Глава 5

Он шёл обратно через холмы, и каждый шаг отдавался в висках тупой, ноющей болью. Вечер уже окончательно вступил в свои права – серый, бессолнечный, размытый туманом, который снова начал наползать с реки, затягивая низины и овраги белёсой, вязкой пеленой. Ветер усилился, стал порывистым, злым, он трепал полы пальто, забирался под воротник, швырял в лицо мелкую водяную взвесь – не то дождь, не то просто сгустившийся туман. Мужчина почти не замечал этого. Мысли его были далеко – и одновременно слишком близко, слишком назойливо, слишком неприятно.

Девушка. Та самая, из санатория. Он оставил её там, на улице, на растерзание разъярённой женщине и безразличной толпе. Сказал, что не знает её. Отвернулся и ушёл, как будто она была не человеком, а досадной помехой, от которой наконец удалось избавиться. И теперь, шагая по мокрой траве под низким, давящим небом, он не мог выбросить её из головы – но вовсе не потому, что его мучила совесть. Совесть его молчала, как и всегда в подобных случаях. Ему было просто любопытно. Что с ней стало? Выкрутилась ли она? Или её всё-таки затаскали по участкам, обвинили, заперли? Или она сбежала, растворилась в этом сером городе так же внезапно, как появилась в санатории? Он не знал. И это незнание раздражало его, как незавершённое уравнение, как открытый файл, который забыли закрыть. Он привык доводить дела до конца. А это дело – с потерявшей память девицей в грязном платье – оказалось брошенным на полпути. Не по его вине. По обстоятельствам. Но всё равно неприятно.

Он перешагнул через поваленный ствол, покрытый скользким мхом, и ускорил шаг. Тропа вилась между холмами, то поднимаясь на гребень, то снова спускаясь в низины, заросшие папоротником и колючим кустарником. Туман здесь был особенно густым, он стелился по земле, цеплялся за ветки, застревал в высокой траве, и идти приходилось почти на ощупь. В какой-то момент он сбился с пути, потратил несколько минут, чтобы найти тропу снова, и выругался сквозь зубы – длинно, грязно, с наслаждением. Стало немного легче.

Лес встретил его всё той же глухой, вязкой тишиной, которая, казалось, только усилилась с наступлением вечера. Деревья стояли чёрными, неподвижными силуэтами, их кроны терялись в тумане, и только редкие капли срывались с ветвей и падали на плечи, на голову, скатывались по волосам ледяными дорожками. Он шёл, не оглядываясь по сторонам, не прислушиваясь к звукам, – просто переставлял ноги, механически, как заводная кукла. Усталость навалилась тяжёлой, свинцовой волной, придавливая к земле, путая мысли. Он хотел только одного: добраться до хижины, снять мокрое пальто, разжечь печь и забыться сном. Пустым, чёрным, без сновидений.

Поляна появилась перед ним внезапно – деревья расступились, и в серой дымке проступил знакомый силуэт: приземистый дом с просевшей крышей, заколоченными окнами и покосившимся крыльцом. Он остановился на краю леса, переводя дыхание. В хижине было темно – ни огонька в окнах, ни дыма из трубы. Он и не ждал ничего другого. Кому здесь быть? Только ему, дураку, который согласился на эту командировку, и крысам, которые, возможно, уже обжили углы.

Он пересёк поляну, ступая по мокрой, примятой траве, поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Та поддалась с привычным, неохотным скрипом, и он шагнул внутрь, в темноту.

В хижине было холодно и сыро – печь не топилась с утра, и воздух успел остыть, пропитаться запахом старого дерева и плесени. Он закрыл за собой дверь, аккуратно, без стука, и на ощупь добрался до стола. Пальцы нашарили коробок спичек – он всегда оставлял его на одном и том же месте, в левом углу, рядом с лампой, – чиркнул одной, поднёс к фитилю. Лампа зашипела, замигала, но загорелась, и по комнате разлился тусклый, желтоватый свет, отбрасывающий на стены дрожащие тени.

Он снял пальто – медленно, аккуратно, расстёгивая каждую пуговицу по очереди, как делал всегда, даже когда никто не видел. Привычка, въевшаяся в кости: вещи должны быть в порядке, одежда – висеть ровно, без складок, ботинки – стоять у печки носками к огню. Он встряхнул пальто, расправил воротник, одёрнул рукава и повесил его на спинку стула – не на гвоздь у двери, потому что там было слишком сыро, а именно на стул, ближе к будущему теплу. Затем наклонился, расшнуровал ботинки, снял их, поставил рядом с печкой, носки к огню, хотя огня ещё не было. Только после этого он позволил себе выпрямиться и оглядеть комнату.

И замер.

Что-то было не так. Не в смысле опасности – в смысле порядка. Одеяло, которое он утром оставил свёрнутым на полу у печки, теперь лежало на кровати. Сложенное. Не идеально, но явно с намерением придать ему аккуратный вид. Кружка, из которой он пил утром, стояла на столе – чистая, перевёрнутая вверх дном, как он сам обычно делал. Пол подметён – не тщательно, но заметно, что кто-то прошёлся веником, собрав сухие листья и грязь в угол. Даже дрова у печки были сложены ровнее, чем он их оставил – не идеальной поленницей, но хотя бы не вразброс.

Он нахмурился. Кто-то был здесь. Кто-то, кто знал, что он вернётся, или просто имел наглость распоряжаться в чужом жилище. Мысль о крысах отпала сразу – крысы не складывают одеяла и не моют кружки. Мысль о старухе, сдававшей дом, тоже – у неё были свои дела, и она не стала бы наводить порядок без предупреждения. Оставался только один вариант. Тот самый, о котором он думал всю дорогу.

Он повернулся к печке, собираясь разжечь огонь, и тут услышал звук. Негромкий, но отчётливый. Покашливание. Женское. У него за спиной.

Он резко обернулся, едва не опрокинув стул, и вжался спиной в стену. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, быстро и болезненно. Рука сама потянулась к карману, где лежал складной нож, – старая, рефлекторная привычка, выработанная годами работы в не самых безопасных местах.

В углу, у печки, на том самом месте, где вчера спала, свернувшись калачиком под грубым одеялом, стояла она. Та самая девушка из санатория.

Он вылупил глаза, не в силах произнести ни слова. Она выглядела иначе – не так, как утром, и уж точно не так, как вчера, когда он вывел её, грязную, дрожащую, из заброшенного здания. Волосы, всё ещё влажные, но уже не спутанные в колтуны, лежали мягкими волнами, обрамляя лицо. Кожа, очищенная от грязи и разводов, казалась ещё более бледной, почти прозрачной, с лёгким румянцем на скулах – то ли от тепла, которого здесь не было, то ли от сдерживаемых эмоций. Белая льняная рубаха, которую ей дала старуха, сидела на ней свободно, но опрятно, подчёркивая хрупкость фигуры и прямую, напряжённую осанку. Руки она скрестила на груди – не столько от холода, сколько в защитном, почти враждебном жесте. Браслет с аметистами поблёскивал на запястье в тусклом свете лампы.

Лицо её было серьёзным, почти обиженным. Губы плотно сжаты, брови чуть сведены, а в светло-голубых глазах горел тот самый холодный, спокойный огонь, который он уже видел там, на склоне, когда она ответила на его брезгливые насмешки. Она не выглядела сломленной. Не выглядела жертвой. Она выглядела как человек, который принял решение и теперь ждёт объяснений.

Она стояла в тени, у стены, и только когда он отлепился от стены и сделал шаг вперёд, свет лампы упал на неё полностью. Теперь он мог разглядеть детали, которые упустил в первый момент. Рубаха была ей великовата – рукава пришлось закатать до локтей, обнажая тонкие запястья с синяками, которые уже начали желтеть по краям. На шее, там, где вчера темнели грязные разводы, теперь кожа была чистой, и проступали бледные, едва заметные шрамы – старые, белёсые, не от недавних событий. Она явно привела себя в порядок, насколько это было возможно в условиях хижины без водопровода и зеркала: волосы расчёсаны пальцами, лицо умыто, одежда опрятна. И от этого контраст между её нынешним видом и тем, что он помнил, был ещё разительнее.

— Вы закончили пугаться? — спросила она ровно, без тени улыбки. — Или мне ещё раз кашлянуть для убедительности?

Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Слова застревали в горле, как кости. Он всё ещё не мог поверить, что она здесь. В его хижине. После того, как он бросил её на улице, отрёкся, оставил на растерзание.

— Как вы... — начал он и осёкся. Голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он прокашлялся, выпрямился, одёрнул свитер. — Как вы здесь оказались?

— Ногами, — ответила она всё тем же ровным, почти скучающим тоном. — Через лес. По тропе, которую вы мне вчера показали. У меня хорошая память на маршруты. Жаль, что на всё остальное – не очень.

Он смотрел на неё, всё ещё приходя в себя. Она не просто сбежала от той женщины – она нашла дорогу обратно через лес, в одиночку, в чужой одежде. И теперь стояла здесь, в его хижине, и смотрела на него так, будто это он опоздал к ужину.

— Вы не должны здесь находиться, — выдавил он наконец, но голос прозвучал неубедительно даже для него самого.

— О, правда? — она чуть склонила голову набок. — И где же я должна находиться? В участке? В подвале у той истерички? Или, может, обратно в санатории, на бетонном полу? У вас, я смотрю, масса идей насчёт моего местонахождения. Жаль только, что вы не потрудились озвучить их до того, как сделали вид, что меня не существует.

Он отлепился от стены и прошёл к столу, стараясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. Достал из внутреннего кармана пальто несколько сложенных листов бумаги – свои заметки, наброски отчёта, список вопросов для местных, – и аккуратно, уголок к уголку, положил их на стол, придавив сверху лампой, чтобы не разлетелись. Рядом легла тонкая картонная папка с его именем, выведенным аккуратным почерком на наклейке. Он делал это машинально, не задумываясь, – просто наводил порядок в том немногом, что мог контролировать.

Она проводила взглядом его руки, потом перевела глаза на папку. Прищурилась, читая.

— Ренар, — произнесла она медленно, будто пробуя слово на вкус. — Так вас зовут Ренар? Безумно странное имя.

Он замер. Чёрт. Он не собирался представляться. Не собирался давать ей никакой информации о себе. Но папка лежала на столе, и его имя – его настоящее имя, которое он использовал только в документах, – было написано чёрным по белому.

— Допустим, — сказал он сухо. — А вы своего имени, так-то, даже и не помните.

Она посмотрела на него – долгим, спокойным взглядом, в котором промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Отнюдь, — ответила она. — Меня зовут Иллария. Я никогда не говорила, что забыла своё имя. Просто никто не спрашивал.

Он открыл рот и снова закрыл. Она была права. Он не спрашивал. Ему было всё равно. Он дал ей носки, привёл в дом, отвёл в город – и ни разу не поинтересовался, как её зовут. Потому что не считал нужным. Потому что она была для него не человеком, а проблемой.

— Иллария, — повторил он, и имя прозвучало чуждо, непривычно. — Что ж, Иллария. Это ничего не меняет. Вы по-прежнему не должны здесь находиться.

— Я уже здесь, — сказала она, не двигаясь с места. — И, заметьте, я навела порядок. У вас было грязно. Кружка стояла немытая. Одеяло валялось на полу. Дрова – вразброс. Я подумала, что человеку, который так печётся о своём пальто и ботинках, должно быть неприятно возвращаться в свинарник.

Он перевёл взгляд на кружку, на одеяло, на дрова. Она действительно всё прибрала. Не идеально, но с явным намерением сделать его жилище более обитаемым. И это бесило его даже больше, чем её присутствие. Потому что она вторглась не только в его дом, но и в его привычки, в его порядок, в его личное пространство.

— Я не просил вас убираться, — сказал он холодно.

— А я не просила вас бросать меня посреди улицы с обвинениями в воровстве, — парировала она. — Но вы это сделали. Так что, думаю, мы квиты.

Он смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает глухое, бессильное раздражение. Она была неуязвима. Совершенно, абсолютно неуязвима для его привычных методов – холода, отстранённости, язвительности. Она отвечала ему тем же, и у неё получалось лучше. И что самое отвратительное – она больше не выглядела как жертва. Не выглядела как обуза. Она выглядела как человек, который знает себе цену. И это сбивало с толку.

— Как вы выбрались? — спросил он наконец, опускаясь на стул и устало проводя рукой по лицу. — Что сказали той женщине? Почему она вас отпустила?

Она пожала плечами.

— Я не обязана перед вами отчитываться. Вы мне никто. Даже имя ваше узнала по-случайности.

— Иллария, — повторил он с нажимом, — я не спрашиваю из праздного любопытства. Вы находитесь в доме, который я снял. За мои деньги. Я имею право знать, кто здесь ночует и как она сюда попала.

Она помолчала, разглядывая его. Потом медленно, не сводя с него глаз, прошла к столу и села на второй табурет – напротив, на безопасном расстоянии.

— Хорошо, — сказала она. — Я скажу. Но не потому, что вы имеете право. А потому, что мне скучно стоять и смотреть, как вы злитесь.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Та женщина... она была дочерью старухи, у которой я была. Той самой, что дала мне рубаху и браслет. Только старуха, по словам дочери, умерла вчера вечером. А я разговаривала с ней сегодня утром. Видела её живой. Она поила меня чаем и говорила странные вещи.

Он нахмурился.

— Этого не может быть.

— Я знаю, — ответила она спокойно. — И тем не менее. Когда дочь начала кричать и звать полицию, я просто... ушла. Пока она отвлеклась на кого-то из прохожих, я вывернулась и побежала. Она кричала мне вслед, но не погналась. Наверное, решила, что я не стою того. Или побоялась заходить в дом матери.

— А вещи? Рубаха, браслет?

— Браслет я надела сразу. Рубаху... она сама мне дала. Старуха. Я не крала. — Она подняла на него глаза. — Вы мне не верите?

Он долго смотрел на неё, прежде чем ответить. История звучала как бред. Мёртвая старуха, живая старуха, чай, подарки, побег. Но что-то в её голосе, в её прямой, неуступчивой позе подсказывало, что она не лжёт. Или, по крайней мере, верит в то, что говорит.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Но это неважно. Важно то, что вы здесь. И что вы собираетесь делать дальше?

— Остаться, — ответила она просто. — По крайней мере, на ночь. Я устала, замёрзла и не знаю, куда ещё идти. Вы – единственная зацепка, которая у меня есть. Единственный человек, который хоть как-то связан с тем, где я очнулась. Я не прошу вас помогать мне. Я просто прошу не выгонять на улицу посреди ночи. В лесу. В тумане. Без обуви.

Он посмотрел на её ноги. Она действительно была босиком. Башмаки, выданные старухой, стояли у порога – грязные, стоптанные, явно снятые сразу, как только она вошла.

Он вздохнул. День был длинным, выматывающим, полным странных встреч и ещё более странных историй. У него не было сил спорить.

— Хорошо, — сказал он, поднимаясь. — Оставайтесь. Но завтра вы уйдёте. Я не благотворительный фонд и не приют для потерявших память девиц. У меня работа. Дела. Мне некогда с вами возиться.

Она кивнула, и на губах её промелькнула тень улыбки – первой за весь вечер.

— Договорились. Спасибо, Ренар.

Он поморщился, услышав своё имя из её уст. Оно звучало непривычно, почти интимно, и это ему не нравилось.

— Не за что, — бросил он и отвернулся к печке.

Через несколько минут огонь уже гудел, и по комнате поползло живое, настоящее тепло. Он расстелил своё одеяло на кровати, лёг, не раздеваясь, и уставился в потолок. Она устроилась на полу, у печки, завернувшись в то самое одеяло, которое утром было грязным, а теперь – выстиранным и пахнущим речной водой. Тишина повисла в комнате – тяжёлая, но уже не враждебная. Скорее, задумчивая.

— Ренар, — позвала она тихо из своего угла.

— Что? — отозвался он, не поворачивая головы.

— Почему вы меня бросили? Там, на улице?

Он долго молчал, прежде чем ответить.

— Потому что вы были проблемой, — сказал он наконец. — А я не люблю проблемы.

Она ничего не ответила. Только вздохнула и повернулась на бок, лицом к печке. Через несколько минут её дыхание стало ровным и глубоким.

Он ещё долго лежал без сна, слушая треск дров и далёкий вой ветра, и думал о том, что эта девушка – Иллария – не просто проблема. Она – часть чего-то большего. Того самого, что он сюда приехал расследовать. И он пока не знал, хорошо это или плохо.