил. Даже не обернулся. Просто открыл дверь, вышел и закрыл её за собой – плотно, без хлопка, с той особой, ледяной аккуратностью, которая была хуже любого крика. Иллария осталась стоять посреди хижины, глядя на закрытую дверь. Внутри кипела смесь злости и досады. Опять. Опять он ушёл, не сказав ни слова, оставив её одну с вопросами, на которые она не могла найти ответов.

Она подошла к окну, отдёрнула мешковину. Его фигура удалялась через поляну – прямая спина, широкий шаг, тёмное пальто, развевающееся на ветру. Он шёл не в сторону города. Он шёл в другую сторону. Вверх по склону. Туда, где на холме, над лесом, стоял санаторий.

Санаторий встретил его всё той же тишиной, всё тем же запахом плесени, сырой штукатурки и старой карболки, который, казалось, въелся в эти стены навсегда. Ренар толкнул входную дверь – массивную, дубовую, с облупившейся краской и ржавыми петлями, – и она поддалась с тем же неохотным, низким скрипом, что и в прошлый раз. Он вошёл в вестибюль и на секунду остановился, давая глазам привыкнуть к темноте.

Здесь почти ничего не изменилось. Тот же мраморный пол с трещинами, через которые пробивался мох. Те же колонны, покрытые тёмными разводами от протечек. Те же обломки кресел у стены и груды прелых картонных коробок в углу. Только пыли, кажется, стало больше, и запах – сладковатый, гнилостный, – усилился. Фонарь он включил ещё на подходе, и теперь его луч разрезал темноту, выхватывая из мрака детали: люстру под потолком, давно лишившуюся плафонов, остатки регистрационной стойки, выцветший плакат на стене с надписью «Добро пожаловать в санаторий «Лесной» – добро пожаловать было написано с ошибкой.

Он постоял немного, прислушиваясь. Тишина. Только вода капала где-то в глубине здания – размеренно, с равными паузами, как метроном. Кап. Раз, два, три. Кап. Он помнил этот звук. Он слышал его в тот день, когда нашёл здесь Илларию. Тогда он не придал ему значения. Сейчас этот звук казался почти зловещим.

Он двинулся по коридору первого этажа, ведя фонарём вдоль стен. Первая комната, в которую он заглянул, была, судя по всему, бывшей палатой. Дверь отсутствовала – только петли остались на косяке, – и он вошёл внутрь. Железная кровать без матраса стояла у стены, её панцирная сетка проржавела и местами провалилась. Рядом – перевёрнутый стул с гнутыми деревянными ножками. На стене – остатки бледно-зелёных обоев с едва различимым растительным узором. На полу – осколки стекла, сухие листья, занесённые ветром через разбитое окно, и чьи-то старые, пожелтевшие газеты, которые, казалось, пролежали здесь десятилетия. Он наклонился, поднял одну – дата была неразборчива, бумага крошилась в пальцах. Он бросил её обратно и вышел.

Вторая комната оказалась процедурным кабинетом. Здесь сохранилось больше мебели – медицинский шкаф со стеклянными дверцами, внутри которого стояли ряды пожелтевших картонных коробок с надписями, выцветшими до нечитаемости. Скальпели с деревянными ручками, покрытые ржавчиной и каким-то белёсым налётом. Стеклянные банки с притёртыми пробками, в которых когда-то, наверное, хранились лекарства, а теперь темнела засохшая, потрескавшаяся масса. На стене висел старый анатомический плакат с изображением лёгких – бумага пожелтела, углы закрутились, но рисунок ещё можно было разобрать. Рядом – календарь за 1992 год, открытый на феврале. Дни были перечёркнуты крестиками до пятнадцатого числа, а дальше – пусто. Он задержал на нём взгляд на несколько секунд, потом перевёл фонарь дальше.

Третья комната была ординаторской. Письменный стол у окна, заваленный грудой бумаг. Он подошёл ближе, взял один из листков – история болезни, заполненная от руки, неразборчивым почерком. Буквы прыгали, слова сливались, но несколько он разобрал: «...рекомендовано продлить курс...», «...пациентка жалуется на головные боли...», «...наблюдается улучшение, но требуется...» – дальше неразборчиво. Он перевернул лист, взял другой – то же самое. Фамилии пациентов, даты, назначения. Он пролистал ещё несколько, надеясь найти что-то знакомое, какую-то зацепку, но бумаги были слишком старыми, слишком хаотичными. Он положил их обратно и уже собирался уходить, когда заметил в углу стола маленькую картонную папку, отличавшуюся от остальных – более новую, с яркой синей наклейкой. Он раскрыл её. Внутри лежал один-единственный лист, исписанный тем же почерком, но на полях стояла пометка, сделанная чьей-то другой рукой: «Пациентка № 14 – наблюдение продолжается». И дата – октябрь 1993 года. Он нахмурился. Что-то в этой пометке показалось ему странным, но он не мог понять, что именно. Он закрыл папку и вышел.

Четвёртая комната была подсобным помещением – узким, заставленным полками, на которых громоздились пустые склянки, ржавые инструменты, вёдра с пробитым дном, швабры с истлевшей тканью. В углу стоял сломанный инвалидный стул с продавленным сиденьем и погнутым колесом. Здесь было особенно темно – окно оказалось заколочено не только снаружи, но и изнутри, досками крест-накрест, – и свет фонаря лишь слабо освещал пыльный воздух. Пахло здесь иначе, чем в остальных комнатах, – не плесенью и карболкой, а чем-то более старым, землистым, как в погребе.

Он уже собирался повернуться и выйти, когда услышал звук.

Шорох. Позади него. В коридоре.

Он замер. Палец скользнул на выключатель фонаря, но он не стал его гасить – наоборот, направил луч в дверной проём. Сердце забилось медленными, тяжёлыми ударами. Он не дышал, прислушиваясь. Шорох повторился – тихий, едва различимый, как будто кто-то осторожно переступал с ноги на ногу по бетонному полу, стараясь не шуметь. Сухой лист хрустнул под чьей-то подошвой. Или ему показалось.

Он обернулся – резко, всем корпусом, – но в коридоре было пусто. Только его собственная тень, дрожащая в луче фонаря, металась по стенам, искажаясь в трещинах штукатурки. Он постоял, считая до десяти. Тишина. Только вода капала где-то наверху.

Он выдохнул и развернулся к выходу. И в этот момент что-то обрушилось на него сзади. Удар пришёлся по плечу – резкий, точный, от которого правая рука онемела и повисла плетью. Фонарь выпал из пальцев, покатился по бетонному полу, луч заметался по стенам. Он попытался развернуться, вскинуть левую руку для защиты, но второй удар – в затылок, глухой и расчётливый – опрокинул его в темноту. Последнее, что он увидел, был край дверного проёма, луч фонаря, замерший на стене, и чьи-то ноги в тёмных ботинках. А потом всё погасло.